Этот старик будет жить

***

— Я дико извиняюсь, так извиняюсь! Не знаю, как так вышло, совсем Вас не заметил… Простите, простите… Утро первого рабочего дня встречает Сяо Чжаня пасмурным небом, исполинской толпой галдящих школьников и внезапным пятном обжигающего кофе на новенькой неношенной рубашке. Отсутствию солнца он рад, вдыхая полной грудью душноватый, несущий скорую грозу воздух, школьникам рад тоже. Они шныряют туда-сюда, смеются, обнимают друзей, вопят что есть мочи и пускаются в драку — они такие живые, что заряжают и Сяо Чжаня на мгновение своей неуемной энергией. Он взлетает по ступеням ко входу в главное здание, перепрыгивая сразу три за шаг, улыбается сонному усатому охраннику, и уходящей с ночной смены уборщице, и большой пожухлой пальме, грустящей в одиночестве у кулера с водой. Не отчаивайся, подруга, сегодня же тебя полью, обещает он мысленно. Как только появится время. У входа в учительскую небольшая пробка, ученики толпятся в коридоре, но не решаются шуметь, переговариваясь шепотом и уставившись на дверь так внимательно, словно при достаточной концентрации она расстает под их взглядами. — Извините, можно Вас побеспокоить? — обращается Сяо Чжань вполголоса к веселого вида старшекласснику, который гогочет громче всех, совсем, кажется, не смущаясь близостью учителей. — Что за событие? Ждем кого-то? — Ахахах, ой! Так Вас и ждем, учитель! — восторгается тот, выпучив глаза и замахав руками на своего молчаливого друга. Пара десятков голов как по команде поворачивается в его сторону. Сяо Чжань удивляется слегка, но виду не подает и проходит с улыбкой мимо: в конце концов, вряд ли ждут именно его, мало ли в старшей школе учителей. А если даже и его, то ничего такого в этом нет. Подождут и разойдутся. — В таком случае, мои поздравления! Дождались, — бросает он через плечо, дергая на себя дверь учительской, а в следующую секунду со сдавленным всхлипом шарахается назад. В нос бьет запах ванили, по груди расплывается горячее пятно, а чуть не сбивший его с ног хозяин кофе громко и жалобно причитает: — Извиняюсь, так извиняюсь! Простите, простите… — Ничего страшного, не переживайте так, — охает Сяо Чжань, отлепляя осторожно от ошпаренной кожи влажную ткань. — С кем не бывает? — Я и правда Вас не заметил, какой стыд! Идемте скорее, нужно приложить что-нибудь холодное. Сяо Чжаня хватают под локоть и тащат куда-то мимо учительской. Он идет послушно, все еще не отрывая взгляда от гигантского пятна. Надо бы спросить у госпожи Мо, умеет ли она отстирывать кофе с белых рубашек. Собственными силами Сяо Чжань тут навряд ли справится. — Что случилось? Ты видел? — слышится за спиной нестройный шепот. — Историк вылил на нового англичанина кофе. — Да ладно? Они подрались?! — Ты что, совсем дебил? Они же учителя! — Ну все, расходимся! — вклинивается в гул басовитый голос директора. Его Сяо Чжань хорошо запомнил еще на собеседовании, так что даже оборачиваться, чтобы признать, не пришлось. А ведь действительно не зря стояли, дождались-таки, думает Сяо Чжань, пряча ухмылку. Нечасто, наверное, такое представление