Этот старик будет жить

— Я не понимаю!!! Ван Ибо встречается взглядом со старшеклассником, жующим лениво капусту за соседним столиком. Пожимает плечами: ну да, вот такие вот они, мои друзья, не устраивает — отвернись. Тот никак не реагирует, вытирает меланхолично рот рукавом, отпивает компот. Ван Ибо думается, что он похож на древнего недобитого зомби, которого в жизни не радуют даже мозги. Вот что делает с людьми выпускной класс. Ему самому только предстоит еще в следующем году. — Что не так с этими женщинами, мать их за ногу?! Я абсолютно — категорически — ничего не понимаю! — вопит Юй Бинь, бьется пару раз головой о столешницу и тут же добавляет виновато, — Прости, Лу-Лу. — Не переживай, мне тоже мальчики нравятся. — Да я не про то… А-а-а! — Так я не понял, тебя бросили? — интересуется вяло Чжочэн. Он завидует слишком очевидно, скисает при любом упоминании чужой любовной жизни. Ван Ибо делает вид, что не видит. Притворяется, что завидовать тут нечему. — Нет! — ревет Юй Бинь. — Или да! Я не знаю! О боги, а что если и правда бросила? Что мне делать?! — Убавь громкость, опять нам влетит из-за тебя! Чжочэн лупит его ложкой по спине, заезжает пару раз по затылку, отчего вопли становятся только интенсивнее. Ван Ибо морщится и затыкает пальцами уши. Страшно представить, каких Юй Бинь наделает детей — а он утверждал недавно, что планирует как минимум пятерых, и не важно, что по закону положено только три. Старшеклассник напротив на этот раз даже головы не поднимает, зато Цао Юйчэнь в конце зала оглядывается зачем-то, смерив их столик нарочито презрительным взглядом. Он на всех так смотрит, словно изнеженный император на ободранных крестьян, но бесит не это. Бесит то, как он пялится на Сюань Лу дольше обычного. — Не волнуйся так, Бинь-Бинь, просто поговори с ней. Я уверена, что вы обязательно помиритесь. А если и нет — все равно не страшно. Не зацикливайся на одних девушках, возможно, тебе понравится и с мужчиной. — Не понравится! — Не попробуешь — не узнаешь. — Сюань Лу, может, хватит из всех парней делать гомиков? — А-Чэн, ну что за выражения? Я же просто предложила. — Не понравится, Лу-Лу! И все остальные мне вообще до лампочки, я люблю только Ро-Ро. Что делать, что делать? Кто же теперь на пенсии будет подавать мне тапочки и мыть мою вставную челюсть? Ван Ибо округляет глаза, переглядывается с Чжочэном. Далекоидущие планы, ничего не скажешь… — Тогда приложи усилия, чтобы Юань Роу тебя простила. — Лу-Лу, сестренка… Я даже не знаю, что сделал не так! — Ты же хочешь ее вернуть? Тогда придется постараться. — Придется… Еще бы она не игнорила меня… Сюань Лу качает головой сочувственно, пока натягивает на плечи свой детсадовский рюкзак с котятами. — Простите, мальчишки, но мне пора, староста ждет. Юйчэнь вдалеке снова зыркает в ее сторону. Что ему надо? — Ну вот, даже Лу-Лу меня бросает… — Ну что ты, я за тебя болею, Бинь-Бинь! Пока! Она подмигивает, улыбается Ибо и, чмокнув Чжочэна в щеку, направляется к выходу. Ван Ибо наблюдает хмуро, как густая волна краски ползет у Чжочэна по шее, заливает неровными пятнами лицо. — Ты безнадежен, мой девственный друг, — изрекает Юй Бинь. — Закрой рот. Чжочэн прячет щеки в ладонях и оглядывается с тоской на дверь. Раньше Ван Ибо посмеялся бы вместе с Юй Бинем. Сейчас как-то не до смеха. Он хватает собственный рюкзак, запихивает внутрь пустой контейнер. — А ты куда, опять тренироваться? Фестиваль же кончился. — Нет. Мне надо… там… к Сяо-лаоши. — Опять Сяо-лаоши. Ты и так весь урок его доставал! Где наш бесстрастный король Ван, который никогда не тянет руку и профессионально играет таинственного красавчика? — Никого я не играю. — То бегал от него, теперь за ним. Признавайся, что он тебе сделал? Увел девушку? Занял денег на покер и отдавать не хочет? Или в прошлой жизни перерезал всех твоих братков, и теперь ты вынашиваешь план благородной мести? — Ну и фантазии у тебя. Больные, — ворчит Чжочэн. Ван Ибо не уверен даже, какой сценарий хуже. В каждом из них он кажется себе полным идиотом. В общем-то, как и в реальности. — Ничего