У нас будет двойня?

Лёша просыпается от чувства жара, окутывающего спину. На загривке ощущается жаркое дыхание, от которого проносится рой мурашек по всей шее, на талии — сжимается чья-то рука. Он задерживает дыхание, медленно поворачивается, скидывая ограничивающую в движениях конечность, и замирает. Вова спит, забавно причмокивая губами, вечная морщинка между широких бровей наконец исчезла, благодаря чему лицо приобретает более молодой и расслабленный вид. — Вов, — тормошит обнаженное плечо. Тот не окликается — лишь придвигается ближе, снова закидывая руку на талию; Лёша только сейчас обращает внимание на то, что они оба полностью голые. — Мм, — не открывая глаз, парень стискивает его в своих объятьях, глубоко вздыхает. — Вов, проснись! — Ну что? — ворчит он, зарываясь в одеяло и закрывая голову подушкой. — Я сплю… — Блять, что у меня с животом?! Лёша смотрит вниз, притрагиваясь к округлости: ощущения странные, словно он переел, но вспомнить, что было вчера, кажется непосильной задачей. Он чувствует себя чистым листом — лишенным каких-либо воспоминаний. Это начинает пугать и он делает глубокий вдох, стараясь не поддаваться панике. Со стороны раздаётся удивленный писк; Вова приподнимается на локтях, испуганно пялясь на Лёшин живот. — Ты беременный, — говорит после небольшой паузы. — Что? Ты ёбнулся? Похоже, что Вова сошёл с ума со своей работой… Но кем он работает, Лёша вспомнить не может, как и то, как они познакомились, чем занимаются по жизни, и где живут. Вопрос за вопросом накрывают снежной лавиной его пустую голову, но возможность подумать не представляется — внезапно он чувствует осторожное прикосновение к животу. Вова нежно гладит область около пупка, неотрывно глядя на округлившееся «нечто». — Старый, как назовём нашего тугосерю? — благоговейно спрашивает тот, и это так не вяжется с его обычно грубой манерой общения, что у Лёши все возмущения застревают в горле. — Не знаю, — тихо отвечает, кладя руку на живот по другую сторону от ладони Вовы. Тот переплетается с ним пальцами, заглядывает в глаза, и слабо улыбается. — Если мальчик, то Илюша. — А если не мальчик? — похоже, что он сам сходит с ума; наверное, это передаётся воздушно-капельными путём. Или половым. Вова хмурится, выпятив нижнюю губу. — Нужен мальчик! Лёша тихо умиляется и фыркает, чмокая его в нос. — Понял тебя. Мальчик так мальчик.

