Этот старик будет жить

***

Когда в окнах напротив впервые загорается свет, Ван Ибо пятнадцать. Он зол, обижен на весь мир и готов лезть на стенку от вселенской несправедливости. Второе место кажется позорным провалом, а мамины попытки утешить и причитания за запертой дверью спальни — жестокой насмешкой. В комнате душно после жаркого дня, хоть солнце теперь почти никогда не попадает в окна: на пустыре вместо снесенного пару лет назад барака выросла новенькая семиэтажка. Втиснулась еле-еле между домами поменьше, почти не оставив просветов, так что спальня Ван Ибо оказалась в вечной тени. Раздражает неимоверно, хотя в этот конкретный момент раздражает что угодно — даже собственное глупое раздражение. Он сбрасывает куртку вместе с рюкзаком на кровать, плюхается в кресло у окна и распахивает пошире правую створку. Внутрь врывается ветер, горячий и такой же душный, как комната. В горле стоит ком. Ему хотелось бы сказать, что не дожал, не выложился на полную, только Ван Ибо знает точно, что выложился, что дальше уже некуда: все, лимит исчерпан. Он торчал часами в тренировочном зале, задыхаясь от боли в мышцах, и основную композицию заслушал до дыр, и от записей с чужих концертов рябило в глазах, но место все равно второе. Ван Ибо кажется, что это конец всего. Он просто недостаточно хорош. И никогда не будет. Мама за дверью зовет его ужинать, но Ван Ибо не двигается с места, даже не моргает, слепо уставившись в черную пустоту соседского балкона. И когда глаза пересыхают и начинают слезиться, а потянутая в самом конце выступления спина — ныть от перенапряжения, темнота напротив вдруг вспыхивает желтым огнем: в семиэтажку въезжает первый жилец. Стеклянная лоджия и современные окна в пол — то, что сквозь них вся комната видна как на ладони, архитектора, видимо, не слишком заботило. А может, он не ожидал, что его детище застройщики впихнут впритык к соседним домам. Как бы там ни было, Ван Ибо открывается отличный вид на чужую квартиру. Живи он этажом ниже, и обзор заслонил бы старый скрипучий каштан, выше — только тесный чердак, забитый ночующими там голубями. Слева живет пожилая госпожа Чжао, которая и в очках-то еле-еле ориентируется в пространстве, а справа чокнутая Мэн Цзыи, зовущая себя потомственной гадалкой — окна у нее вечно завешены черными тряпками. Так что новому соседу повезло в каком-то смысле: шпионить за ним возможность есть только у Ван Ибо, которому чужая жизнь просто до лампочки. Пусть там хоть на голове стоит, ему все равно. Сосед, однако, на голове не стоит. Он таскает из коридора коробки, о чем-то разговаривая с ласкающейся о его ноги кошкой, и улыбается так бодро, что у Ван Ибо сводит зубы в приступе неясного раздражения. Сосед не догадывается, что за ним следят: сгружает очередную коробку на пол, вытирает со лба пот, а развернувшись, чуть не наступает на кошку и отшатывается в панике, после чего врезается бедром в собственный новенький комод. Что за кретин, думает Ван Ибо. — Ван Ибо, иди сейчас же есть! — кричит мама с кухни, и голос у нее хоть и громкий, но какой-то блеклый, безжизненный. Она уже неделю возвращается домой на два часа позже обычного, и Ван Ибо никто ничего не говорит, но он знает, что у отца опять проблемы на работе. Как бы он ни старался, вот уже пять лет ему не дают повышение. Отец злится и берет сверхурочные