Этот старик будет жить

***

Вечерняя улица гудит. Переливается огнями, мельтешит, звенит какофонией автомобильных гудков и людских голосов, поет отголосками случайных мелодий. Время близится к девяти, но она и не думает утихать, нарядная и живая. Сяо Чжань не прислушивается особо, плывет по течению в толпе пятничных гуляк, а все уличное разнообразие сливается в монотонный, успокаивающий шум. Снег кружится между красных фонарей на балконе какой-то кафешки, оседает на резные перила и на мокрый асфальт. Сейчас бы кисть в руки или карандаш хотя бы, но посреди тротуара таким не занимаются. Придется потом по памяти. — Эй! Сяо-лаоши! Сяо Чжань подскакивает, чуть не выронив из рук пакетик с горячей лапшой и вонтонами. Оглядывается назад, пробегаясь по лицам прохожих, и в розовом свете цветочной вывески замечает долговязый силуэт. — А, это ты, Лао-Ван. Боги, ну что за внезапный парень… Плакал бы сейчас мой ужин. — Подождите… меня… — Жду-жду, куда ж я денусь? Ты чего, от самой школы так мчался? — Нет, я… фух… шел домой и… увидел Вас. Ван Ибо ковыляет к нему, пытаясь отдышаться, с красным от бега лицом, и в растрепавшихся кудрях блестят крупные снежинки. Концы его небесно-голубого шарфа танцуют на ветру. Тянет отчего-то рассмеяться. Взлохматить волосы на макушке, потрепать за мягкую щеку как пушистого щенка, но Сяо Чжань себя одергивает. Излишний физический контакт с учениками — не самая лучшая идея, особенно с такими взрослыми. Это для него все школьники — маленькие сестренки и братишки, а вот как Ван Ибо отреагирует, предугадать невозможно. Оскорбится еще. — Ну пойдем вместе тогда, раз уж встретились. Все равно в одну сторону, — решает он. Прячет в карман замерзшие пальцы. — Мм. Только… у меня учебника с собой нет. — А он тебе и не нужен. Главное — желание учиться. И позитивный настрой! Присутствует? — Ээ… Ну да. — Ну и ладненько. Ты ужинал? — Нет, я с тренировки, — бубнит Ван Ибо и, думая, что Сяо Чжань отвернулся, начинает водить хаотично по волосам в попытке, видимо, их пригладить. Сяо Чжань улыбается его отражению в витрине. — Айяя… Повезло тебе, что я купил две порции! Он поднимает руку и машет нарочито пакетом у того под самым носом. Хочешь, Лао-Ван? Из пакета пахнет дразняще пряным бульоном, только Ван Ибо корчит привычно свою мрачно-равнодушную мину, так что и не догадаешься, что там у него на уме. Ну вот, снова ледяной принц нарисовался. А был только что таким милашкой. — Сяо-лаоши… Может, я все-таки буду Вам платить? — Опять ты за свое. Не говори ерунды, этот старик не возьмет с тебя денег. — Нельзя же так просто… — Ван Ибо вздыхает раздраженно, щурит глаза. — А если весь наш класс попросит помощи, с них тоже не возьмете? — Помогу, кому эта помощь действительно нужна. И зарплата моя вполне меня устраивает, так что нет — не вижу смысла отнимать у детей. — Так нельзя. Вы слишком мягкий. — Что можно, а что нельзя, Лао-Ван, позволь мне решать самому. С каких это пор ты заделался моим начальником? — Потому что Вы… Ван Ибо фыркает и кусает ожесточенно ноготь. Сяо Чжань смотрит, как цепляются за его ресницы пушистые снежинки, как ложатся белой пудрой на сведенные вместе брови. — Не хмурься. Я пока и не думал вообще репетиторством заниматься. Так что с тобой у нас, считай, уникальный случай. — Мм. — Такой расклад тебя устраивает? — Угу. Сяо Чжань вздыхает, перекладывает в другую руку пакет с лапшой. Снег усиливается, так что приходится стряхивать мокрые комья с собственных волос. Ван Ибо молчит. — Все еще дуешься? — Сяо-лаоши — плохой учитель. — А? Это еще почему? — Слишком идеальный. — С логикой у Лао-Вана проблемы, да? — Сяо-лаоши умный. Сяо-лаоши добрый. И красивый — прямо как айдол… — Заканчивай… Ничего-то ты не понимаешь, наивный Ван Ибо. Откуда ж взяться идеальным людям? Ты ведь и сам притворяться любитель, только неумелый еще. А меня так до сих пор и не раскусил. — А еще… Добавить Ван Ибо ничего не удается. Потому что в следующее мгновение юркая тень мелькает на краю зрения и врезается Сяо Чжаню в живот. Он глядит вниз, прижимая пакет к груди, и видит помпон на вязаной шапке, курносый, краснеющий от мороза нос и маленькие ладошки, цепляющиеся за карманы его пальто. — А-Юн! Вернись сейчас же! — доносится из толпы женский голос. — Сяо-лаоши… Это кто? — Не знаю, — шепчет рассеянно Сяо Чжань. Он, конечно, не противник обнимашек, но если всякие Лао-Ваны, дети на улице и еще Будда знает кто продолжат бросаться на него с таким ожесточением, без травм точно не обойтись. Вероятнее всего, с его стороны. — А-Юн, куда ты совсем один?! Тут дорога же… Ой! — едва подоспевшая девушка замирает удивленно, заметив, что тот самый беглец по имени А-Юн липнет осьминогом к незнакомому мужчине. Сяо Чжаню, по крайней мере, кажется, что они не знакомы. — А-Юн, ты чего? Отпусти дядю! Пожалуйста, извините, господин. Он никогда так себя не ведет. Не понимаю, что такое… Она тянет ребенка за плечо, но тот вцепляется намертво в мягкую ткань пальто и утыкается носом Сяо Чжаню в живот. Девушка ойкает сердито. — Прекрати сейчас же, это очень невежливо! — Пустяки, все нормально. Мне вот тоже внезапно захотелось пообниматься. — Могли бы попросить, раз уж так хочется, — бурчит рядом Ван Ибо. Сяо Чжань улыбается и впихивает ему пакет с лапшой. — А-Юн, мы этого дядю не знаем. Он с работы идет, устал, наверное, и хочет кушать. И нам тоже домой пора. А-Юн на уговоры не поддается, только чуть поднимает