***

Нихуя он не понимает — живот растёт не по дням, а по часам, в доме постоянно не убрано, а толчок, кажется, ломается каждые два часа. Его ужасно мутит просто от вида еды и даже несколько раз стошнило в унитаз. Возможно, из-за этого тот так часто ломается. Беременность уже не кажется чем-то неожиданным и противоестественным — наоборот, привносит в их отношения новые чувства (особенно для ебливого Вовы), а настроение Лёши меняется каждые пять минут, из-за чего Вова носится с его капризами, как в жопу ужаленный. Не то, чтобы Лёше это не нравилось. Написание документальных романов откладывается до рождения ребёнка и они договариваются, что будут экономить. Денег катастрофически мало, Вова продаёт свою беговую дорожку и давит на Лёшу, чтобы тот чем-нибудь занялся. Аргумент про то, что ему тяжело, потому что в нём буквально живёт другой человек, не работает, поэтому Вова плюёт на договорённость и снова садится за книгу, полностью игнорируя Лёшины закидоны. Говорит только, что где-то вычитал: если есть много яблок, родится мальчик. Сначала Лёша насмехается над его наивностью и тупостью, но потом всё-таки гуглит, какой сорт вкуснее, и заказывает два килограмма зелёных яблок домой. Он благополучно съедает четыре штуки за раз и бежит блевать в туалет, отчего тот снова ломается, весело выстреливая мутной водой из унитаза. Он пытается понять в чём дело, садясь на пол и доставая инструменты, но замечает серое облако пыли, притаившееся в углу. Ему кажется, или оно пошевелилось? — Ты заебал, старая закваска! — Вова прибегает на шум так быстро, словно этого и ждал. Больно хватает за руку, поднимая на ноги. — Ты можешь в этом доме ничего не ломать? — В смысле «ничего не ломать»? Если тут что и ломается, то этот ёбаный унитаз! Я не виноват. Хватка усиливается, и он морщится от боли, пытаясь выдернуть руку. — Отпусти, еблан! Лёша замечает выражение лица Вовы и тут же замолкает: тот разозлился не на шутку и стал похож на испанского быка, для полного образа не хватает только пáра из ноздрей. Он молча выводит Лёшу из туалета, оставляя унитаз биться фонтанчиком, и твёрдым шагом направляется в спальню. — Раздевайся, — рычит он, магическим образом срывая с себя одежду. — Трахать тебя буду. Подавившись воздухом от такой наглости, Лёша цепляется в свои брюки, как за спасательный круг. Вова усмехается, прослеживая его нервные движения и медленно двигается к нему. — Ты дурак? Я беременный — мне нельзя! Тот словно под гипнозом — ничего не слышит, взгляд пустой. В общем, воплощение фразы «вижу цель, не вижу препятствий». Лёша от страха запрыгивает в постель, кутаясь в одеяло, как гусеница; он понимает, что это не поможет, когда чувствует, как рядом с ним прогибается кровать. — Солнце, ну давай, не зажимайся, — от резкой смены интонации бросает в дрожь и Лёша откидывает одеяло, встречаясь с ласковым взглядом. — Я же тебя люблю. От страха не остаётся и следа: в голове проносятся обрывки воспоминаний с улыбающимся Вовой, смеющимся Вовой, грустным и расстроенным, на что-то злым и растерянным. Внезапно картинки сменяются страстным Вовой, стонущим от ласк, покрасневшим и взмокшим, смущённым и соблазнительным. У Лёши глаза вспыхивают — как он мог забыть? Как мог не вспомнить свою любовь? Чувство вины охватывает его, и он рывком набрасывается на парня, прижимая того к кровати. — Я тоже тебя люблю, — яростно шепчет и покрывает всё лицо короткими поцелуями, проходясь по переносице, щекам, лбу, векам, кусает подбородок. Как они могли ссориться каждую минуту, когда так любили друг друга? Вова хихикает от щекочущих прикосновений, и, выискивая момент, подрывается вверх, овладевая Лёшиными губами. Тот без раздумий впускает в рот чужой язык, и стонет от возбуждения, внезапно накрывшего всё тело. Горячие ладони Вовы буквально везде: оглаживают спину, лопатки, пытаясь вжать в себя, но живот мешает. Вскоре Лёше становится трудно держать свой вес, вес ребёнка, и он падает на бок, не прекращая целоваться с Вовой. Губы уже саднят, но им плевать — так хорошо ему не было давно. — Солнце, перевернись. Лёша не понимает, зачем, но спорить совсем нет желания, так что он поворачивается к парню спиной, внезапно осознавая, что уже голый. Но мысль не успевает развиться — Вова лапает его за задницу, что-то бормоча себе под нос. Руки пылко сжимают, мнут мягкую кожу, и Лёша двигает бёдрами вперёд-назад, прижимаясь к влажным ладоням и высокого стонет, чувствуя мокрый язык в ложбинке между ягодиц. Те мгновенно покрываются мурашками и Лёша краснеет до самых корней волос. Он тянет руку назад, хватает голову Вовы в останавливающем жесте, но тот только сильнее впивается открытым ртом к покрасневшей дырке. — Вова, блять! — воздуха в лёгких катастрофически не хватает, но сколько бы он не вдыхал, всё равно мало. Выкрик делает своё дело — Вова отстраняется, но только для того, чтобы вновь прижаться открытым ртом к анусу, словно в поцелуе. Лёша стонет на одной ноте, уже не отталкивая голову парня, а прижимая ближе к себе. Вова лижет широко, проходясь по нежной коже яичек, по расщелине вверх, с силой надавливая на пульсирующее отверстие, заставляя Лёшу вздрогнуть всем телом. Он тянет руку к текущему члену и облегченно стонет, размазывая смазку по твёрдому стволу; подаётся назад — хочется глубже, сильнее, быстрее. Но Вова отстраняется под разочарованный стон Лёши, тут же вставляя два пальца в покрасневшую дырку. Та влажная и расслабленная настолько, что сопротивления почти нет. Лёша скулит не своим голосом, насаживается на пальцы, лихорадочно шепчет «ещё, ещё, ещё». Вопреки стыду, распаляется только сильнее, до одури желая ощутить в себе твёрдый член. — Да-да, сейчас, малыш, — Вова сыпет ласковыми прозвищами, как заведённый, и Лёше бы остановить его, окрикнуть, но член течёт сильнее от всех этих «солнце», «малыш», и он обещает подумать над этим позже. Наконец Вова вытаскивает пальцы, в последний раз целуя растраханную дырку, и прижимается к спине Лёши. Он пристраивается меж ягодиц, и Лёша силится вспомнить, может ли член расти всю жизнь? Потому что по ощущениям Вовин хуй явно прибавил в длине… и в толщине. Паника снова охватывает его, сдавливая грудь, и он тянет руку назад в попытке остановить, но Вова перехватывает её, пригвождая к кровати, и входит одним толчком. Лёша задерживает дыхание, готовясь к боли, но её нет — только удовольствие, от которого пальцы на ногах поджимаются сами собой. Он подаётся назад, навстречу медленным толчкам, прикрывая глаза: его накрывает чувство наполненности, нестерпимо хочется ощутить член глубже, но просьба застревает где-то в районе кадыка, и он может только судорожно ловить ртом воздух. Вова читает мысли, не иначе. Другого объяснения ускорившемуся темпу нет. Теперь Лёша даже не в силах подмахивать: только выпячивает задницу, чтобы член входил максимально глубоко, и стонет на каждом движении. Вова придвигается ближе — хотя, казалось бы, в расстояние между ними даже воздух влезает с трудом — хватает Лёшино бедро и отводит в сторону. Так член входит под другим углом, попадая точно в простату. У Лёши из глаз разве что искры не сыпятся; кажется, что вокруг них летают розовые сердечки, но он списывает это на галлюцинации из-за волшебного члена в заднице. — Я… сейчас, — голос осип, но Вова распознаёт в них просьбу, ускоряясь, и Лёша вытягивается как струна, кончая на простыню, даже не притрагиваясь к члену. Он будто сквозь воду слышит свой крик, тут же чувствуя горячую лавину у себя в заднице — наверное, романтичнее будет назвать это любовью. Он сгибает ноги в коленях на манер маленькой ложечки* и неосознанно кладёт руку на живот, поглаживая кончиками пальцев. Сзади сыто вздыхает Вова, целуя в худое плечо. — Вытащи уже, — Лёша морщится, двигая задницей: Вова всё ещё в нём, и, что интересно, его член всё такой же твёрдый, хотя они кончил буквально минуту назад. Этот вопрос откладывается в копилочку к другим странностям; но, что смешно — он уже не помнит предыдущих. — А может я хочу ещё одного. — Ты дурак? Это так не работает, — хихикает Лёша, расслабляясь в его руках. — Ну, может быть, у нас будут близнецы, — задумчиво произносит тот, целует шейные позвонки, игриво кусает загривок, отчего Лёша счастливо вздыхает. — Подожди, — за этим следует драматически выдержанная пауза. — Получается, у нас был тройничок? В каждой шутке есть доля правды — так говорят люди, а за каждой плохой шуткой стоят пиздюли — считает Лёша; так что удар острым локтем приходится ровнёхонько в живот Вове, и тот сгибается, кряхтя как подстреленный гусь. — Ага, блять, — сварливо отвечает Лёша, накрывая их одеялом. — На четверых тогда уж. Как ни странно, после секса они больше не ссорятся.