тоннами, но сделать ничего не может, и Ван Ибо кажется, что они с отцом одинаковые, что он-то понимает прекрасно, каково это — чувствовать себя отстающим. Чертово второе место. — Ван Ибо, я иду ломать дверь! — угрожает мама откуда-то из коридора, и Ван Ибо уверен, что сил на это у нее, конечно, не хватит, но от попытки мало что остановит, так что поднимается неохотно, бросив прощальный взгляд на окно. Утомившийся, видимо, сосед сидит на голом каркасе кровати без матраса и, уставившись прямо перед собой, сжимает в ладони какую-то мятую бумажку. Кошка трется о его лодыжку, и он улыбается рассеянно, трясет головой будто мокрая собака, а потом складывает бережно бумажку в верхний ящик комода. Странный он какой-то, заключает Ван Ибо, но идет все-таки на кухню. Мама дает молча подзатыльник и кладет ему такую порцию, что и на двоих бы хватило, а Ван Ибо не жалуется и съедает все до последней рисинки. Мама только усмехается. — Я буду папины рубашки стирать, у тебя есть что-нибудь грязное? — спрашивает она после ужина, устало опираясь на холодильник с мокрой тряпкой в руке. Посуду они мыли вместе, но взглянув повнимательнее в мамино осунувшееся лицо, Ван Ибо вздыхает мрачно и качает головой. — Не стирай. — А? — Я завтра перед школой сам постираю. — Ну как же… — спорит она, но Ван Ибо перебивает. — Мам. Иди спать. — Ну ладно. Не забудь только развесить. — Иди уже. — Ну что за ребенок, мог бы и понежнее с собственной матерью. Она жалуется и причитает, пока раскладывает остатки ужина по контейнерам, а Ван Ибо молчит, очерчивая бездумно пальцем царапины на изрезанной столешнице. На маму он не смотрит и поднимает взгляд только тогда, когда теплые пальцы ложатся ласково на плечо. — Бо-бо. Не расстраивайся так из-за танцев. В следующий раз обязательно всех обойдешь. — Не называй меня так. — Почему ты такой грубый? — Спокойной ночи, мам, — отрезает Ван Ибо вместо ответа и идет прочь, останавливаясь только в дверях, чтобы добавить, — Иди спать. Не вздумай даже смотреть в сторону рубашек. За спиной раздается обреченный вздох. — Кого я воспитала? — ворчит мама себе под нос, но все же слушается. Минут через пять Ван Ибо слышит хлопок двери и приглушенные голоса родителей и, поразмыслив немного, достает неохотно домашку по истории. Пару несчастных параграфов о послевоенной Японии он мучает полчаса, то и дело отвлекаясь на все подряд, но упорно продолжает читать. А когда поднимает голову, свет в окнах напротив все так же горит, заливая ночную улицу мягким теплом. Дверь там, в чужой квартире, открывается, и Ван Ибо тут же прыскает от неожиданности, зажимая рот кулаком, потому что сосед его выходит из ванной в большом махровом халате. Влажные волосы торчат в беспорядке из-под капюшона, а сверху с макушки свисают два огромных кроличьих уха. Он поворачивается боком, роясь в какой-то коробке, и где-то в районе спины Ван Ибо видит идиотский плюшевый хвост, болтающийся лениво из стороны в сторону. Какой же все-таки кретин. Он-то думал, такие халаты носят только школьницы и великовозрастные тетушки, мечтающие о нежной любви с милым красавцем, а нет, вот он, его сосед — расхаживает по дому с дурацкими ушами и смеется радостно, когда кошка пытается их поймать. Сяо Туцзы, усмехается Ван Ибо, откладывая учебник с недочитанным параграфом в сторону. Глупый маленький кролик.

