В круговороте смертей и рождений

      Шинобу Кочо странная. Она всегда мило улыбается и расслабленно смотрит спокойным взглядом сквозь людей. Тихие люди всегда странные — Гию знает на собственном опыте. Он молчит, она улыбается, и эмоции, наверное, единственное их различие.       Внутри Шинобу — въевшаяся в маску доброты пустота, поглощающая с головой и спутывающая руки невидимыми цепями. Внутри Гию разве что выжженная пустыня, и ничего делать он не намерен.       Кочо никогда не снимает заколку-бабочку и наверняка даже с ней спит. Но её волосы выглядят максимально ухоженно и гладко, а украшение никогда не спадает во время боя, трепетно охраняя вторую хозяйку.       Вторую — неправильно сказано. Шинобу мысленно поправляет на «не свою», потому что её личность — неудавшаяся копия Канаэ, каждый шаг она делает с мыслью о том, как бы поступила сестра. Шинобу оставляет за собой бледные следы собственной тени, следуя за ней — неважно, мёртвой или живой.       Шинобу каждый день отравляет себя ядом и чувствует себя ужасно из-за того, что перестала ощущать от него боль. Стать ближе к Канаэ — звучит эгоистично. Стать ближе к Канаэ через её страдания — уже не настолько. Шинобу пугает собственная одержимость и возможность самоуничтожения не только из мести.       Всё, что было у неё, прошло через заботливые и аккуратные руки сестры. Она не подает виду, когда её путают с Канаэ, поспешно поправляясь и бросая взгляд напоследок — точно видя тень, явно Шинобу не принадлежащую.       Она же умерла. А Шинобу до сих пор здесь. Почему-то.       Сестра не рассказывала, откуда у неё заколка-бабочка — сама не знала, не помнила, а вспоминать дорогие сердцу моменты не хотела, ибо те ранили похлеще всяких осколков. В те дни, когда родители ещё живы, а на плечах нет груза ответственности за всë, возвращаться из неминуемой реальности не зовётся.       Всё, что когда-то принадлежало Канаэ, принадлежит сейчас Шинобу; Гию Томиока — единственное, что младшая сестра может характеризовать своим.       За стенами комнаты ненужные маски летят в сторону, разбиваясь о холодный пол; улыбка мгновенно спадает с лица, обнажая истинную оболочку — до отвращения жалкую и разбитую, что хочется отвернуться, лишь бы не смотреть в отражение в помершем зеркале. Шинобу всегда так — ненавидит, а ничего сделать не может, довольствуется исключительно слабой надеждой на месть, которая может и не оправдаться.       — Мы похожи, — говорит она и тянется ладонью к щеке, привставая на носочки.       Гию видит, как в её глазах крошится хрусталь. Проводит большим пальцем по скуле и наклоняется к губам. Гию ощущает, как мир вокруг становится хрупким, как воздух, который он выдыхает. Шинобу обвивает руками его шею, целуя нежно и глубоко. Она вовремя отстраняется, заслышав шаги за дверью, и на её лице мелькает некое подобие грусти.       — Мне нужно осмотреть Вашу рану.

***

      Гию Томиока — единственное, что принадлежит именно ей. Не Канаэ. Не кому-либо ещё. Шинобу думает, как эгоистична каждая её мысль, но вместе с тем приятно согревает душу, успокаивая в напряженные минуты. Она откровенно плоха в шитье — у сестры выходило лучше в сто раз — но упорно пересиливает себя, прокалывая иголками пальцы.       Разочаровавшись, переходит на вязание, и это дается ей действительно проще.       Она свяжет самый красивый шарф, чтобы подарить ему. Если доживет до зимы, конечно. Шинобу изнутри греет гордость — Канаэ так не умела.       Младшие же всегда так или иначе приложения к старшим.       Чаще, чем по фамилии, её за спиной называют сестрой Канаэ, и она не знает, хорошо это или плохо. Каждое желание быть похожей на сестру перекликается с собственной болью, которую Кочо тушит в размеренно-спокойных посиделках рядом с Томиокой.       Он — всё ещё живое доказательство, что её личность всё ещё существует. Он целует не Канаэ Кочо, а Шинобу; он разговаривает не с ней, он не знает её. И на душе становится теплее, а Столп Насекомых даже думает, следует ли задуматься над привычкой извечных сравнений.       — Мне кажется, было бы обидно, если бы ты знал её, — вдали от всех легко перейти на «ты». Неужели официально обращаться можно к человеку, с которым в полночь под светом луны выскальзываешь на прогулки?       Гию не отвечает — ведёт её по краю дороги, внимательно рассматривая местность вдали. Ночь — самое опасное для них время. Днем демоны — и внутренние в том числе — предпочитают не лезть на ослепляющий свет.       — Ты со мной только потому что я не напоминаю о твоей сестре? — выжженная горечь чувствуется на расстоянии. Томиока позволил бы ей беззаветно захлебнуться в пучине скорби, чтобы тонуть в ней вместе. Как жаль, что они по натуре своей — одиночки.       Шинобу медлит с ответом. — Я не знаю, — и это значит, что всё плохо, она ведь так любит конкретику.       Холодный ветер поднимает коричневые листья с тропинки, заставляя кружиться в смертельном вальсе. Луна и правда красивая — светит почти так ярко, как и солнце. Гию не решается сказать — знает ответ уже несколько месяцев. Чтобы поцеловать Шинобу, ему надо нагнуться к её лицу; каждый раз сопровождается издевками и смешками, но на этот раз она спокойно, как никогда, отвечает на сдержанное проявление чувств.       Томиока думает, идя с ней в загробном молчании — лучше бы в своей привычной манере смеялась.       — Тогда почему?       Вопросы без ответа отдаются эхом в пустоте.       — Ты так и не понял, — ладонь Шинобу приятно греет его руку. Гию чувствует в какой-то момент твёрдую опору под ногами — и через секунду та рассыпается вдребезги. Кочо Шинобу никогда его не любила, он был слишком удобен для неё. Их кратковременный роман — всего лишь попытка ненадолго отвлечься. Гию лезвием внутри себя высекает собственные наблюдения на её могиле.