голову и глядит с каким-то угрюмым подозрением, будто стоит Сяо Чжаню и правда проголодаться или, боже упаси, захотеть домой, то никому здесь не поздоровится. Его мордашка при этом напоминает до смешного сильно Ван Ибо: темным взглядом исподлобья, сжатыми плотно губами и пухлыми белыми щеками. И еще… напоминает немного её. Тот же хрупкий, болезненный вид, словно птичка без крыльев. Маленькая упрямая птичка. Так просто от тебя, похоже, не отвертишься, да? Эх, вонтоны остынут, разогревать придется. — Ничего, — вздыхает он. — Давайте знакомиться. Меня Сяо Чжань зовут. А ты кто будешь? — Господин, это… Чжу Юн. Он хороший мальчик и старших всегда уважает, только… Не знаю, что с ним сегодня, но… Он не… не разговаривает. — Не разговаривает сегодня? — Нет. Вообще не разговаривает, н-никогда, — девушка запинается немного, опустив взгляд, гладит ласково А-Юна по шапке. — С четырех лет и десяти слов не сказал, молчит только. — Вот как… Что же такое случилось, приятель? — Сяо-лаоши, может, Вы его… отцепите как-нибудь? У нас занятие. — Не спеши, Лао-Ван, а не то успеешь ненароком. Разберемся и пойдем. — Ну и где тут логика? — ворчит под нос Ван Ибо, но Сяо Чжань не отвечает. Он приседает на корточки осторожно, но настойчиво, так что мальчику приходится отпустить на секунду его бедное пальто, только чтобы схватиться сразу же за воротник. Они смотрят друг на друга какое-то время, и А-Юн почти не моргает, так что глаза у него начинают слезиться от холода. — Знаешь меня? — шепчет Сяо Чжань. Тишина в ответ. — Кивни, если знаешь. Пауза, еле заметный кивок. Что ж, это прогресс. Его учеником мальчик быть не может — своих учеников Сяо Чжань успел уже запомнить в лицо. Из всех родственников, что у него остались, он встречал только двоюродного дедушку, у которого не водится внуков. И кроме как в школе, с детьми Сяо Чжань больше нигде не пересекается. Приснился я ему, что ли? — Мы в одну школу ходим? — единственный правдоподобный вариант, но девушка, топчущаяся неловко сбоку, вставляет тихо: — А-Юн не ходит на занятия, господин, он на домашнем обучении. А Вы что, учитель? — Да, я… — Может, он просто врет? — говорит Ван Ибо, и когда Сяо Чжань поднимает взгляд, на лице у того проскальзывает очевидное раздражение, — Дети же придумывают всякое. — Нет-нет, молодой человек, А-Юн ни за что не стал бы так делать! Он хороший ребенок. — Как понять тогда, если он молчит? Действительно, как тут поймешь? Он собирается уже сдаться и начать отступление, готовый пожертвовать даже остывающим ужином при крайней необходимости, но в голову приходит неожиданно мысль. Пугающая мысль. — Лао-Чжу, ты меня по лицу узнал? А-Юн поджимает слегка губы, но не кивает. — Значит, по голосу? Торчащая из-под шапки челка дергается, оттого что голова опускается резко вниз, но влажные глаза возвращаются моментально к лицу Сяо Чжаня. Он не сразу понимает даже, что это был положительный ответ. — Мы с тобой… ночью встретились, наверное? В парке? Еще один быстрый кивок. Сердце в груди ускоряется, и Сяо Чжань хватается инстинктивно за то место, где заживает треснувшее ребро. А-Юн смотрит, не отрываясь. — Как это ночью? — удивляется девушка, но тут же начинает причитать, — Чжу Юн, ты опять выбегал на улицу без спроса?! Сколько мне еще твердить, что тебе нельзя гулять одному, тем более в темноте! Это опасно! — А говорили, что «хороший мальчик», — усмехается Ван Ибо, но Сяо Чжань касается предупреждающе его руки и, дождавшись тишины, обращается к девушке: — Госпожа, в прошлом месяце не было ли у Лао-Чжу каких-нибудь травм? Она хмурится, потом охает и хватается испуганно за детское плечо. — Я думала, он с дерева упал! Что-то случилось? А-Юн, что с тобой было?! А-Юн хмурится тоже, вытягивает губы и сдувает большую снежинку у Сяо Чжаня с носа. Девушка всхлипывает, приседает на корточки, пытаясь его обнять. Где-то сбоку Ван Ибо фыркает недовольно. Отходит на пару шагов, пинает фонарный столб. Вокруг начинают собираться любопытные прохожие. Да уж, вот это спектакль на ночь глядя… Этот старик никогда не выспится, жалуется сам себе Сяо Чжань. Вспоминать и, тем более, объяснять, что случилось с ребенком, как-то не очень хочется. Даже лапши уже не хочется. Но надо. Добрые полчаса, усевшись на лавочке с А-Юном на коленях и отмахиваясь от теряющего терпение Ван Ибо, Сяо Чжань рассказывает о своих ночных приключениях в темном сквере. Сначала просто рассказывает, поглядывая за тем, чтобы А-Юн не испугался, но тот сидит спокойно и играет с пуговицей на его пальто. Потом утешает расплакавшуюся девушку, которая, как оказалось, приходится тому старшей сестрой. Потом читает ей лекцию о том, как важно хорошенько приглядывать за младшими братьями, потом выслушивает слезливую тираду о том, как трудно приходится многодетной семье без отца, и когда утихают последние всхлипы, а мышцы в ногах начинают неметь, Ван Ибо срывается. — Сяо-лаоши! Вставайте, нам пора. — Нам пора? — переспрашивает Сяо Чжань. Голова тяжелая, спина ноет, и желудок давно сжимается от голода, но А-Юн жмется к груди, как большая прилипчивая грелка, и выводит маленькими пальчиками узоры на его ладони, и сдвинуться с места никак не получается. На душе тошно отчего-то. Она тоже любила так делать. — Все, пора. Вставайте, мы уходим. Сяо Чжань кивает. Мальчик хватается обеспокоенно за его руку, не желая отпускать. — Пойдем, А-Юн, нас там мама заждалась. Извините, господа, что отняли у Вас