***

Когда Ван Ибо шестнадцать, в том, чтобы наблюдать за соседом напротив, как за экзотическим зверем в зоопарке, уже нет ничего странного. Каждый вечер, возвращаясь домой, он идет прямиком к окну: развести пошире занавески, придвинуть кресло вплотную к подоконнику, разложить на нем домашку и ждать терпеливо, когда вспыхнет свет в чужой спальне. Такая вот увлекательная рутина — караулить ежедневно человека, словно затаившийся в засаде снайпер. Ван Ибо не знает, как его зовут, поэтому называет Туцзы-гэ. Сколько Туцзы-гэ лет, непонятно, хоть и очевидно, что он старше — иначе не жил бы тут один, каждое утро подскакивая ни свет ни заря и объявляясь дома только поздно вечером. Скорее всего, студент. Ван Ибо видел его друзей пару раз: они заваливались обычно после рабочей недели, устраивали попойку и расходились далеко за полночь, а Ван Ибо сидел без света в продавленном кресле, поджав под себя ноги, кусал ногти и смотрел. Смотрел, как пустеют стаканы, как смеются люди. Смотрел, как Туцзы-гэ хмелеет, начиная болтать о чем-то без умолку и обниматься со всеми подряд. Смотрел, как после, раскрасневшийся и безнадежно пьяный, он валится в кровать, даже не раздеваясь и забыв выключить свет, а его коротколапая кошка укладывается неспешно под боком. Смотрел и думал: неужели это так приятно? Неужели и сам Ибо вел бы себя так, если бы напился? Верится слабо, но любопытство периодически жжет изнутри, и руки чешутся раздобыть что-нибудь покрепче. Некоторые одноклассники давно уже балуются этим, устраивая локальные вечеринки, только Ван Ибо никогда не ходит, сколько бы его ни звали. Там море малознакомых людей, с которыми, наверное, придется разговаривать, а то и — куда хуже — играть в какие-нибудь идиотские игры. И жутких историй Юй Биня с таких посиделок, от которых желудок сводит испанский стыд, он наслушался предостаточно. От алкоголя один вред, Ван Ибо знает прекрасно, но смотрит иногда на шаткую походку Туцзы-гэ, плетущегося в очередной раз на лоджию с зажигалкой в руке, и ему хочется. Хочется так же. Чтобы мягкий и расслабленный, чтобы сонная улыбка на губах и никаких загонов в голове. Чтобы как Туцзы-гэ. Или даже вместе с ним. Постоять на лоджии у распахнутого окна, выкурить вдвоем сигарету — с хрипом и кашлем, наверное, потому что курить Ван Ибо не умеет — а потом пойти внутрь, глупо хихикая и спотыкаясь о собственные ноги. Лежать рядом на смятой кровати и смотреть в потолок. Просто так смотреть. Бездумно. Туцзы-гэ правда всегда отключается за пару секунд, едва уронив голову на подушку, но Ван Ибо не расстроился бы. Он бы выключил лампу, чтобы снаружи их больше никто не заметил, накрыл бы Туцзы-гэ одеялом, натянув его повыше на острые плечи, и улегся бы рядом. Тепло и спокойно. Не надо никуда бежать и никому ничего доказывать. Так, по крайней мере, Ван Ибо представляет опьянение.

