Га Он не ревнует, ревнует Ё Хан

Бессчетное количество раз Га Он видел как Он ломался. Десятки, сотни раз, когда Его глаза пронзала боль. Каждый раз словно первый, помощник судьи смотрел, как рушится Его мир. Самым страшным было, пожалуй, то, что видя происходящее Га Он понимал — Ё Хан достиг стадии, когда не осознаёт собственной боли. Судья делал, что умеет, защищая последнее, что осталось в его жизни. Борясь за «справедливость», которой не существовало, наверное, никогда, он гнался за целью, о коей не ведал давно. Га Он видел, знал, ощущал — Ё Хан забыл, зачем все это делает. Он не жил — существовал, прикрываясь оболочкой, строя вокруг себя стены, что не подпускали никого. Главный судья был сильным человеком. Главный судья был сломанным мальчиком. Однажды, Кан, словно ребёнка, привёз Га Она на то собрание, до мерзости богатых, вопиюще отвратительных людей, что назывался званым. Как котёнка, в зубах и за шкирку, затащил в зал, где играла музыка, которая когда то называлась классикой. Там блестело всё и блистали все. Люди были схожи с дешёвой бижутерией: они красивы и новы, но стоило приглядеться как видны были изъяны. Большие, некрасивые, грубые. До смешного нелепые и ужасно высокомерные. Украшения? Люди. Дешёвка. У этих людей были видны зубы, вроде белые, но все такие же алые. Красные от крови, мышц и плоти, что те перегрызали день изо дня, взбираясь выше, пытаясь не упасть. Они сверкали, скалясь в улыбках, прикрывая отвращение лестью. Ё Хан тогда улыбался: смотри, вот оно — правосудие! Судье сводило скулы, но он того не ощущал — он гордился своим логовом. Логовом ядовитых змей, которых мог истребить. Он у ног всего мира или весь мир у его ног? Второе. Взяв бокал в руки, он наблюдал за людьми вокруг стола — букашками под его взором. Они шебуршились, бегали, издавать звуки. Казалось, покажи им цель кусок мяса — они накинутся все вместе, не разбираясь, кто показал. Зачем. Почему. Словно кукловод, Ё Хан из-за кулис наблюдал на происходящим, стоя посреди них. Он тогда повернулся к Га Ону и вздёрнул подбородок, будто говоря: «Добро пожаловать! Добро пожаловать в мой мир. Добро пожаловать туда, где я — власть, где все дышат по воле моей, где люди — твари, а я их охотник. Каждый, не зная того, в клетке, а ключи есть лишь у меня. Они счастливы, радуются, клея противно-фальшивые улыбки себе на лицо, не ведая, что все до единого под моим каблуком. Я — Власть. Я — Охотник. И это все — Моё.» Тогда Судья был горд, ведь он добился силы, могущества, он добился того, к чему так давно стремился. А глаза…глаза были наполнены пустотой. Наверное. Га Он не мог разглядеть в них человеческих эмоций. Боль переломала Ё Хану все. Она переломала, сломала, разбила, уничтожила. Ё Хана. Главный Судья, словно сумасшедший, ловил каждый вздох Га Она. Его взгляды, его жесты. Ни одно движение не ускальзывало от взгляда Судьи. Ему было ВАЖНО мнение младшего, он был одержим идеей хвастовства перед Ним. Он показывал, что может, на что способен. Хотел, чтобы Га Он оценил, что бы ХОТЯ БЫ удивился. Получить отклик, эмоции Кима — вот цель сего вечера. Ё Хан показывал свои владения человеку, который поглотил совершенно все мысли Судьи, хотел он того или нет. Кан вовсе не осознавал того, что делает. Он не испытывал таких эмоций уже очень, очень давно. Сейчас они сводили его с ума, не позволяя разуму контролировать происходящее. Помощник судьи смотрел на Ё Хана в недоумении, полностью поражённый зрелищем. Зрелищем сломанного, растоптанного, собранного, буквально по крупинкам, человека. Га Он словно смотрел на старшего сквозь ту стену, что выстроил Судья. Смотрел и видел…жгучую боль, что съедала человека заживо. Судьба не стала мелочиться, сломав Кану все, что могла. Она преподнесла все худшее, на что была способна, преподав на блюдечке с голубой каемочкой. Смотреть на это шоу было больно и для Га Она. Он ещё не знал, что за чувства вызывает у него данное зрелище, и не понимал, почему все в округе видят Великого Кан Ё Хана сильным, независимым. Окружающие боялись и опасались человека рядом, чувствовали мощь и власть, о которой Га Он лишь слышал. Он видел только сломанного человека напротив. И страшно было понимать, что Ё Хан больше не слышит боли. Ведь её было слишком много.