время. — Давай, приятель, а не то этот старик уснет прямо тут, на лавочке. Он пытается поставить А-Юна на ноги, но тот цепляется обеими руками за его шею, как маленькая обезьянка. — Ну чего ты, Лао-Чжу, мы же не навсегда прощаемся. Сейчас уже поздно, Чжань-гэ нужно отдохнуть немного, но мы еще непременно погуляем вместе. Я дам сестренке свой номер, а ты звони, как будешь свободен, и зови меня в гости. Договорились? А-Юн дуется обиженно, но все же кивает и, уткнувшись ему в ухо, шевелит чуть заметно губами. «Гэгэ» — кажется Сяо Чжаню. А она всегда стеснялась так говорить. Он сгружает мальчика на землю, и дышать становится чуть легче. Берет протянутый девушкой телефон, делая вид, что не заметил её краснеющих щек и сердитого цоканья со стороны Ван Ибо. Не ревнуй, Лао-Ван, у тебя и так целая школа поклонниц, на что тебе сдалась еще одна? — Большое Вам спасибо, Лао-Сяо! Вы такой хороший человек, не знаю, что бы мы делали без Вас. Обязательно заходите к нам на обед, мама будет очень рада! А-Юна удается наконец отлепить окончательно, телефон возвращается к хозяйке, и Сяо Чжань улыбается, собираясь поклониться на прощание, но чувствует хватку на левом локте. Приходится срочно переставлять ноги, чтобы не полететь носом в асфальт. — Ван Ибо, что за рукоприкладство? — возмущается он и, оглянувшись, машет А-Юну рукой, но Ван Ибо замедляться даже не думает, только тащит упрямо за собой. — Вы бы так до утра там застряли. — Мы ведь даже не попрощались. — И так сойдет. — Вовсе не… — Я устал. — Ладно, я виноват… — вздыхает Сяо Чжань, прекращая попытки освободиться. — Прости, Лао-Ван, знаю, что обещал, но сегодня мы, пожалуй, уже не успеем нормально позаниматься. Просто этот ребенок… Не мог же я его бросить. — Я же говорил, Вы слишком мягкий. — Не сердись. Как насчет холодной лапши на ужин в качестве извинений? — … — Лао-Вааан… — Мм. — Поужинай со мной. — … — Клянусь бородой старика Конфуция, это очень вкусная лапша. И вонтоны еще есть… Соглашайся! Ван Ибо не отвечает, даже не смотрит в его сторону, но в тусклом свете фонаря заметно, как горят алым кончики ушей и дергается едва ощутимо кадык. Засмущался, — думает Сяо Чжань. Потирает ледяными пальцами тяжелые веки. Встреча эта, хоть и была недолгой, вымотала его покруче целого рабочего дня. — Да. — Чего «да»? — Ужин. — Ааа, все-таки согласен? Так и быть, поделюсь с тобой. Только отпусти уже и притормози немного, танковый командир. Или ты знаешь дорогу к моему дому? Ван Ибо замирает, уставившись на него широко раскрытыми глазами. Темный взгляд высматривает что-то в лице Сяо Чжаня, потом мечется вниз и в сторону, потом снова наверх. Ладонь, сжимавшая его локоть, дергается, прячется в карман спортивных брюк. — Нет. Не знаю. Просто наугад шел. Что за реакция такая, Лао-Ван? — Ну, значит, теперь я предводитель. Идем, тут недалеко уже. До квартиры они добираются только к половине одиннадцатого. Снег так и валит, хоть и тает на подлете к земле, так что на пороге Сяо Чжань стоит замерзший и с мокрыми до самых корней волосами. Госпожа Мо ведь дарила ему шапку на прошлый Новый Год, надо бы поискать. Он вставляет в скважину ключ, трясет головой, пуская во все стороны холодные капли. Ван Ибо за его спиной, кажется, хрюкает в кулак. Дома тепло и, слава богам, относительно чисто — пришлось специально встать пораньше, чтобы скрыть следы накопившегося за неделю бардака. Едва в коридоре загорается свет, из спальни вылетает Орешек. Встречает громким мявом, но, завидев незваного гостя, с недоверием пятится назад. — Не бойся, кисонька, он не бешеный, — говорит Сяо Чжань, стаскивает тяжелое от влаги пальто. У Орешек к нему, судя по всему, доверия нет: уши дергаются раздраженно, и пушистый хвост скрывается тут же за приоткрытой дверью кухни. Ван Ибо, видимо, играя роль «не бешеного», ведет себя тихо — стоит без движения и кусает губу. — Раздевайся, Лао-Ван, чего жмешься? Ботинки вон там поставь. — Угу. Только разувшись, Сяо Чжань идет в ванную за полотенцем. Бежевая плитка, потертые домашние шорты на батарее, раскиданный наполнитель из кошачьего лотка. Пахнет миндальным мылом и домом, и Сяо Чжань перестает почти сразу дрожать, прислонившись спиной к горячей трубе. В коридоре раздается грохот и приглушенные ругательства. Тянет снова улыбаться. — Сяо-лаоши! Я тут уронил случайно… — Оставь, потом уберу, — кричит он, махнув рукой. Полотенце спадает на лоб, перекрывая обзор, и ноги отказываются шевелиться, так что он не старается особо. Упирается локтем в округлую стенку ванны, тянется лениво пальцами к пуговицам на рубашке. Дверь из спальни чуть заметно скрипит. — Вы зачем… на полу сидите? — Греюсь. — А… — Хочешь тоже? Судорожный вздох, шорох одежды. — Я здесь не помещусь. — Отрастил себе конечности, Лао-Ван, теперь и погреться не влезаешь. — У Сяо-лаоши ноги длиннее моих. — Значит, опять я виноват? — Мм. Ван Ибо больше ничего не говорит, но слышно, как он садится на краешек ванны — совсем близко, потому что задевает ногой коленку Сяо Чжаня. Время тает, растекается лениво, так что его поток ощутить не получается, и остается только тихое, уютное сейчас. Ровный жар на спине, мягкость махрового полотенца, пляшущие под веками тусклые узоры. Плавный ритм чужого дыхания. Убаюканный тишиной, Сяо Чжань почти проваливается в сон, но низкий, чуть вкрадчивый голос вытягивает в последний момент обратно. — Сяо-лаоши? — Чего? — Извините. — За что? — Я разлил Вашу лапшу.