***

— С днем рождения, Ван Ибо! — выкрикивает Юань Роу, протягивая ему подарочный пакет с синим мотоциклом на боку, и смотрит выжидающе снизу вверх. Ван Ибо хмурится и забирает его с неохотой, пытаясь вспомнить, что нужно говорить в таких случаях. Юань Роу, однако, не дожидается ответа и сразу идет в наступление: как бы невзначай кладет руку на его предплечье и интересуется непринужденно: — Ты… с кем будешь праздновать? Ван Ибо тушуется. Он понятия не имеет, как разговаривать с девчонками, если только они не Сюань Лу, а смелые, настойчивые девчонки — это двойное зло, которое неизменно ввергает его в глубочайший ступор. — Ни с кем, я вообще не праздную, — выдавливает он с застывшим в неподвижности лицом и отступает назад, сбрасывая ее руку. Юань Роу не сдается. — Правда? Я тут знаю одно кафе, там большая скидка для именинников. Мы могли бы… вместе… — У меня нет времени, — отрезает Ван Ибо максимально бесстрастным голосом, не давая ей закончить, и в панике делает еще один шаг назад. — Спасибо за подарок. Он хватает Юй Биня за рукав и тащит дальше по коридору, старательно избегая смотреть Юань Роу в лицо, потому что она, наверное, расстроена. Возможно, ему стоило все же сходить с ней в кафе, только любая попытка отношений для Ван Ибо всегда заканчивается слезами, а плачущие девушки — это тройное зло, к которому жизнь его совершенно не готовила. — Ты не человек, а кусок льда, Ван Ибо. — Что я должен был сказать, если не хочу идти? — Конечно, милая Ро-Ро! Я обязательно пойду с тобой на свидание, и еще на много-много свиданий, а потом мы поженимся, ты нарожаешь мне детишек, и мы будем спорить из-за того, какие имена им дать, а потом мириться — долго и нежно, всю ночь напро… — Кхм-кхм. — Э-э-э, да. Я бы так ответил, — пожимает плечами Юй Бинь, ничуть не смутившись, и толкает дверь в столовую с ноги. — Что творишь, паршивец?! — кричит на него старая уборщица и замахивается угрожающе шваброй, но Юй Бинь успевает отскочить в последний момент. — Иди и скажи ей все это, зачем говоришь мне? — ворчит Ван Ибо, оглядываясь в поисках свободного столика. — Не, гиблый номер. Пока ты рядом, в мою сторону она даже не посмотрит. Такова судьба твоего друга! — трагично восклицает Юй Бинь. — Пока ты собираешь подарки от красоток, я могу только наблюдать из тени. Ван Ибо фыркает и не удостаивает его ответом. Он подозревает, что желающих отдать подарок было больше, но он все утро смотрел по сторонам с холодной угрозой во взгляде, так что они, скорее всего, просто не решились подойти. В личном шкафчике нашлось с десяток открыток, пестрящих обилием сердечек и его криво обработанных фоток — видимо, пропиханных туда сквозь щель между стенкой и дверцей. Кто-то даже привязал к его парте воздушные шары, чего учитель физики, бывшей у них первым уроком, совсем не оценил, заставив лопнуть их все на месте. Ван Ибо лопнул, конечно, отводя подальше от лица и морщась от громких хлопков. Юй Бинь был в восторге. И так каждый год. Ван Ибо не знает, какой паразит слил всей школе его дату рождения, но сам он этого точно не делал. Тот же Юй Бинь, как ответственное за большинство школьных сплетен лицо, по сей день остается главным подозреваемым, но от каждого обвинения бессовестно открещивается, заявляя, что сумасшедшим девчонкам никакой Юй Бинь не нужен: что хочешь разыщут, кого хочешь взломают и мертвеца из-под земли достанут, если припечет. — Ребята, сюда! Мы вам заняли места, — звенит слева голос Сюань Лу. Если бы Ван Ибо услышал один этот голос, не зная лица, он бы подумал, что его обладательнице, должно быть, лет семь. Юй Бинь говорит, что это мило, и Ван Ибо верит на слово: думать о Сюань Лу и чем-то милом в одном контексте как-то до ужаса неловко. — У меня