не сделал. Просто… обсудить надо. Английский. — Английский обсудить, — передразнивает Юй Бинь важным тоном, но тут же охает, махая в воздухе отдавленной ногой. — Вы с этим вон девственником — два сапога пара! Чуть что — сразу насилие. — Это машинальное. При звуках твоего голоса кулаки сами собой чешутся, — сердито щурясь, объясняет Чжочэн. — Ну и оставайтесь тут, лузеры. А я ушел отвоевывать обратно мою милую Ро-Ро. Пусть я ни черта не понимаю в женщинах, уж они-то в миллион раз лучше таких волосатых горилл! — Сам ты волосатый! Юй Бинь подскакивает вихрем и, старательно вытягивая губы в трубочку, тыкается Чжочэну в щеку. — Я буду скучать, малыш А-Чэн. — Фу, блин! Иди уже отсюда! — Ты ведь все равно дашь мне списать математику? — Проваливай! — Я тоже пойду, — смеется Ван Ибо, скользит взглядом к дальней стене. Юйчэня за столиком нет, только его дружки. — Давай. А, кстати, Лу-Лу звала вечером к себе домой. Хочешь с нами? — Что в планах? BL дорамы? Чжочэн не утруждается даже ответить, только вздыхает обреченно. — Спасибо, обойдусь. — Как знаешь. Удачи с Сяо-лаоши. — Ага. Он уходит быстро, не оглядываясь. По коридору почти бежит, тормозит только в дверях библиотеки. Внутри у большого окна Сюань Лу со старостой жмутся друг к другу, склонившись над какой-то книгой. Ван Ибо слишком далеко, чтобы разглядеть содержимое, но сильно гадать не приходится — такой энтузиазм у Сюань Лу может вызвать исключительно яой. Докатились, и староста туда же… Это не имеет значения. Придурка Цао Юйчэня с его раздражающей физиономией поблизости не наблюдается, да и Сюань Лу не одна в случае чего — можно расслабиться. Прикрыть аккуратно дверь, пригладить так же аккуратно волосы и рвануть наконец к кабинету английского. О том, что занимается с Чжань-гэ после школы, Ван Ибо никому не рассказал — кроме мамы. Он подозревает, что это странно, только поделать ничего не может. Ни одной лишней деталью, даже самой незначительной, делиться не хочется, хочется оставить все себе, припрятать глубоко на полочку рядом с креслом на лоджии, махровым халатом, рядом с теплом маленькой кухни, неспешной ночной сигаретой и мурлыканьем коротколапой кошки. Чжань-гэ. Чжань-гэ. Чжань-гэ. Чжань-гэ. Звучит так естественно, словно так всегда было. Небо — это небо, мама — это мама, Чжань-гэ — это Чжань-гэ. Вслух бы звучало еще лучше, но вслух Ван Ибо пока не решился. Уж точно не в лицо. Чжань-гэ — струится нескончаемой мантрой. Хочу увидеть. Вчера утром даже взглянуть на него было стыдно. Ван Ибо проснулся, когда низкое зимнее солнце уже вовсю светило в окна, скинул с себя шерстяное одеяло. Одеяло было чужим, наволочка пахла незнакомым кондиционером, а с соседней подушки наблюдали, не моргая, два огромных медовых глаза. Он подскочил, хватаясь за взорвавшийся пульсацией висок, откатился к краю. Кошка зашипела и спрыгнула вниз. Это была кошка Сяо Чжаня. А кровать, на которой Ван Ибо спал, широкая двуспальная кровать — это была его кровать. Кровать Чжань-гэ. Одеяло Чжань-гэ. Подушка Чжань-гэ. Чжань-гэ. Который впустил без вопросов, который нянчился с ним, как с маленьким. Который спал теперь в своем кресле, свесив голову набок и поджав под себя ноги. На которого ночью на кухне Ван Ибо, кажется, вырвало. Тот самый Чжань-гэ. Замутило снова. На трезвую голову все веселье улетучилось, оставив после себя след из мутных картинок — и какими бы размытыми ни были воспоминания, одно он знал железно: так же легко и расслабленно, как Чжань-гэ, у Ибо напиться не получилось. Получилось только опозориться. Что теперь будет? Разочарованный взгляд, подчеркнуто вежливый тон, лекция о вреде алкоголя? Может, даже выгонят — без криков, цивилизованно, но с явным осуждением. Потом родителей на ковер к директору, и никаких больше внеклассных занятий. Что бы там Чжань-гэ ни говорил о том, что ему нет дела до всяких достижений, каким бы добрым ни казался, не станет же он возиться с таким безнадежным идиотом… Ван Ибо был готов ко всему. Но Чжань-гэ почему-то всего этого не сделал. Проснувшись, на Ван Ибо он едва взглянул. Улыбнулся