***

Свежевымытый пол в коридоре блестит влагой, только в воздухе все еще витает едва уловимо запах бульона. В животе урчит, но Сяо Чжань не обращает внимания. Ван Ибо у дверей натягивает куртку. — Проводить тебя до дома? — Я кто, по-вашему, первоклассник? — Первоклассник или нет, значения не имеет. Даже этому старику досталось недавно, ты ведь сам видел. — Это потому что Сяо-лаоши не умеет драться. Мне такое точно не грозит. — Айяя, Ван Ибо. Не слишком ли ты самоуверен? — В самый раз. Высушенные наспех феном, волосы у Ван Ибо чуть вьются на концах, и Сяо Чжань усмехается в ладонь при виде недовольной физиономии, приметившей себя в зеркальной дверце шкафа. Не глупи, Лао-Ван, с такими-то генами тебе и в лысом виде прохода не дадут. — Уверен, что хочешь завтра прийти? Будешь уставший — в памяти ничего не отложится. — Я хочу. — Ну, тогда постарайся! Главное, помнить, что в любом соревновании значение имеет не столько первое место, сколько полученный опыт. — Я все равно выиграю. — Вот это настрой! Завтра с утра пожгу для тебя благовоний — на удачу, — подмигивает Сяо Чжань, придерживаясь незаметно за стену. Стоять прямо становится тяжелее с каждой минутой. — Сяо-лаоши. — Да, Лао-Ван. — Съешьте что-нибудь и идите спать. — Таков план на вечер, да. — И шторы закройте. В темноте полезнее. — Ладно-ладно, господин главнокомандующий. Ты тоже выспись хорошенько. — Ага… До свидания, — бубнит Ван Ибо, но топчется на пороге, словно не решаясь уйти. — Спокойной ночи, — улыбается Сяо Чжань. По краям зрения пляшут серые песчинки, и пальцы на ногах чуть немеют. Из кухни мяучит протяжно кошка. Тоже, наверно, голодная. — Как… как думаете, у меня получится? — М? — Взять первое место. Ван Ибо уже не ерзает, наоборот, замирает мраморной статуей, как умеет только он, и смотрит выжидающе. Переживает. — Танцуй так, Лао-Ван, чтобы ты сам себе присудил бы это первое место. Танцуй так, словно уже победил. Словно все первые места давно твои — ни у кого не будет и шанса. Сяо Чжань шагает вперед, сжимает осторожно худое плечо под синтепоновой курткой. Хочется поддержать, найти слова получше, но сил хватает только на это. Ван Ибо дергается навстречу, глядит прямо в глаза, как будто о чем-то спрашивая. Чужая рука тянется втихую к его талии. Эээ, нет, твоей медвежьей хватки мне и в первый раз хватило. — Иди уже, хватит с меня обнимашек, — ворчит он, проталкивая растерявшегося Ван Ибо через дверной проем, но добавляет уже мягче, — Удачи, Лао-Ван, ты справишься. Ван Ибо фыркает, пряча тут же взгляд, и кивает. Потом, не сказав больше ни слова, уносится вниз по лестнице, а Сяо Чжань сдувает со лба челку, запирает дверь и плетется на кухню кормить Орешек. Чем он будет кормить себя, пока совершенно неясно.

***

Кошмаров не было уже неделю — они в последнее время случаются совсем редко — но именно сегодня есть чувство, что стоит ему положить голову на подушку, как ее стеклянные, подернутые поволокой глаза вспыхнут в темноте за веками. Ласковые, большие как у олененка, они никогда не были такими. Никогда. Только в тот день. Сяо Чжань сидит на кровати, сжимая в руке письмо. Ждете ли вы меня? Тянет наплевать на вежливость, позвонить госпоже Мо прямо сейчас, посреди ночи. Даже не говорить ничего, просто свернуться под одеялом и слушать ее южный говор, скрипучий и добродушный. Слушать до самого утра. У госпожи Мо много историй. Она бы рассказала ему, как бегала босой девчонкой по рисовым полям, как плела при свете лучинки соломенные шляпы и пасла на заре скот. Как сбежала совсем одна в огромный город, как шла, продиралась сквозь дебри неудач к своей мечте. Как встретила красавца-мужа. Пускай Сяо Чжань слышал все эти истории бессчетное количество раз, пускай помнит их наизусть — он послушал бы еще, слушал бы всю ночь напролет. О прошлом госпожи Мо думать легко. О своем не хочется. Или напротив — хочется слишком уж сильно. Телефон лежит рядом на покрывале — всего пара движений, и заспанный голос в трубке спросит заботливо: «Что такое, Чжань-Чжань?». Сяо Чжань не звонит. Вместо этого он складывает бережно листок по линиям сгиба, убирает в ящик, прячет между фотоальбомом и папкой со старыми эскизами. Хватает почти не глядя полупустую пачку и идет на лоджию. Быстро кончились, скоро бежать придется. Или до понедельника потерпит? Снегопад на улице поутих, только редкие хлопья танцуют лениво в свете уличной лампы. Снаружи тянет холодом, Сяо Чжань ежится, переступает с ноги на ногу, но окно не закрывает: кошке не нравится никотиновый запах. За окном тихо. Глаза слипаются, и догорающая сигарета чуть не выскальзывает из пальцев — видимо, дальше оттянуть момент уже не получится. Он тушит оставшийся огрызок о стенку консервной банки и, прежде чем захлопнуть створку, бросает прощальный взгляд на улицу. Каштан у дома напротив шевелит неспешно ветвями будто в такт снежинкам. Окна нигде не горят, только в одном из темных провалов ему видится чей-то размытый силуэт. Он щурится, присматриваясь, но тень рябит, мелькает и сливается с ночной чернотой. Кому-то тоже не спится, — думает Сяо Чжань. — Придется тебе, господин Ван, отсыпаться за нас троих.