есть мускулы, между прочим, — первое, что они с Юй Бинем слышат, когда подходят к столику. — Поздравляю, брат! Расскажи, как ты этого добился?! — радуется Юй Бинь, хлопая Чжочэна по плечу с наигранной гордостью, но тот отмахивается, как от назойливой мухи, и продолжает: — И еще я высокий. Выше Ван Ибо! — Это все не важно, А-Чэн, — качает Сюань Лу головой, — Важна аура, и еще манера себя держать. У Бо-ди она совершенно другая. — Ты старше на два месяца и смеешь называть меня Бо-ди? — хмурится Ван Ибо. — Вот видишь! — восклицает Сюань Лу с непонятным восторгом, и Чжочэн опускает плечи, очевидно, так и не врубившись, что конкретно с ним не так. Ван Ибо давно знает, что Ван Чжочэну нравится Сюань Лу, только вот ее саму, кажется, натуралы совсем не интересуют. Все, о чем она говорит — это большая и крепкая мужская любовь, а бедный Чжочэн часами выслушивает увлеченные тирады о том, что имей он парня, определенно был бы снизу. — Ты такой милашка, совсем не брутальный, — заявляет она, радостно тыкая пальцем чужую щеку, и Чжочэну остается только давить улыбку в ответ, а про себя, наверное, жестоко проклинать того мерзавца, который первым придумал яой. — Вы слышали?.. — начинает Юй Бинь, попутно разворачивая свой ланчбокс, и Ван Ибо тихо стонет, подумывая, не приложиться ли лбом об столешницу для лучшего эффекта. Юй Бинь его успешно игнорирует и шепчет заговорщическим тоном, хотя в шумной столовой нет никакого смысла понижать голос. Чертов король драмы, думает Ван Ибо. — Вы слышали? Старушка Го уходит на пенсию. — Это и так очевидно, Бинь-Бинь. Она едва передвигала ноги, ей давно пора отдохнуть. — А знаешь ли ты, Лу-Лу, кто придет ей на замену? — Сейчас, видимо, узнаю. — Узнаешь, конечно, — соглашается Юй Бинь. — Если А-Чэн покажет нам свои легендарные мускулы! — Как насчет моего легендарного кулака на твоей челюсти? — цедит Чжочэн, потирая покрасневшие тут же уши, Юй Бинь охает от мощных пинков под столом, а Сюань Лу звонко смеется. Ван Ибо ухмыляется за компанию и заглядывает тайком в пакет с мотоциклом. Шоколад, открытка и подвеска в виде головы льва. Шоколад он отдаст Чжочэну, как чемпиону по поглощению сладостей, открытка отправится в макулатуру. Подвеска, надо признать, выглядит довольно круто, только в школу ее лучше не надевать — мало ли что Юань Роу себе надумает. — Так вот, — наохавшись, продолжает Юй Бинь, — Наш новый учитель — совсем молодой, только из универа. Я сам его не видел, но дагэ говорит, что все девчонки на факультете сходили по нему с ума. — А дагэ откуда знает? — Встречал его на межфакультетских вечеринках. Как услышал имя, сразу понял, кто это. Он там у них популярный фрукт. — Тебе и имя известно? — Обижаешь. Подслушал вчера в учительской, когда забирал дневник. — Может быть, если бы ты слушал объяснения вместо того, чтобы слушать сплетни, тебе бы не пришлось забирать дневник из учительской, — фыркает Чжочэн. — Может быть, если бы ты занимался спортом вместо того, чтобы смеяться над чужими слабостями, тебе бы не пришлось сейчас скрывать ото всех свои «великолепные» мускулы, мистер Качок, — вторит ему Юй Бинь, и Чжочэн выглядит так, будто серьезно собирается влезть в драку. — Может быть, — ухмыляется Ван Ибо, перетягивая на себя внимание. — Если бы вы двое поменьше открывали рот, у вас обоих давно были бы девушки. — Как ты смеешь, сукин сын, давить на больное?! Юй Бинь кричит и возмущается, а Чжочэн притихает тут же, бросив тоскливый взгляд на Сюань Лу. — У тебя самого ведь нет девушки, — замечает та с улыбкой, но Ван Ибо только пожимает плечами и протягивает молча Чжочэну коробку с шоколадом. Если тому хватит ума, он позовет Сюань Лу на чай и вопреки советам Ван Ибо откроет наконец рот, чтобы признаться