заспанно, спросил о самочувствии. Достал из аптечки какой-то тюбик и, держась за спину, поковылял в ванную. Уже потом, позже, когда на плите закипал чайник, а кошка вилась нетерпеливо в ногах, Ван Ибо не выдержал тишины. — Сяо-лаоши. — Да, Лао-Ван? — Еще раз… Извините меня, пожалуйста. — Айя, хватит уже извиняться. Будда тебя прощает, этот старик тоже, чего еще? — Вы все утро молчите. — Не проснулся еще. И кто же виноват в том, что я плохо спал? — усмехнулся Чжань-гэ, зевая в кулак. — Я виноват, да. Так скажите что-нибудь. — А что тут скажешь? Ты и сам все понимаешь, разве нет? — Нет. Не понимаю. Почему Вы не злитесь на меня? — А ты хочешь, чтобы я разозлился? — Вы никогда… Кто бы что ни сделал… Вечно улыбаетесь. Что бы я ни сделал, что бы ни сказал. Такое чувство, что Вам все равно. — Хах, вот как. — Это правда? — Ну, не совсем. Просто не вижу смысла затеивать лишние конфликты, — он поморщился, снял чайник с огня. — Какой от этого прок? — Так значит, Вы злитесь. — Я не злюсь, Лао-Ван, но повторения вчерашнего с рук не спущу. В следующий раз извиняться будешь уже перед директором Фэном. Договорились? — Угу, — кивнул Ван Ибо, и на этом разговор был закончен. Они выпили кофе, Ван Ибо помог убраться в квартире, и даже английским удалось наконец позаниматься. Закончили ближе к обеду, но уходить ужасно не хотелось, и он предложил приготовить что-нибудь — в качестве извинения. Большого разнообразия еды в холодильнике у Чжань-гэ не обнаружилось, так что они вместе пошли на рынок за свежей рыбой и овощами, а потом вместе сидели на кухне — Ван Ибо в одолженном фартуке со Спанч Бобом, а Чжань-гэ в своем ушастом халате — и готовили вместе фаршированного карпа по маминому рецепту. Карп попался увесистый, поэтому вдвоем они в итоге осилили только половину. — Не пропадет, — заявил тогда Чжань-гэ. — Сейчас уберем в холодильник, и съем завтра в школе вместо обеда. Завтра наступило, и Ван Ибо казалось, что так будет всегда. Что теперь-то для Чжань-гэ он уж точно особенный — он один был у учителя дома, один спал в его кровати, давился его чересчур горьким кофе, гонялся за его кошкой, и только приготовленный Ибо обед тот обещал принести с собой в школу. Ему позволено так много, и даже за субботнюю пьянку в конце концов не прилетело ни одного упрека. Особенный, правда ведь? Так он думал ровно до того момента, как вошел утром в класс. Один взгляд на учительский стол, и внутри все сжалось в предвкушении, и стало так по-летнему тепло, словно он выпил залпом рюмку рисовой водки. А Чжань-гэ хоть бы что — буркнул «доброе утро» и уткнулся в журнал. Даже не улыбнулся. Ван Ибо решил не обижаться. Если Сяо Чжаню нравится играть в беспристрастного учителя, который не заводит любимчиков — ну и ладно. Но уступать без боя и отмалчиваться на занятиях он больше не станет, и наплевать, что подумают остальные. Чжань-гэ тоже может думать, что хочет, только раз уж имел неосторожность подпустить Ван Ибо так близко, пусть готовится к последствиям. Потому что за его внимание Ван Ибо будет драться, будет требовать, просить и преследовать. «Танцуй так, словно уже победил», ты ведь сам сказал, гэ? — Чем Сяо-лаоши обедал сегодня? — спрашивает он с порога. Чжань-гэ дергается, поднимает взгляд. Челка у него спуталась, воротничок снова мятый, а слева на груди темнеет засохшее пятнышко. Пальцы тоже в следах чернил — наверное, ручка потекла. Он такой нелепый, что впору посмеяться, но Ван Ибо не смеется. Лезет почти на автомате в карман, включает камеру. Щелкает один раз, второй. Жмет на видео. — Что ты?.. — Так что там с обедом? — Прости, Лао-Ван, этот старик забыл твоего карпа дома. Ты что, снимаешь? Забыл, значит? — Тогда что Сяо-лаоши ел на обед? — Съем на ужин, когда вернусь, ладно? Убери телефон. Ван Ибо ухмыляется криво, качает головой. — Что Сяо-лаоши ел на обед? Придется разозлиться, гэ, потому что иначе я не перестану. Чжань-гэ не отвечает. Вздыхает, хмурится чуть заметно. А потом, решив, наверное, сменить тактику, расплывается в улыбке. Той самой невозможной улыбке, от которой с