***

Вечер субботы на редкость теплый для начала зимы. Даже от вчерашнего снега остались только редкие островки. Еще не стемнело, но сумерки постепенно наползают с востока, затопляют аллею сиреневой дымкой, подмывают силуэты по краям зрения. Воздух — свежий, но не морозный — хочется вдыхать снова и снова, раствориться в запахах влажной земли, опавшей листвы и акварели. Какое-то странное, тоскливое чувство печет в груди, словно ему нужно куда-то, а куда — неясно, и Сяо Чжань остается сидеть под старой липой, пытаясь поймать чувство на бумагу. Краска растекается бледными разводами, замирает, засыхает. Он тоже цепенеет, только кисть скользит небрежными мазками, но внутри все равно дрожит что-то, рвется наружу, наверх, хоть куда-нибудь… Сяо Чжань не уходит. Бумажное небо расцветает лазурью, к нему тянутся черные ветви, но лучи заходящего солнца не дают темноте хлынуть. Орешек, верно, скучно одной, да и Ван Ибо собирался зайти после танцев — пора идти. Сяо Чжань моет кисть, чертит охрой последние теплые отблески. Дома ждут, но нужно не туда. Он не знает, куда. Знает только, что очень нужно. Когда темнеет окончательно, так что вдали от фонаря не разобрать даже собственных пальцев, со стороны шоссе доносится визг пожарной сирены. А я газ-то выключил? — проносится в мыслях. Он протирает руки салфеткой и складывает спешно этюдник. Ладонь дергается неловко, палитра летит вниз. Приходится шарить под ногами, пачкать колени. Наклоны — это, конечно, полезно, только не с его спиной. На сколько мы с Ван Ибо договаривались? Пока он идет, поднимается ветер, приносит холод откуда-то с севера. Все-таки шапку мудрые предки придумали не просто так, а он опять забыл достать из шкафа зимнюю одежду. Поэтому — ворот пальто наверх и бодрая походка. Главное, не подхватить простуду, слишком уж госпожа Мо любит пичкать его ослабший организм всякими отварами. Тот, что был прошлой весной, без содрогания и не вспомнишь: лечебные свойства под вопросом, зато на вкус редкостная дрянь. Традиционная медицина, будь она неладна. У входа в парадную тихо, только хмурая школьница тянет за собой толстого пса. Пес моргает апатично, переставляет еле-еле лапы, и лишь мохнатый хвост качается дружелюбно из стороны в сторону. — Что-то ты, друг, совсем обленился, — улыбается Сяо Чжань. — Папа его перекармливает, — жалуется девочка и, бросив со вздохом поводок, подталкивает пса сзади. — Скушай то, малыш, скушай это… Это не малыш, а свинья какая-то! Пес, кажется, не обижается. Проходя мимо, тыкается влажным носом ему в ладонь, ковыляет дальше. Сяо Чжань смотрит вслед, взяв этюдник подмышку. — Мне бы такого папу… Я, может, тоже хочу, чтобы меня откормили. В парадной никого, но из подъехавшего лифта выгружается семья с малышом. Сяо Чжань помогает вытащить коляску, спустить по ступенькам до входной двери. Обратно заходит один. Сначала вспоминает номер этажа, потом вспоминает, как зовут малыша — то ли Сяолун, то ли Сяогуй. Память шалит что-то. Лифт гудит, вздрагивает в последний раз и останавливается. Створки расходятся плавно, но Сяо Чжань не шагает наружу: наблюдает, как высокий парень в голубом шарфе колошматит с энтузиазмом его дверь. Дверь пока держит оборону. — Сяо-лаоши! Открывайте. С-сяо… Сяо Чжань! Его голос в пустой парадной — слишком резкий. Словно пес — но не тот добродушный лентяй на улице — этот молодой и рычит низко. Угрожает. Сяо Чжань потирает висок, думает, есть ли надежда, что бабушка Ли из соседней квартиры, настороженно выглядывающая в щелку со скалкой в руке, еще не вызвала полицию. Надо будет купить ей сладостей к чаю. Что за безобразие ты тут устроил, Лао-Ван? Лампочка над выходом мигает, створки дергаются и начинают ползти. Он выскакивает, только ножка этюдника застревает на секунду. Ван Ибо не замечает: прислонившись лбом к косяку, бьет кулаком так сильно, что на костяшках, наверное, останутся следы. Вторая рука давит непрерывно в кнопку звонка. Есть что-то странное в его движениях, дерганное и избыточное. Бесконтрольное. — Сяо-лаоши! Я не… я не уйду! — Зачем буянишь? Он оборачивается, кренится чуть в бок, хватаясь за стену. Волосы во все стороны и покрасневшие щеки, расфокусированный взгляд — с Ван Ибо однозначно что-то не так. — Сяо-лаоши. — Он самый. — Вы не открываете. — Меня дома нет, вот и не открываю. — О-откройте. — Опять командуешь? Сяо Чжань прислоняет осторожно этюдник к стене, лезет в карман за ключом. Ван Ибо вроде не напуган, но внизу живота все равно сосет тревожно: мало ли что случилось. Вставить ключ в скважину он не успевает — сбоку наваливаются грузно, стискивают ребра, так что ни вдохнешь, ни выдохнешь. — Ты чего, Лао-Ван? Болит что-то? — Я выиграл. — Выиграл? — Я-я, да… Танцевал, и они… Там… были журналисты и — ик! — люди из агенства… Взяли мой номер… и фотографии. Я, может… может, после школы смогу… к-контракт… Бормотание стихает, остается только жаркое прерывистое дыхание на коже. Сяо Чжань вздыхает, пытается отодвинуться — уху щекотно, и несет ощутимо рисовой водкой. — Да ты, приятель, уже готов, — он отпихивает голову Ван Ибо от своей шеи, ловит на себе мутный взгляд. — Напился на радостях?  — Мм. Ай-яй-яй, не рановато ли? Сдать бы тебя директору… — Что ж, поздравляю, Лао-Ван! Хорошо потрудился. А сюда-то зачем пришел? — Обещал. — Хм. Человек слова. Прям так заниматься собрался? Ван Ибо не отвечает. Ресницы, дрогнув, чуть опускаются, губы поджимаются сосредоточенно, а один из капканов вдруг исчезает со спины. Сяо Чжань ощущает на щеке ледяные пальцы. — У С-сяо-лаоши… красивый нос. Пальцы скользят мягко вверх по переносице, чертят бровь, задевают челку. Сзади по шее бегут волной непрошенные мурашки. Щекам жарко. Приходится ловить Ван Ибо за запястье и отводить насильно ладонь от своего лица. — Все с тобой ясно… Пойдем внутрь, соседей мне распугаешь. В коридоре душный сумрак. Выключатель в углу за вешалкой, руки заняты, а Ван Ибо виснет на нем борцом сумо и стоять смирно наотрез отказывается. Он хватает за плечи, вертится, порывается присесть на полочку с обувью. Сяо Чжань размышляет малодушно, не связать ли его собственным шарфом и не уложить на лоджии — в качестве воспитательной меры. Охладился бы заодно. — Сам разденешься? — Мм, — соглашается Ван Ибо. Только осуществлять, видимо, не собирается. Что ж, не беда, разденем. Ох, и стыдно же тебе потом будет, Лао-Ван. Шапка стягивается за секунду, с курткой все немного сложнее: непослушные конечности из рукавов выпутываются не сразу. Запястье. Локоть. Потянуть вниз, зафиксировать. Повторить со второй рукой. Куртка вместо вешалки летит на коврик у двери. Коврик не выбивался уже месяц, но это не страшно — лучше так, чем в верхней одежде на неубранную постель. Говорил же Хайкуань: давно пора купить диван, а то и присесть негде. Сяо Чжань не слушал. Внизу чернеют угрожающе высокие ботинки на шнуровке. Как стащить их с перевозбужденного пьяного сопляка ростом под два метра, Сяо Чжань не представляет. — Сяо-лаоши… Хочу пить. — Разуйся сначала. — Где хол-лодильник? — Давай, помоги старику хоть немного. Как же ты, паршивец, добрался до моей квартиры в таком состоянии — интересуется он мысленно. Ответа нет, помощи тоже не дождешься. Значит, снова на колени. Он успевает развязать один шнурок, прежде чем чувствует, как натягивается на шее ворот пальто, впивается в горло, и его самым наглым образом тянут наверх — за шкирку. Откуда только сила взялась? С виду вроде тощий, как бамбуковая жердь. Сяо Чжань не сопротивляется, поднимается на ноги. Не хватало только чужих локтей и коленок в самых больных местах, если Ван Ибо вдруг потеряет равновесие. Тот времени даром не тратит: напряженно хмурясь, дергает Сяо Чжаня за полы все еще застегнутого пальто. — Зачем рвешь? — Я помогаю. — Спасибо, Лао-Ван, но я как-нибудь сам. — Сяо-лаоши сказал помочь. — Прекращай, я зимой без одежды останусь такими темпами. Забыл, как пуговицами пользоваться? — Не расст-тегивается. — Интересно, почему… Он вырывается. Скидывает пальто не глядя, бьет заодно по выключателю. Глаза слепит. Ван Ибо щурится, но тянется тут же к его рубашке. — Сяо-лаоши… там у Вас… все еще бондаж? — А? — У Вас там… на г-груди… — Клянусь Буддой, Ван Ибо, мое терпение не безгранично… — Никак не снять. — Да ни меня раздевай, а себя! На Ван Ибо черная футболка со значком какого-то бренда, такая свободная, что утонуть можно. Он слова Сяо Чжаня, кажется, воспринимает буквально, потому что пытается стянуть ее через голову. — Куда!.. — Жарко. — Ботинки снимай. А это оставь, пожалуйста. — Угу. Руки плохо слушают, голова мешается, и он замирает в неловкой позе, видимо, сбитый с толку. Сяо Чжань тоже теряется на мгновение, уставившись на четко очерченные линии пресса, какой он сам видел только в рекламе дорогого парфюма. И у Хайкуаня. Ну да, он же спортсмен… — С-сяо-лаоши, — пыхтит Ван Ибо откуда-то из-под футболки. — Я застрял. — Это я вижу… Постой спокойно секунду. Если вечер продолжится в подобном ключе, есть подозрение, что стыдно завтра будет не только Ван Ибо. Бесы с ними, с ботинками, думает Сяо Чжань, все равно полы давно немыты. Дергает футболку вниз, хватает чужое плечо и подталкивает вперед. — Время переставлять ноги, Лао-Ван. — Хочу пить. — Сейчас налью тебе воды, посиди пока. В спальне нечем дышать — видимо, дверь на лоджию закрылась от сквозняка. С улицы льется свет: по-теплому электрический, по-холодному лунный. Одеяло сбито к самому краю, одна подушка на полу, а из-за приоткрытой двери в ванной виднеется ком раскатанного рулона — кажется, Орешек совсем не грустила без него. Ван Ибо плюхается на кровать. Сяо Чжань зажигает ночник и идет на кухню за стаканом. На себя со стороны объективно никак не взглянешь, но есть ощущение, что с самим Сяо Чжанем, когда он бывает навеселе, не настолько хлопотно. Или здесь играет роль возраст, или Хайкуань — ангел воплоти, раз уж терпит каждый раз их с Фэй-Фэй попойки. Ну а, может, это маленький чертенок Ван Ибо окончательно расслабился и отправился во все тяжкие. Как там говорят, в тихом омуте… На кухне обнаруживается кошка, гордо восседающая в раковине рядом с немытой кружкой. Она делает вид, что Сяо Чжаня не знает и обращать внимание на двуногих недоумков — выше ее кошачьего достоинства. — Не обижайся, кисуля. К господину Вану придется привыкать, он у нас теперь частый гость. Имеется, конечно, вероятность, что мы об этом пожалеем… Но зато не скучно! Жалеть приходится раньше, чем ожидалось. — А д-другого нет? — ноет Ван Ибо, отпихивая неловко стакан. Холодные брызги и мокрые штаны, кажется, не особо его заботят. — Чего тебе другого? — Ну… пива. Или водки. — На сегодня, по-моему, хватит. — Хочу еще. — Что ж, тебе не повезло. Есть только вода и чай. — Сяо-лаоши врет. — Да, да, я лгун, плохой учитель и страшный человек, — ворчит он, опускаясь рядом на кровать, отпивает воду большим глотком. — С красивым носом. Еще наблюдения будут? — Будут, — вторит Ван Ибо. Поразительно, насколько изменчивым может быть