и не мучиться больше. Хотя насчет ума он не уверен, а вот смелости точно не хватит — это не какая-нибудь Юань Роу, пытавшаяся подкатить к нему уже третий раз за год. Держись, Чжочэн, думает Ван Ибо, не вслушиваясь особо в крики Юй Биня и доедая спокойно свой обед. От этих чувств одни проблемы. Из столовой они отправляются к общему стенду смотреть результаты последнего теста. — Ван Ибо-о-о! — стонет Юй Бинь на весь коридор. — Разве законно быть таким крутым? Ты снова в топе, жизнь несправедлива! Ван Ибо наступает с силой ему на ногу и пробирается поближе к стенду, щурясь в поисках знакомых иероглифов. В животе тут же скручивается гаденькое чувство разочарования: в первой строчке стоит не его имя. И во второй тоже не его. — Третье место! Ибо-гэ такой умный. — шепчутся где-то у плеча десятиклассницы. Не такой уж и умный, усмехается про себя Ван Ибо, поджимая губы и отходя к стоящему в стороне Чжочэну. Раз уж даже у придурка Цао Юйчэня балл выше моего. — Что за кислая мина? — шепчет Чжочэн на ухо, не забывая следить краем глаза за рассматривающей результаты Сюань Лу. Ван Ибо кусает ноготь на мизинце и бросает небрежно: — Тот же вопрос к тебе. — Ладно, — фыркает Чжочэн. — Забыли. И как только девчонки ведутся на твою недовольную рожу? — Ты не понимаешь, А-Чэн, — пародирует Ван Ибо, давя гиенью ухмылку. — Тут важна аура, а ты такой милашка, совсем не брутальный. Тыкнуть Чжочэна в щеку он не успевает, потому что в щеку чуть не прилетает ему самому — чужим портфелем. Он уворачивается, задыхаясь от смеха, и отчего-то чувствует себя гораздо лучше: легко и свободно. И даже отбитые потом Чжочэном ребра не портят настроения, потому что сам Ван Ибо в долгу не остается, наставив тому локтями пару дружеских синяков. Может, если у Чжочэна будет достаточно искалеченный вид, в Сюань Лу вдруг проснется жалость и она наконец обратит на него свое внимание.

***

Уже давно стемнело, и время близится к полуночи, но Ван Ибо не спится. Бессоница для него — не новость, и сколько бы маминых отваров он не вливал в себя, и как бы не ныли от переутомления конечности, мысли все равно роятся в беспорядке, не давая расслабиться, и душные, тревожные образы давят на мозг изнутри. Раньше он просто скидывал одеяло, переворачивался на спину и смотрел часами в потолок в отчаянной попытке очистить хоть немного разум и отключиться. Теперь у него есть сосед напротив. Туцзы-гэ, кажется, может уснуть где угодно. Вот и сейчас он устроился на лоджии в кресле-качалке, склонив голову на одно плечо, и сопит мирно, совершенно не заботясь о том, что спать на стеклянной лоджии в одних шортах — вообще-то, не самое мудрое решение. Может, он думает, его никто не видит? Ван Ибо видит. Скользит взглядом по взлохмаченным волосам, по худым плечам и долговязому, совсем не спортивному на вид телу, по длинным ногам и угловатым коленкам. Такой нелепый. На коленях у него дремлет кошка, свернувшись пушистым клубком, и Ван Ибо интересно даже, как она умудряется удержаться и не провалиться в щель между ними. Окно на лоджию приоткрыто, и теплый ночной ветер треплет осторожно спутанную челку. Челка слишком длинная, ее давно пора подстричь, а Туцзы-гэ отчего-то все не идет к парикмахеру. Может, слишком занят. Идиот, думает Ван Ибо. Телефон в руке пиликает уведомлением, и он открывает лениво чат. Юй Бинь, который не ложится как правило раньше двух часов, ночью обычно кидает туда мемы. На картинке старый шаблон: слева японская акита с накачанным торсом и кривой ухмылкой Ван Ибо, а справа ее жалкая сгорбленная копия с рыдающим лицом самого Юй Биня — мем явно собственного производства. 11:56 Юй Бинь Поверить не могу что я второй с конца Ван лаоши позанимайся со мной 11:58 Ван Ибо 😎 О чем можно говорить с человеком, который не знает о существовании запятых? 