увидишь. Как по заказу. — Извините, господин, — повторяет попугаем любитель кофе, втаскивая его в, судя по всему, туалет для персонала. — Вы новый учитель английского, да? Директор Фэн говорил что-то об этом. Простите, я совсем не так хотел поприветствовать коллегу. — Если Вы, уважаемый коллега, не перестанете извиняться, — морщится Сяо Чжань. — Мне ничего не останется, кроме как вылить на Вас в отместку остатки Вашего же кофе. Ну или броситься в ноги, умоляя прекратить. Три варианта, право выбора оставлю за Вами. Он подходит к большому зеркалу в пол и стягивает наконец успевшую уже подостыть рубашку. Грудь горит красным, но выглядит совсем не страшно — такая ерунда пройдет за неделю и следов никаких не оставит. Его коллега, кажется, другого мнения: он распахивает рот и висит у Сяо Чжаня над душой скорбным призраком. — Какой кошмар, я, наверное, покалечил Вас! Простите, изви… — Айяя, только три варианта! Выбирайте мудро, или я сейчас же встаю на колени. — Ээ… нет, пожалуй, не нужно. Я больше не буду извиняться! Простите! — лепечет тот. Сяо Чжань, усмехаясь про себя, вдруг видит в отражении, как чужой взгляд скользит мельком по его голой спине, задержавшись на секунду на пояснице. Он молчит и делает вид, что очень занят и полностью сосредоточен: подставляет рубашку под струю холодной воды; коллега молчит тоже, опустив виновато уголки рта — если и заметил шрамы, то ничем себя не выдает. Разложив аккуратно ледяную ткань на груди, Сяо Чжань вытирает пару щекотных капель, убежавших вниз по животу, и поворачивается спиной к дальней стене — подальше от любопытных глаз. — Раз уж мы уже встретились, давайте знакомиться. Сяо Чжань! Он не протягивает мокрую ладонь, вместо этого помахав ей в воздухе, но коллега и не рвется ее пожать, только кивает быстро-быстро и отвешивает даже поклон. — Очень приятно, безумно приятно! Цзы Ли, преподаватель истории. — И мне тогда приятно, — соглашается Сяо Чжань. Несмотря на странное знакомство, господин Цзы его забавляет, и с ним, скорее всего, совсем несложно сойтись. — Скажите, Лао-Цзы, нет ли у вас случайно сменной рубашки? Цзы Ли мнется какое-то время, будто не решаясь признаться. — Есть, но боюсь, Лао-Сяо, она вам не подойдет. Такой высокий… — вздыхает он и тут же добавляет, уставившись на Сяо Чжаня почти круглыми глазами. — Не то чтобы я завидую! Это… достойно восхищения. Я сперва решил со страху, что вылил свой капучино на какого-нибудь айдола. Так перепугался! — Вы меня засмущать хотите, — хохочет Сяо Чжань. — Спросите, пожалуйста, у коллег в учительской, может, у кого-то все же есть хоть какая-то одежда. Урок через пятнадцать минут, не голышом же мне на него отправляться. — Конечно, конечно! Я мигом, никуда не уходите! — Куда же я пойду в таком виде? — бормочет Сяо Чжань себе под нос, усаживается на тумбу рядом с раковиной и принимается, кряхтя, массировать занывшую ни с того ни с сего поясницу. — Лучше вам поспешить, Лао-Цзы, или этому старику чего доброго и правда придется вести свое первое занятие в чем мать родила. Вот это было бы представление, хахаха!