человеческий взгляд. Вроде все тот же разрез, и тот же кофейный оттенок, и та же форма бровей, и в том, как внимательно он смотрит, вроде нет ничего необычного. Только ощущается каждый раз по-новому: вчера гордая холодность, завтра обида, по-детски наивная, а сейчас… Сейчас от его тела исходит жар. Вырывается наружу с дыханием, разливается в спертом воздухе, тлеет хмельным огнем в смоляных зрачках, и Сяо Чжань жалеет о том, что сел слишком близко. Нельзя так смотреть на людей, Ван Ибо. Можно и испепелить кого-нибудь по неосторожности. — С-сяо-лаоши… — Пей воду, Лао-Ван. Он впихивает стакан в чужие ладони, сползает на пол. Ван Ибо горит всем телом, а руки все еще холодные, словно он держал их под ледяной струей. Где-то за дверью плачется возмущенно Орешек. Но все по порядку: сначала ботинки, потом окно пошире, потом пустая миска. А дальше уже по ситуации. Спустя полчаса капризов и сумбурных попыток накормить Ван Ибо и отправить домой, Сяо Чжань сдается. Номера родителей Ван Ибо выдавать отказывается, утверждая, что они у родственников в Шаньдуне и искать не станут. Адрес дома тоже умалчивает, поджав губы и бросая тревожные взгляды на окно. Дважды он подрывается с места, бормочет что-то про шторы. Дважды Сяо Чжань не дает сорвать их с гардины, и только на третий понимает, что у Ван Ибо на уме. — Не надо, не задвигай. — Почему? — Так уютнее. — Вы никогда… н-не задвигаете. — Откуда Лао-Ван знает? — Я все знаю. — Так уж и все? — Мм. — В таком случае скажи-ка мне, почему ты терроризируешь своего учителя, вместо того чтобы веселиться с друзьями. Или вернуться домой и с чистой совестью отдыхать. — Я… обещал. — Да, я помню… Наша проблема, Лао-Ван, в том, что никакие модальные глаголы, наречия и герундии в твоей голове сегодня уже не уложатся… — Гер… Чего? — …да и я, признаться, не в рабочем настроении. И чем еще прикажешь заниматься? — Ну… Ван Ибо выпускает занавеску из пальцев, хмурится. Сяо Чжань откидывается на подушку, прикрывая глаза. Неужели вот так и ощущают себя несчастные родители подрастающего поколения? В принципе, ничего криминального, но заботиться о ком-то неразумном ежечасно, должно быть, довольно утомляет. Детей любить легко, когда они чужие. А вот взять на себя ответственность за чью-то жизнь на долгие годы вперед — это уже не шутки. Ему вот кошки хватает. — Сяо-лаоши умеет т-танцевать? — А? — Танцевать… умеете? — Да не особо. До мастера Вана мне как до вершины Тайшань. — Я научу. — Правда? — Угу. — Ну что ж, танцы так танцы. Он поднимается, разминая аккуратно шею. Шагает к окну. В отражении на стекле — его маленькая комната, свет плетеной лампы, по-ночному уютный, и два силуэта плечом к плечу. Кажется вдруг, будто это и есть граница, будто нет никакого мира за окном. Он весь сжался, схлопнулся до размеров однушки, и во всей вселенной осталось только три живых существа. Один из силуэтов смещается, загораживает собой лампу, и где-то там, сквозь полосы балконных рам Сяо Чжань видит беснующийся в порывах ветра снег. Тени в отражении соприкасаются, сливаются в одну, он чувствует жар спиной, плечом, и на локте сжимаются пальцы. Ван Ибо тянет за рукав. — Рубашку… надо снять. — А? Зачем? — Неудобно. — Да, ты прав, наверное. Подожди тогда, я переоденусь. Он ожидает смутно, что Ван Ибо пойдет за ним хвостиком, но тот остается у окна, слегка пошатываясь и вглядываясь со странной сосредоточенностью в собственное лицо. Может, отпускает понемногу? С мыслью, что сиделку придется играть до утра, Сяо Чжань успел уже смириться. Мысль, что кто-то всю ночь будет рядом — кто-то большой, живой и теплый, хоть и не такой мохнатый, как Орешек — даже греет невольно. Но все же было бы славно, успей Ван Ибо самую малость протрезветь перед сном, потому что пить он, очевидно, не умеет и к вертолетам, надо думать, морально не готов. Зеркало в ванной смотрит с осуждением. Под рубашкой ни намека на кубики, только впалый живот и очертания ребер — надо лучше кушать. «Бондажа», как выразился Ван Ибо, тоже нет — синяки давно сошли, и боль утихла окончательно еще неделю назад. Никаких следов, словно и не было ничего. Сяо Чжань помнит, что было, но оно того стоило. Тихий взгляд А-Юна, и крохотные пальчики в его большой ладони — оно того стоило. Какие танцы Ван Ибо собрался преподавать, он не знает. Наверняка, что-нибудь современное. Поэтому, не задумываясь особо, натягивает растянутую футболку со студенческих еще времен и пижамные штаны. Дыру на правом колене госпожа Мо зашивала дважды, так что, наверное, пора уже купить новые, но глупая привязанность не дает. От старых вещей в принципе непросто избавляться, особенно если они хранят воспоминания. А кроме воспоминаний у него, по сути, мало что осталось. Ван Ибо в спальне нет. Зато есть Орешек, ждущая его под дверью ванной. Она мурлыкает, заглядывая наверх, трется ласково о лодыжки, и пышный хвост щекочет дружелюбно ноги. — Покушала и оттаяла, меркантильная ты задница, — улыбается Сяо Чжань, — Куда Лао-Ван подевался? Кошка мяукает. Из глубины квартиры слышится возня. — Я наш-шел пи-иво, — заявляет Ван Ибо, стоит переступить порог кухни. На тумбе у плиты валяется бутылка сливового вина, подаренная ему Фэй-Фэй и припрятанная до лучших времен в шкафчике с крупами. Бутылка фирменная, с цветущей веткой на этикетке, теперь, конечно, уже пустая. Сяо Чжань потирает лоб, глубоко вздыхает. Рассердиться никак не получается. Хоть и надо. Выдуть пол-литра одним махом — опасное дело, тем более для непривычного