самого первого дня Ван Ибо бросает в жар. Вот и сейчас воздух застревает на вдохе, и телефон едва не выскальзывает из дрогнувших пальцев. Сонбэ. Сонбэ, я был неправ, — плачется Чжань-гэ, сложив ладони в молебном жесте. Какого черта, разве это честно?! Ван Ибо сглатывает и стискивает руку в кулак. Хочется сбежать в душ, подставить щеки под холодную струю. Хочется разозлиться. Хочется заобнимать Чжань-гэ до синяков. Он мстит, пихает камеру в лицо, снимает в расфокусе трясущейся рукой. Макушку, кончик носа, темный прищур. Поджатые губы. Губы Чжань-гэ… — Ч-что Сяо-лаоши ел на обед? — Яблоко, я ел яблоко. Прекращай! — Это не обед. Что Сяо-лаоши ел на обед? — Я сейчас возьму тебя за ухо и отведу к директору, ему вот и задашь этот вопрос. — Директор Фэн знает, что Сяо-лаоши ел на обед? — Ван Ибо! Чжань-гэ встает неуклюже, пытается отобрать телефон. Ван Ибо уворачивается. Задыхается, давится слюной, хохочет, как самый последний кретин. Поднять ладонь с камерой наверх — очевидно, плохая идея, потому что Чжань-гэ выше, зато так близко, что Ибо чувствует запах его шапмуня, чувствует свои пальцы на худом плече, чувствует… Чжань-гэ отстраняется. — Тебе не кажется, что это уже слишком? — спрашивает он, запихивая телефон в задний карман брюк. — Пойдем-ка поболтаем с директором Фэном, уж у него-то исключительный талант вставлять на место юные мозги. — Извините, Сяо-лаоши, я больше не буду. — Конечно, не будешь! Подраишь с недельку школьные туалеты, и желание отпадет само собой, я уверен, Лао-Ван. А девайс твой я конфискую. Все-таки разозлился. Я уж думал, тебя ничто не проймет, гэ. *** Где его носило вчера? Я уже навоображал себе про очередных отморозков, избивающих людей до беспамятства. До полтретьего не спал, все равно не дождался. Все твердишь про совесть, Чжань-гэ, а у самого нету ни капельки. Эта рубашка разве не новая? Подарок? Или он шопиться ходил на ночь глядя? Интересно, что Орешек думает, когда одна остается. У кошек вообще есть мысли? Сегодня нормальный обед, или опять яблоки с леденцами? И спортом почти не занимается, неудивительно, что конечности, как у богомола. Зачем такая большая кровать, если ею даже не пользуются? Что-то его друзей давно не видно. Почему они опять вместе сели, могли бы хоть на день отлепиться друг от друга? Любитель истории, что ли? Все утро зевал, челюсть не болит? Когда зевает, у него нос морщится так глупо. Если сфоткаю, рассердится? И что за поза такая, вообще? — Бо-ди влюбился в учителя? Сюань Лу наклоняется к его уху так близко, что аромат ее клубничных духов забивает ноздри, и щепчет еле слышно, но Ван Ибо каждое слово врезается в мозг рыболовным крючком. — Что ты сказала, Лу-Лу? — влезает Юй Бинь с другой стороны, пихается плечом. Ван Ибо делает вдох, тут же еще один. Воздух в легких застывает душной массой. В актовом зале бурлит толпа. На нудную лекцию директора Фэна про криминал и гражданскую сознательность согнали, кажется, всю школу. Ван Ибо не любит толкотню, и директорские лекции не любит, но больше всего он не любит лезущих, куда не просят, девчонок. — Я думаю, наш Ван Ибо наконец-то влюбился. — Что ты такое говоришь, сестричка? Скорее дряхлая госпожа Математика признается мне в нежных чувствах, чем кто-то заставит это черствое сердечко забиться чаще. Ван Ибо выдыхает, трясет коленкой. Лохматая копна волос всплывает снова без спроса в поле зрения. Третий ряд слева, между историком и молодой англичанкой — Сяо Чжань всю лекцию спит. — Тише ты, она сидит прямо перед нами! — возмущается Чжочэн. — И что с того? На той неделе я процитировал ей «За вином» товарища Ли Бо вместо теоремы, и что ты думаешь? Зачет в кармане! Старушка не заподозрила ровным счетом ничего — глуха, как крот. Так что учись, пока я жив. Тут главное — уверенность. — Кроты слепые, а не глухие, болван. — Ладно, потише, мальчики, а то и правда услышит вас. Того и гляди, чувства всплывут наружу, — хихикает Сюань Лу, — Что будешь делать с влюбленной госпожой Математикой, а, Бинь-Бинь? — К сожалению для нее, здесь… — он размахивает руками, рисует вокруг