***

Первый урок проходит так же сумбурно, как и утро перед ним. Не успевает он толком начаться, как странный взлохмаченный парень чуть не сносит дверь в аудиторию с петель и смотрит на Сяо Чжаня так, словно тот по меньшей мере Нефритовый Император, спустившийся с небес на землю. Как будто израсходовав все силы на дикий забег до класса, внутри он еле переставляет ноги, не отрывая ни на секунду взгляда от лица Сяо Чжаня, и корябает свое имя так неразборчиво, что можно заподозрить, будто в начальной школе его забыли обучить грамотности. Может, у меня в зубах что-то застряло? — удивляется Сяо Чжань, но обижаться не спешит: мало ли что на уме у этих детишек. После этого возбужденный и без того класс взрывается хаосом голосов, который удается унять, только включив на смартфоне самый громкий крик обезьян, какой он только смог найти. — Вот на что вы сейчас похожи, — заявляет он, пряча тщательно улыбку и сдвинув брови к переносице, и добавляет поспешно, пока никто не успел рассмеяться, — На подобное к себе отношение я отвечаю тем же, поэтому еще один неподобающий звук, и все вы дружно страдаете от контрольной, влияющей на итоговый балл, а я отправляюсь в столовую кушать паровые пирожки. Успех занятия зависит в первую очередь от взаимного уважения. Уважайте окружающих — и мы с вами расстанемся друзьями, если же нет — то и я не проявлю ни капли снисхождения. Вопросы? Он мало на что надеется, проклиная мысленно полное отсутствие опыта, но тактика неожиданно срабатывает: вверх тянутся многочисленные ладошки, но тянутся относительно тихо, и даже громкий парень по имени Юй Бинь, которого Сяо Чжань повстречал еще в коридоре, не вопит и не ржет, как молодой конь, а вполне цивилизованно нашептывает что-то на ухо своему буйному опоздавшему товарищу. Товарищ его все так же смотрит на Сяо Чжаня, даже, кажется, не моргая. Его засыпают вопросами, и до английского они добираются только к середине урока. Ну что ж, в первый день простительно, думает позже Сяо Чжань, разжившийся все-таки паровыми булочками, и отхлебывает из термоса зеленый чай. Оставшиеся занятия прошли, к его облегчению, на порядок легче, и на обеденный перерыв он явился в исключительно оптимистичном настроении. — Лао-Сяо! Как ваши уроки? Цзы Ли выныривает из толпы школьников с подносом, уставленным разнообразной едой. Сяо Чжань косится на последнюю булочку, лежащую сиротливо на его собственном подносе, и фыркает. — Не без происшествий, конечно, но в целом весьма зянятно. — Я в Вас не сомневался ни секунды, Лао-Сяо. Я присяду? — Конечно. Надеюсь, и Ваш день неплохо проходит? Все-таки я лишил Вас законной дозы кофеина. — Ох… не напоминайте. Извините, кстати, еще раз, что так вышло. О чем я? А да… С теми, что повзрослее, вполне можно иметь дело, но средняя школа, Лао-Сяо — это настоящая обитель ада. Никому не советую, никому и никогда! — Правда? — не верит Сяо Чжань. — Я почему-то думал, что наоборот… Устраиваясь в школу, он все же расчитывал на кого-то помладше. И двенадцатых классов ему действительно не досталось, зато одиннадцатых — сразу четыре штуки. С ними первое время будет неловко: не так-то просто ощущать себя непоколебимым, всезнающим взрослым, когда стоишь перед толпой здоровых лбов на каких-то пять-шесть лет младше тебя самого. Цзы Ли качает головой, подцепляя поочередно еду сразу из пяти мисок. — Поверьте на слово, мне незачем вас обманывать. Хотя и среди старших попадаются индивиды… Он косится на того самого громкого Юй Биня, препирающегося прямо сейчас о чем-то с уборщицей в паре метров от их столика. Сяо Чжань поднимает голову и ловит на себе неожиданно взгляд темных, узко прищуренных глаз. Их обладатель, осознав, что его заметили, вздрагивает еле заметно и отворачивается так резко, что Сяо Чжаню остается только дивиться, как мотнувшаяся вдруг в сторону голова сумела удержаться на месте. Осторожней, Лао-Ван, думает он насмешливо, играясь с крышкой от термоса. Если будешь так дергаться, закончишь как этот старик — больной и скрипучий, как древняя ива. Ээх, поясницу тянет до сих пор — должно быть, от перемены погоды.