организма. Он заглядывает Ван Ибо в глаза, щупает пульс на запястье — чуть быстрее нормы, не критично. Зрачки немного расширены, кожа все еще горячая наощупь, но других признаков недомогания пока не заметно. В крайнем случае можно будет вызвать такси до больницы. Сяо Чжань надеется, что до этого не дойдет. — Ты как себя чувствуешь, Лао-Ван? — Хорошо-о, — тянет тот излишне громко, наклоняясь ближе, будто боится, что его не услышат, — Я как С-сяо… туцзы… Сяо… -гэ. Та-ак… в-весело! — До утра подожди, там начнется настоящее веселье, — отвечает Сяо Чжань, еле сдерживая смех. — Пойдем-ка присядем. — Нет! Тан… тан-нцевать… я буду учить. — Ван-лаоши, ты на ногах еле стоишь… И ведешь себя крайне неприлично. Разве хорошо брать чужое без спроса? — Это… н-не чужое. — А чье же? — С-сяожаня… Ч-чжаня. — Сяо Чжаня — значит, не твое. Или я тебе кто, отец? Мать? Жена? Ван Ибо распахивает глаза, краснеет и мотает головой с таким рвением, что страшно за его шейные позвонки. От резких движений голова, видимо, начинает кружиться, потому что, подавшись назад, он спотыкается на ровном месте. Не падает, слава Будде, только врезается с грохотом в обеденный стол и озирается в замешательстве, неуклюжий и весь растрепанный. Улыбка вылезает сама собой, такая, что щекам больно. Сяо Чжань не сдерживает, улыбается открыто, а потом и вовсе срывается в хохот — не столько оттого что смешно, сколько от нелепости. Ох, и никудышный из тебя учитель, Чжань-Чжань… Мало того что напоил ребенка до заплетающихся ног, так еще и ржешь теперь. Видимо, бутылки в будущем придется прятать понадежнее. Ван Ибо, бубнящего что-то о кроликах и «виноватой во всем Лу-Лу», удается усадить за стол. Сяо Чжань включает ему телевизор, чтобы не заскучал, вылавливает со дна баночки остатки имбиря и принимается за рисовую кашу. Пока каша варится, Ван Ибо клюет носом, а какие-то айдолы на экране усердно рекламируют элитное жилье, он прислоняется бедром к краю тумбы, расслабляет плечи и вглядывается сквозь кухонное окно в разыгравшуюся к ночи метель. Мышцы ноют слегка, но приятно, и на душе по-странному легко, словно хлопоты эти с Лао-Ваном и его пьяными выходками вытравили оттуда все лишнее. И мир там, за стеклом, все такой же бескрайний, и дорог в нем — не счесть, но Сяо Чжаню уже не надо никуда. Здесь, у плиты, где пахнет тмином и имбирем, а еще едва заметно вином из сливы, где во всех кастрюлях кошачьи волосы, и синее пламя в конфорке, где томные мелодии музыкального канала, и где под темным взглядом тает одиночество — здесь его место. Должно ли ему быть стыдно, за то что прогонять Ван Ибо не хочется? И отчитывать тоже не хочется. Он ведь ответственность несет в определенном смысле, и что-то подсказывает, что среднестатистические учителя своим среднестатистическим ученикам ничего подобного не позволяют. Но каша бурлит тихонько на огне, в груди тепло, а сливовое вино было не такое уж и редкое — подумаешь, он выпросит у Фэй-Фэй еще. И кто я такой, чтобы лишать человека права на ошибки юности? Никакие нотации все равно не спасут, пока сам не прочувствуешь. Рис пора подсолить. Только солонка почти пустая, так что он опирается о тумбу, тянется к верхней полке за пакетом. По линолеуму шуршат тихо шаги. У горящей плиты греет левый бок, только сзади теперь тоже горячо, и что-то твердое упирается в спину. Сяо Чжань вздрагивает. У самого уха влажный шепот: — С-сяо Ч-чжань. — Что такое, Лао-Ван? Зачем подкрадываешься? Он пытается развернуться, но Ван Ибо не дает — напирает, вдавливает в тумбу, дышит судорожно в затылок. Пакет с солью выскальзывает неуклюже из рук, ручка на дверце врезается в бедро. Внизу живота горячие ладони. — Ван Ибо! Пре-кращай… — Волосы… вкусно пахн-нут... Мастер Лао-цзы, дай мне терпения… Сяо Чжань выдыхает сквозь зубы, собирается с силами и толкается назад. Ван Ибо отступает шатко, но продолжает цепляться — за одежду, за руки, так что они оба едва не летят на пол. — Чего вытворяешь? Лицо горит, и на затылке все еще дрожит фантомно чужое дыхание. Ван Ибо смотрит этим своим взглядом и молчит. — Будешь беситься — запру тебя на лоджии, Лао-Ван, так и знай. — Н-нет. — Нет? — Сяо… Ч-чжань… Чжань-гэ… ты как кро… кролик. Похож н-на кролика, — бормочет тот, покачиваясь из стороны в сторону. Сяо Чжань не знает, что ответить. Отводит взгляд, поправляет сбившуюся футболку. За смущение свое ужасно неловко. Ван Ибо, очевидно, слишком пьян; скорее всего, не осознает даже, что с ним происходит. Объяснять сейчас бесполезно, ругаться тоже — остается только скормить кашу, влить побольше воды и надеяться на лучшее. Он берет Ван Ибо за плечо, собираясь усадить обратно, но запястье сжимают цепко, до боли, и в грудь утыкается влажный от пота лоб. — М-мне не… как-то… н-нехорошо. Ночка нас, похоже, ждет не из приятных, — вздыхает Сяо Чжань, подтягивая стул поближе и поглаживая ритмично дрожащую спину. — Ничего, это пройдет. Станет совсем плохо — поедем к врачу. Слышишь, Лао-Ван? Тот не слушает. Хватается пальцами за ворот футболки, трогает плечи, лицо. — Мягкий… слиш-ком... -цзы-гэ. — Зато мастер Ван у нас твердый, как тысячелетняя скала. Уклоняясь кое-как, Сяо Чжань тыкает мстительно в пухлую щеку. Может, ты и прав, Ван Ибо. Только кто сказал, что это плохо? Ударь кулаком в стекло, и оно разобьется. Ударь в каменную стену, и сломаешь кулак. Попробуй ударить подушку — и вся сила разрушения уйдет в никуда. А даже если и плохо, по-другому этот старик все равно не умеет. Каждому свое.

***