себя воображаемые границы, — Ловить совсем нечего. Я, можно сказать, почти женатый человек. Мы с малышкой Ро-Ро уже месяц как не ссорились. С того самого раза — не разлей вода, так что готовьтесь выбирать имена племянникам. — Интересно, а у Сяо-лаоши есть жена? Или еще кто-нибудь? — Насчет жены, это вряд ли. Но, — шепчет заговорщически Юй Бинь, — Я слышал от девчонок, что у него уже целый фанклуб нарисовался. Даже Ли Джу по нему сохнет, представьте себе. — Какая Ли Джу? Это кто это? — Ну тихая такая, молчит всегда. Она в нашем с Ибо классе. — Хмм. Вот видишь, если уж даже она, то, может, и Бо-ди… Ну вот, снова ты туда смотришь! Говорю же, точно влюбился. Ван Ибо дергает взгляд вниз, скрипит зубами. — Просто не понимаю, как можно так уснуть. Чжань-гэ дремлет, ссутулив плечи, и голова на этой его тонкой шее совсем не держится, кренится вбок — на плечо Цзы-лаоши. Его, видимо, не слишком заботит, как это выглядит в глазах окружающих, а Ван Ибо думается, какой все-таки странный парадокс: порой чем лучше узнаешь человека, тем сложнее становится его понять. А понять очень хочется. И узнать тоже хочется — абсолютно все. — Опять ты за свое! — сердится тем временем Чжочэн. — Не думала, что нормальным парням неприятно, когда про них такое говорят? Сюань Лу хмурится, ерзает на стуле. — А ты не думал, что твои идиотские предрассудки давно устарели? Мы в двадцать первом веке живем, А-Чэн, как можно быть гомофобом? — Да пускай эти чудики чем угодно там занимаются, мне на них начхать. Но зачем ты человека в их ряды против воли записываешь? — Шикали на меня, шикали, а сами расшумелись, — хрюкает в кулак Юй Бинь, но никто, кроме Ван Ибо, его уже не слышит. — Ничего я не записываю, просто наблюдение сделала. Что тут такого? Не заставляю же я их сосаться, в самом деле! — Все равно, никто твоих наблюдений не просил. Скажи ей, Ибо! Ван Ибо вытирает о штанину потную ладонь. Воздуха вдруг снова не хватает. Врать не хочется, только лучше уж обниматься с восьминогим чудовищем Мэн Цзыи, чем признать вслух печальную правду. Правда в том, что он вляпался, влетел в свою первую любовь без тормозов и плана к отступлению, завяз невзаимно в человеке, которому от Ван Ибо, по сути, ничего особо не нужно. Черт его знает, что этому Чжань-гэ вообще нужно. — Все нормально, — шепчет он и смотрит снова туда, смотрит, смотрит, пока по краям зрения не начинают плясать узоры. — Что нормально? Эй, Ибо, ты слушаешь? Реально в него втюхался, что ли? Чжочэн трясет его за плечо. Ван Ибо вздрагивает, паникует на секунду. Нападение — лучшая защита, так ведь говорится? Поэтому он поворачивается и, глядя Чжочэну в глаза, проговаривает тихо и четко: — Хочешь обсудить, кто здесь в кого влюбился? — Нет, в смысле… — Я уверен, Сюань Лу интересно будет послушать. — Не смей, Ван Ибо! — Ван Чжочэн, Ван Ибо, в чем дело? — гремит на весь зал голос директора. Чжочэн краснеет моментально, уставившись себе под ноги. Их отчитывают долго и уныло, угрожают последствиями. Так же долго и уныло тянется остаток лекции. Сюань Лу обиженно дуется, скрестив руки на груди, Чжочэн продолжает хмуриться в пол, даже Юй Бинь, непривычно притихший, гоняет шарики в телефоне, а Ван Ибо все смотрит и смотрит. Он не знает, как не смотреть. Чжань-гэ проснулся и бросил даже в его сторону мимолетный взгляд, выгнув вопросительно бровь, но тут же потерял интерес. Историк, напротив, теперь оглядывается каждые полминуты и светит такой обеспокоенной миной, словно заподозрил Ибо в заговоре против человечества. Пошли вы все, — думает Ван Ибо. Хочу и смотрю, законом не запрещается. Мой Чжань-гэ. Хочу и смотрю. *** Экзамены висят штормовой тучей где-то совсем поблизости. Холода в начале января то и дело сменяются серой слякотью, бессонные ночи — сонными днями в обнимку с тетрадями, и все факты сливаются мозгом в одну бездонную сточную канаву, откуда выудить хоть что-то полезное не представляется возможным. Ван Ибо не боится экзаменов. Прямо сейчас он ничего не боится, будь то сырая метель за окном, или мамины лекции, или даже вечное второе