***

Домой Сяо Чжань собирается только часам к девяти — методической работы тут хватит на долгие месяцы вперед, и он не спешит заканчивать в попытке как можно быстрее освоиться. Да простит его Будда и скучающая дома Орешек, но уходить банально не хочется, и, увлекшись сверкой учебных пособий и материалов, он совсем не следит за временем. Когда Сяо Чжань все же выбирается на улицу, потирая впалый от голода живот, на школьном дворе гудят электричеством тусклые фонари, а где-то вдалеке белым сиянием освещают небо зарницы. Все-таки, будет гроза, думает он и видит вдруг одного из своих новоиспеченных учеников, выходящего из спортивного крыла со скейтбордом подмышкой. — Лао-Ван! — зовет Сяо Чжань и машет приветственно рукой, надеясь, что его признают в полумраке и не примут за какого-нибудь маньяка. Он собирается спросить, что Ван Ибо так поздно делает в школе, но тот, едва завидев Сяо Чжаня, подрывается и чуть ли не бегом несется к главным воротам. — Хмм. Кажется, я его чем-то оскорбил. Либо он действительно не узнал меня. Я что, такой страшный? — спрашивает Сяо Чжань у разросшегося на обочине куста магнолии и вдруг вспоминает об одинокой пальме, которую он с утра обещал полить. — Ай-яй-яй, какой я безответственный! У двери своей квартирки в итоге он оказывается лишь в десять: сначала поливает спешно пальму водой из кулера, потом забегает в круглосуточную лавку за ужином и баночкой консервов для кошки, а вернувшись, падает на кровать прямо так, не снимая куртки. До подъема остается больше восьми часов — на два больше, чем нужно. Ложиться сейчас опасно. Он мог бы поработать еще немного, приготовить на завтра обед, чтобы взять с собой, или, может, дочитать тот роман, подаренный госпожой Мо на годовщину их знакомства. Мог бы, но спина ноет нещадно, а голова наливается медленно тяжестью — он действительно утомился после долгого дня, и есть все же слабая надежда, что крепкий сон придет сразу. Кто знает, может, ему даже посчастливится выспаться: восемь часов — большая роскошь, и шанс воспользоваться ей выпадает непростительно редко. Он греет себе на ночь молоко и готовый ужин из упаковки, потом чистит зубы долго и тщательно, растягивая время. На выходе из ванной спотыкается — об уроненный кошкой рулон туалетной бумаги — и, напоровшись на металлический бок сушилки, ставит на бедре огромный синяк. — Для чего, скажи на милость, тебе понадобилась туалетная бумага? У тебя игрушек целый дом, мягкая ты задница, но кому они нужны, когда есть Сяо Чжань и его личные вещи, правда? Свой черный галстук я так и не нашел, между прочим. Признавайся, ты его сожрала? — ворчит Сяо Чжань, вырисовывая подрагивающими от усталости пальцами на коже кривую йодную сетку. Орешек вьется вокруг, совсем не мучимая угрызениями совести, и морщит недовольно нос, сунув его в баночку с йодом. В двенадцатом часу он наконец добирается до кровати, чувствуя, как опускаются сами собой веки, и дрема густой расслабляющей волной накатывает сильнее с каждой минутой. Он натягивает одеяло до самого подбородка, зарывается щекой в пахнущую персиком и шерстью подушку. На больной пояснице почти сразу ощущается горячее тепло кошачьего бока. — Спокойной ночи, — шепчет Сяо Чжань в пустоту, щелкнув выключателем. — Думаю, сегодня она и правда будет спокойной. Мне бы очень хотелось поспать подольше, так что, пожалуйста… Не снитесь мне сегодня. Ладно? Пустота молчит равнодушно, Орешек за спиной уютно сопит, и он сдается окончательно, позволяет сонливости взять верх. Глаза закрываются, тело тяжелеет, и мысленный поток постепенно иссякает, оставляя за собой лишь неясные расплывчатые образы. Последнее, что он слышит, прежде чем провалиться в сон — мерное мурлыканье кошки и еле различимый стук дождя по карнизам и стеклам балконов. Просыпается Сяо Чжань еще до рассвета. Просыпается рывками, весь в поту и со стучащим лихорадочно сердцем — от собственного надсадного крика.

***