Малиновые глаза на нежно-голубом фоне

— Ударь меня ещё раз! — приказал Лихт, смотря на Тецу исподлобья. Тодороки стоял, держась за разбитый нос, из которого градом капала кровь на желтоватый кафель. Тецу же стоял в полной растерянности, совершенно не понимая, что только что произошло. — Я тебя правильно понял: ты просишь избить тебя так, чтобы ты не мог самостоятельно передвигаться? — изогнув бровь, спросил Сендагая, потирая свой лоб. Лихт, смотря на алые капли на полу школьного туалета, кивнул. Тецу, хрустнув пальцами рук, стал медленно подходить к голубоглазому.

***

Лихт Тодороки — ученик старшей школы. Парнем он был хорошим: оценки имел положительные, хорошо ладил как с одноклассниками, так и с учителями, часто участвовал в мероприятиях. Однако, была у Лихта одна очень странная привычка: он неоднократно просил одноклассников его избивать. Махиру, — его лучший друг, — всё время ругал брюнета, пытаясь вытянуть из него клешнями правду, но Лихт молчал. Молчал, потому что было стыдно. Стыдно, потому что делал он это всё специально. Тодороки ходил к школьному психологу уже больше года, а не так давно понял, что положил на него глаз. Его тянуло в кабинет, в котором были нежно-голубые стены, плюшевые игрушки, красочные плакаты, и запах имбирного печенья. Его тянуло к такому доброму, чуткому и милому парню, что давал детям конфеты после каждого сеанса. Лихту же доставалось только имбирное печенье, которое он обожал всей своей душой. Одноклассники совсем не понимали просьбу Тодороки. Когда те пытались ему отказать, парень сам начинал нарываться, чтобы ему дали хорошенько по лицу. Ничего не понимая, ученики избивали Лихта, после чего извинялись нескончаемое количество раз, а сам брюнет был только рад. Многие считали его мазохистом, но Лихт отрицал, уверяя, что с мозгами у него всё в порядке. После каждой драки Тодороки бежал к нему, к Хайду Лоулессу, который радушно встречал своего постоянного пациента, но когда видел очередную рану или царапину, становился мрачным и грустным. Ему было жалко голубоглазого. Лихт всегда жаловался на своих родителей, почему, собственно, и начал ходить к психологу, но когда проблема разрешилась, парень стал открыто врать, заявляя, что одноклассники глумятся и избивают его, чуть ли не каждый день. Тодороки нашёл новый повод для посещения. Хайд верил и помогал бедолаге, заваривая ему крепкий чай и разговаривая на те темы, которые поднимал младший. Тодороки, вместо того чтобы пойти к медсестре, бежал к Хайду, дабы тот обработал все его раны и ссадины. Когда рука Лоулесса прикасалась к щеке или голове Лихта, парень краснел, а ритм сердца сбивался: хотелось задохнуться от нахлынувших чувств. Брюнет понимал, что влюбился, мать его, в школьного психолога, который, скорее всего, был в Тодороки не заинтересован. Лихт делал всё специально. Ему не хватало внимания со стороны Хайда, ему хотелось, чтобы блондин волновался и бежал ему на помощь, наплевав на всех остальных, хотелось смотреть в малиновые глаза, изредка переключаясь на нежно-голубой фон. Тодороки хотелось, чтобы Хайд был только его психологом, который поможет в любой ситуации. Какой эгоист. Брюнет изводился, когда Лоулесс заболевал и не приходил на работу. В те моменты Тодороки был готов выть волком на луну. Ночами плохо спал, представляя, как сам ухаживает за блондином, подтирая ему нос и кормя с ложечки супом. Лихт просто хотел Хайда. Хотел. Хотел. Поэтому шёл на такие дикости.

***

— Лихт, сколько можно драться? Мне иногда кажется, что ты мне лжёшь, и сам налетаешь на своих одноклассников. Я разговаривал с твоим классным руководителем, и он не замечал, чтобы в твоём классе над тобой так зверски издевались, — возмущался Хайд, обрабатывая раны на руке Лихта. Брюнет сидел на чёрном диване с опущенной головой. Ему было боязно смотреть в малиновые глаза, ради которых он позволял всем подряд обращаться с собой, как с боксёрской грушей. Лоулесс, в последнее время, и правда стал подозревать, что Тодороки врёт. Он разговаривал с его одноклассниками, которые неумело врали, а учителя доказывали, что их класс самый дружный из всех параллелей. Когда Хайд перевязал руку бинтом, Лихт всё-таки поднял голову и столкнулся с его любимыми глазами: с глубокими, чистыми, добрыми. Из сердца вырывались такие же яркие бабочки, как и ленточки в баночках, стоящие на рабочем столе, возле которых располагалась тарелка с печеньями. Запах нового одеколона сводил Лихта с ума настолько, что хотелось схватить психолога за волосы и, притянув к себе, впиться в розоватые и мягкие губы. Из мечтаний брюнета вывел звонкий голос Лоулесса: — Хей, Лихт, может, тебе просто не хватает моего внимания, раз ты бежишь не к медсестре, а ко мне? — невинно улыбался Хайд, заклеивая царапину над бровью Лихта. Тодороки нахмурился, недовольно пробормотав, что-то наподобие «Ага, конечно». Перевязав и заклеив все раны, Хайд со спокойной душой откинулся на кресле. — Всё, я свою работу выполнил, — воскликнул блондин в очках, улыбнувшись, — хоть этим и должна заниматься медсестра. Тодороки, закатив глаза, поднялся с нагретого места, негромко попрощался и покинул такой уютный кабинетик, к которому привязался также сильно, как и к его хозяину. — Да, мне не хватает твоего блядского внимания, психолог, — выделив четыре буквы, прошипел Лихт, чмокнув свою перебинтованную руку, к которой так осторожно прикасался Хайд. Дверь тихонько закрылась, оставляя Тодороки наедине с собой и его мыслями.