место. Потому что кошка Чжань-гэ наконец-то дала себя погладить. Он водит пальцем по пушистому уху, кошка щурится, и Ибо щурится в ответ, не веря своему счастью. Орешек шарахалась от него, как от прокаженного, еще на прошлой неделе, а теперь вот: вьет хвостом и топчется вокруг. — Конечно, в другой раз обязательно, — обещает Сяо Чжань с кухни, — Всего хорошего. Ему звонила сестра того немого мальчишки — Ван Ибо подсмотрел имя на чужом экране, пока Чжань-гэ мыл руки в ванной. Она, кажется, хотела встретиться, но не сложилось. То-то же, злорадничает Ибо. И нечего больше звонить, мы заняты. Пока он приручает коротколапого зверя, зарывшись пальцами в плюшевый мех, Сяо Чжань готовит курицу. Каждый раз, как Ван Ибо отказывается ужинать после занятий, мама причитает и косится на него с притворной обидой, но всерьез не ругается. Его нового репетитора она и вовсе обожает, хоть и не встречала ни разу лично. «Такой воспитанный молодой человек, просто чудо!» — слушал Ван Ибо всю неделю, когда Сяо Чжань звонил маме с целью познакомиться, — «Нам так повезло, Бо-Бо, не вздумай его расстраивать». Конечно, я ведь сплю и вижу, как бы посильнее ему насолить. — Лао-Ван, кушать подано! — доносится с кухни. — И пластырь захвати, пожалуйста. Там на комоде где-то пачка. — Что случилось? Вы поранились? — Ничего, жить буду. Заусенец просто. Ван Ибо опускает взгляд на собственные искусанные пальцы в кошачьих волосах. Подрывается в ванную, дважды роняет в спешке мыло, вытирается кое-как. Заодно сует в карман антисептик, найденный на полочке за зеркалом. В спальне кошка, окончательно освоившись, лезет с мявом под ноги, он нагибается, гладит ее напоследок рукавом, чтобы не пачкать руки, и идет к комоду. Только вот пластыря на комоде нет. Резная ваза с сухоцветами, внушительная стопка книг и пахнущая яблоком свеча — и больше ничего, Ван Ибо проверяет дважды. Отодвигает даже комод от стены, тут же чихнув от взлетевшей вверх пыли. За комодом находится скомканная пачка сигарет, он дергается было ее поднять, но все же оставляет как есть на случай, если так и задумано. — Ты чего застрял, все нормально? — кричит Чжань-гэ. — Я сейчас! Может быть, он сунул пластырь в ящик и забыл. Судя по тому, что Ибо наблюдал из окна, в нижних Чжань-гэ хранит одежду и белье, а вот в верхние два скидывает всякую всячину. Ван Ибо дергает левый, находит еще сигареты, тюбики с краской, кисти и кошачьи игрушки. Правый ящик забит под завязку какими-то бумагами. Схватив уже без особой надежды лежавший сверху фотоальбом со щенком на обложке, Ван Ибо заглядывает вглубь и видит вдруг измятый, сложенный вчетверо лист, который спрятался сиротливо в самом углу и кажется отчего-то крайне знакомым. Пальцы тянутся осторожно, он оглядывается быстро на дверь, и Ибо знает прекрасно, что подглядывать нехорошо, только за Чжань-гэ он подглядывал так долго, что теперь не уверен, как остановиться. В голове только крутятся редкие вечера, когда тот сидел на краю кровати в одиночестве, опустив голову, так что челка закрывала лицо, и в руках у него белым пятном дрожала бумажка. Эта бумажка. Прочитать Ван Ибо успевает только первые пару строк. — Что это? — звучит из-за плеча голос Сяо Чжаня, такой резкий, что на долю секунды замирает сердце. — М? — Что у тебя в руках? — А, это. Извините, я пластырь искал, а тут… — И как, нашел? — Чжань-гэ говорит спокойно, но лицо его, обычно необычайно выразительное, сейчас кажется деревянной маской. — Нет. Он молча протягивает ладонь. Ван Ибо не сразу понимает, что за листком. — Иди домой, Лао-Ван. — Почему? — Я заверну тебе курицы, поделишься с родителями. — Почему? Чжань-гэ на него не смотрит. Он складывает листок обратно в ящик, прикрывает бережно фотоальбомом. Выуживает из-под книжной стопки злосчастную упаковку пластырей, сплющенную под давлением в плоскую картонку. Крови не много, но Ван Ибо все равно пугается, вспомнив невольно, как нашел учителя под деревом, несчастного и еле живого. Он сжимает в кармане баночку с антисептиком, кусает до боли губу. — Простите, Сяо-лаоши, я не специально. Чжань-гэ обходит его осторожно, чуть отклонившись в сторону, спотыкается в дверях о кошку, приседает неловко, чтобы ее успокоить. — Айя, неуклюжий старикан! Не обижайся, кисонька, завтра куплю тебе вкусняшку. Кошка тарахтит, словно мото-двигатель, довольная вниманием, а Ван Ибо топчется рядом. — Давайте заниматься, Сяо-лаоши. Математика — первый экзамен, а я там одну задачу не понимаю. Помогите, пожалуйста. Сяо-лаоши… — В другой раз. Чжань-гэ на него не смотрит. Баночка в кулаке сжимается, кажется, вот-вот лопнет. Так и тянет вдарить по чертовому комоду с ноги. В чем он виноват: в том, что пытался помочь? Что наткнулся случайно на какую-то жалкую бумажку? — Почему? — Потому что сейчас я не очень хочу с тобой разговаривать, Лао-Ван. Мы обязательно это обсудим, но в следующий раз. Он встает с корточек, порывается сбежать в коридор. Ван Ибо не дает — дверной проем слишком узкий, чтобы протиснуться мимо. — Обсудим сейчас. — Нет. — Почему? — Ван Ибо, имей совесть! Чжань-гэ отпихивает его все же в сторону, Ибо не сопротивляется, утыкается лбом в стенку. Через пару минут в руки ему суют пакет с контейнером. Из пакета пахнет густо тушеной курицей и перцем. Глаза жжет. «Я думаю о тебе каждую минуту» — выпаливает он, — О ком это? Для кого это письмо? Чжань-гэ вздрагивает с такой силой, что Ван Ибо отшатывается обратно к стене. — Ты прочитал? Конечно, прочитал, что еще, по-Вашему, делают с письмами? — Только начало. Первые строчки. Чжань-гэ кивает, но деревянная маска наконец трескается, опадает осколками. Из-под нее выплескивается, продирается сквозь самоконтроль что-то невнятное, но такое глубокое, что Ван Ибо вжимается невольно в стенку. Вспоминает снова тот день, когда они ездили в больницу. Такой Сяо Чжань его пугает. — Сяо-лаоши, правда, простите меня. Я не хотел Вас разозлить, не думал, что это что-то важное. Простите. — Еще один любитель поизвиняться, — ворчит тот, снова отводя взгляд, — Ты все же иди домой, Лао-Ван. Я сегодня устал. — Простите. — И подумай на досуге, как бы тебе понравилось, если бы все, кому не лень, трогали без спроса твои вещи. — Я больше не буду. — Иди. Протянув ему рюкзак, Чжань-гэ отпирает замок, практически выталкивает его из квартиры, а глаз так и не поднимает. Хлопает дверь. Ван Ибо стоит еще минут пять, гипнотизируя дверной глазок, вслушивается в приглушенные звуки по ту сторону. В одной руке пакет с курицей, в другой так и остался зажат учительский антисептик. Он раздумывает, не надо ли позвониться, чтобы вернуть, только есть опасения, что Сяо Чжань не откроет. Ван Ибо кажется, это последняя капля. В носу и так щиплет, и глаза сдавливает где-то под веками. Он отходит на пару шагов, пинает со всей дури мусоропровод. Из открывшегося в этот момент лифта на него зыркает пугливо соседская старушка. — А ну брысь, у меня баллончик есть перцовый! — угрожает она, — Повадились тут шастать, недоросли проклятые! Ван Ибо шмыгает носом и бежит. *** В волосах лед, и щеки горят, истерзанные колючим ветром, но больше у Ибо печет в груди. Он не знает, что это тлеет, горькое и неуемное. В одно мгновение кажется, что зол, а в следующее стыдно, потом обидно, и тянет что-нибудь сломать. На свой этаж Ван Ибо взлетает почти не глядя, так что еле удерживается, чтобы не скатиться кубарем вниз от толчка в плечо. — Что за черт? — плюется он сердито. Большие глаза в круглых рамках очков моргают быстро-быстро, испуганное «извини» он еле различает за топотом толстых подошв. Девчонка уносится вниз, вцепившись в собственный шарф, а Ван Ибо смотрит отупело вслед. С волос по щеке течет холодная капля. Он трет ладонью чересчур сильно, откидывает пряди с лица. Доходит вдруг, что это вообще-то его одноклассница. Как там ее? Ли Джу? Та самая, которая, со слов Юй Биня, сохнет по учителю английского. — Ну и чего завис там, призрака увидел? Не волнуйся, глупый Ван Ибо, ты мертвецов нисколько не заботишь. Есть в смерти занятия поважнее, чем шугать неразумных детишек. В ноздри пробирается приторный запах ванильных сигарет. — Мэн Цзыи, — цедит Ибо, разворачивается