11:58 Юй Бинь Ван Ибо у тебя в место сердца ледяной камень (ಥ﹏ಥ) 11:59 Юй Бинь ЛуЛу~ Когда проснешься обещай что позанимаешься со своим бедным несчасным другом Ван Ибо блокирует экран и грызет заусенец на большом пальце до тех пор, пока тот не начинает кровить. Юй Биню, конечно, кажется, что третье место в параллели — это недостижимая высота, только вот это совсем не так. Для него самого это лишь еще одно доказательство собственной посредственности. Сколько Ван Ибо себя помнит, он всегда сравнивал свою жизнь с чьей-то еще. Кто выше ростом в классе, у кого в параллели лучше успеваемость и круче телефон, чьи шутки смешнее, кто популярнее, и у кого больше талантов. И иногда в собственных сравнениях он выходит победителем, только большой радости это не приносит. Зато любое поражение ощущается как катастрофа, и вина за эту катастрофу лежит исключительно на нем самом. Загвоздка в том, что поражений избежать невозможно: в любой ситуации найдется тот, кто лучше тебя знает, лучше умеет, лучше выглядит или вообще лучше во всех отношениях, и Ван Ибо осознает это разумом, но смириться с фактом не может. Ему постоянно кажется, что он какой-то неправильный. Неполноценный. А мог бы вот так, но ты не можешь, шепчет ядовито сознание. А они могут, посмотри. Ты недостаточно стараешься. И Ван Ибо старается сильнее. А по ночам пялится изможденно в потолок и не понимает, зачем ему все это нужно. Может, это просто в его характере, а может, передалось по наследству, потому что его родители такие же. А может, это и вовсе национальная черта, ведь все вокруг только и думают о том, как бы обогнать друг друга. Ван Ибо нравятся гонки, но только не такие. Эта глобальная, всеобъемлющая гонка за успехом удручает невероятно, только как с нее соскочить, Ван Ибо неизвестно. Туцзы-гэ не такой. Ван Ибо, на самом деле, толком ничего не знает о нем и вечно обзывает идиотом, но если откинуть в сторону дурачество, он представляется отчего-то таким целостным — словно дописанная века назад картина мастера, в которой нет пробелов и нет ничего лишнего. Яркий. Живой. Полный недостатков и уж точно не самый успешный, но по-странному идеальный. Полноценный. Его стройный силуэт в ярко-желтом пятне окна притягивает неизменно взгляд, и Ван Ибо давно не сдерживается: смотрит вдоволь, даже не думая скрываться. Все его страхи и нелепые мечты, все комплексы отходят моментально на второй план, стоит только заметить сквозь вечерний сумрак тепло чужой улыбки. Вот уже третий год Ван Ибо следит за человеком, имени которого не знает. Туцзы-гэ, наверное, следует сдать его в полицию или, вероятнее всего, в больницу для душевнобольных, потому что пялиться целыми днями на незнакомого мужика, с жадностью впитывая каждую деталь чужой жизни — это уже не пресловутый криминал. Это, по меньшей мере, психическое расстройство. Только вот Туцзы-гэ не подозревает даже, что у него появился маленький сталкер, и никогда не задвигает шторы, открытый миру и беззащитный, и дрыхнет на лоджии в одних шортах. А Ван Ибо пользуется, и ему даже не особо стыдно — Туцзы-гэ сам виноват, раз такой беспечный дурак. Ван Ибо сидит в кресле почти до самого рассвета, вглядываясь в сереющую постепенно улицу и пересчитывая листочки в кроне растущего под окнами каштана. Кошка в доме напротив уходит с лоджии под кровать, а Туцзы-гэ так и не просыпается, свернувшись на боку в неловкой позе. Часов в пять Ван Ибо все же отправляется в постель. Ему снится свадьба Юй Биня и Юань Роу и орда маленьких орущих Бинь-Биней, а еще снится темнота сентябрьской ночи и узкий балкон, залитый мягким оранжевым светом, на котором мирно спит человек с кошкой на руках.

***

— Ван Ибо, где твою задницу носит? — звучит из динамиков бодрый юйбиневский шепот. — Учитель уже здесь. — Бегу, — бросает в трубку Ван Ибо и ускоряется. Все три своих будильника он благополучно проспал, а мама с отцом ушли еще раньше, так что его даже некому было разбудить. В следующий раз надо ставить сразу десять — чтобы наверняка. В класс английского он влетает через четыре минуты после звонка, рванув дверь на бегу с такой силой, что она врезается с грохотом в стену. Человек, стоящий у учительского стола, вздрагивает испуганно, но голос его сквозит веселым дружелюбием: — Доброе утро! Когда Ван Ибо было шестнадцать, он был убежден, что улыбка, на самом деле — ужасно глупая вещь. Глупая и бесполезная, она только помогает скрыть лживость натуры за вежливым, жизнерадостным фасадом или, напротив, выдает с потрохами наличие эмоций, тщательно скрываемых им под маской невозмутимости. Когда Ван Ибо исполняется семнадцать, он осознает со смутным ужасом и скручивающимся от волнения желудком, что никогда в жизни не видел настоящей улыбки. И те слабые намеки, те урывки издалека, пойманные сквозь толстое стекло — они не в счет. Потому что предназначались не ему. Но этот человек стоит перед ним в ареоле утренних лучей, и улыбается так, что у Ибо дрожат коленки, и кровь стучит оглушающе в висках. Он говорит себе заторможенно: это все от бега, но не может сдвинуться с места и взгляда отвести не может тоже. — Как твое имя? — звучит вопрос, и улыбка пропадает на секунду, только чтобы вернуться с новой силой. — Все в порядке? Ты живой? — Э-э-э, — говорит многозначительно Ван Ибо под дружный смех одноклассников, а Юй Бинь, чертов предатель, орет с последней парты: — Учитель, вы его сломали! Учитель усмехается смущенно и, глядя Ван Ибо прямо в глаза, вдруг заявляет без запинки: — Я, конечно, догадывался, что красивый, но это уже чересчур. Напиши, пожалуйста, свое имя в списке и проходи на место — не весь же урок в дверях стоять. Ван Ибо отрывает адским усилием ногу от пола, делает шаг. Второй, третий, и он уже совсем рядом, протягивает руку за списком, выводит коряво свое имя, а учитель улыбается себе дальше, как будто не знает, что одним своим жестом превратил только что мозг Ван Ибо в массу расплавленного металла. — В следующий раз прошу не опаздывать, Лао-Ван, — отчитывает он шутливым тоном, опустив глаза на его фамилию. — Мое имя Сяо Чжань, и я тот несчастный, которому предстоит учить вас английскому. Надеюсь на ваше благоразумие, позаботьтесь обо мне. И снова эта улыбка со сложенными в приветственном жесте ладонями, и воодушевленные возгласы за спиной, и где-то сбоку, кажется, визжат в кулак девчонки, но Ван Ибо не оборачивается. Стоит в проходе и смотрит на учителя, не в состоянии прийти в себя, потому что его Сяо Туцзы на самом деле зовут Сяо Чжанем, и он как-то неожиданно оказывается вовсе не его Сяо Туцзы, который существует лишь в пределах маленькой теплой спальни по ту сторону окна, а вполне реальным осязаемым человеком. Когда Ван Ибо исполняется семнадцать, он понимает, что никогда в жизни не видел настоящей улыбки. И что ему, будь проклят Туцзы-гэ с его кроличьим халатом и такими же кроличьими зубами, не хочется этой улыбкой делиться. Ни с кем и ни при каких обстоятельствах. Никогда.

***