рывком. — Это я, — соглашается та, делает затяжку. Ее губы — ярко-красные — будто вымазаны в крови, кажется, что и дым, летящий плавной струйкой в его сторону, тоже должен быть кровавым. — Ли Джу… Она ведь к тебе приходила? — Допустим. — Зачем? — Не твоего ума дело, — ухмыляется, косит взглядом в экран смартфона, — Уже ночь на дворе, малышам пора в кроватку. — Ну и пошла ты. Ван Ибо топает мимо, отмахиваясь от сладкого дыма, лезет за ключом. — Ну и пойду, — слышится с площадки, когда он запирает за собой дверь. Чокнутая сатанистка. Ботинки летят вразброс, он стягивает куртку, дергая с силой рукава, трет ушибленный об угол шкафа локоть. Правое веко дергается бесконтрольно. Ибо не понимает, что сделал не так. Подумаешь, в ящике порылся. Ни одна дурацкая выходка до сегодняшнего дня такого эффекта не вызывала. И все бы ничего, учитель уступчивый, Ван Ибо извинится еще раз — сотню раз, тысячу — если понадобится, и он отойдет. Вот только… Если уж даже подобную глупость Сяо Чжань воспринял в штыки, чего тогда ждать, когда он узнает про его тайное маленькое хобби? Ван Ибо сует ноги в тапочки, трет рукавом мокрую челку и плетется на кухню. Мама с папой смотрят за чаем новости. «Тело было обнаружено в густых зарослях за зданием автовокзала». — Бо-бо, ты сегодня пораньше? — Угу. Я Ван Ибо. Сами мне это имя дали. «Сотрудники Следственного комитета продолжают работать на месте преступления». — Не ворчи. Как занятие прошло? — Нормально. Это вам. Он ставит контейнер с курицей на стол. Мама рассыпается в благодарностях, обещает напечь Сяо Чжаню пряников на Новый год. Папа потирает радостно ладони. «По предварительным данным, целью рискуют стать молодые люди и дети старшего школьного возраста». Ван Ибо лезет в шкафчик, замирает с тарелкой в руке. Обиду заедать всегда приятно, и от пряного запаха урчит призывно в животе, но он пихает тарелку со звоном обратно. Чисто из принципа. Чертов Чжань-гэ, что он там делает сейчас? Ибо так и тянет к окну. — Ты не будешь, сынок? — Я уже поел. «Жителей района призываем быть бдительными и о любых подозрительных предметах и личностях незамедлительно сообщать в полицию». — Сын, может, я буду тебя забирать по вечерам? — смотрит на него отец, заедая курицу песочным печеньем, — Тут вон маньяк какой-то объявился. — Пап, ну что я, девчонка? — А этим больным без разницы, что ты за птица. Нож под ребра, и дело с концом. «К другим новостям…» — Не надо. — Бо-бо… — причитает мама, но он перебивает. — Я буду осторожней ходить. И убегу, если что. — Как знаешь, — отец кивает устало, берется за пульт. На кухне повисает тишина. — Как себя чувствуешь? Мама вглядывается ему в лицо, тянет руку ко лбу. Ван Ибо отшатывается, как от удара. — Нормально. Я спать. — Бо-бо, ты какой-то бледный. Что случилось? — Нормально все, сказал же! — Ван Ибо, на мать не кричи! — Прости, — говорит он тише, пятится на выход, — Экзамены скоро, волнуюсь. — Это не повод голос повышать! Совсем от рук отбился. — Ну ладно, милый, не ругайся. Дети сейчас совсем замученные, сплошной стресс… — А у кого не стресс? Будешь так разговаривать, мотоцикл заберу, — слышит Ибо уже в коридоре. В комнате бардак: весь пол в детальках лего, столешница под завалом тетрадей и гора одежды в углу. Мама не отчитала, значит, не заходила сегодня. Нужно убираться, пока не спалили, а еще нужно, наверное, посидеть над задачей, которую он не понял, раз уж учитель его кинул. Можно написать Сюань Лу. У Чжочэна лучше с математикой, но он на Ибо обижен и разговаривать напрямую отказывается. Можно забить, прокачать уровень в игре вместе с Юй Бинем. Или лечь пораньше. Ван Ибо идет к окну. Снегопад усилился, за зыбкой стеной почти ничего не разглядишь, и ветви каштана беснуются, словно живые, хлестают друг друга, подгоняемые ветром. В квартире напротив свернулась черным драконом темнота, ни пятнышка ночника, ни отблеска света из кухни. Ван Ибо сползает в кресло, прижимает колени к груди. Метель ревет, хлестает ледяными лапами стекло, но Сяо Чжаню, думается, нет дела ни до метели, ни до Ибо. Сяо Чжань уже спит.