***

Беременность идёт хорошо, за исключением небольшой анемии и ахуевшего токсикоза, так что Лёша перестаёт волноваться насчёт родов. В отличие от Вовы; тот носится по дому, прикидывая, где обустроить детскую, какую купить кроватку и куда её поставить. Он даже пару раз гуглил, как повлияет серый цвет на младенца — покупать розовую или голубую он отказывался по причине «Лёх, я этой хуйни, распределяющей девочек и мальчиков по цвету, в детстве наслушался, мне настоебенило». Лёша смотрит на эти телодвижения снисходительно и сам себе удивляется; ему будто бы всё равно на ребёнка. Он зацикливается на этой мысли настолько, что решает — для них же будет лучше избавиться от него. Вова много на своих романах не заработает, а Лёша в такой обстановке хрен что нарисует, его каракули ещё никто не купит, а растить Илюшу в нищете желания нет никакого. Он доходит до того, что сообщает об этом Вове. Естественно, тот звереет, да так сильно, что выставляет за двери, не впуская обратно в дом. — Вова, ты еблан! — Лёша стучит по двери, но всё без толку; он видит в окно, как тот уселся писать за компьютер, а это значит, что теперь до него хрен достучишься. Он пинает дверь ногой со всей силы, но лишь делает хуже себе, вскрикивая от короткой вспышки боли. Усаживается на лестницу, глядя в небо: скоро пойдёт дождь. Возможно, он зря обмолвился насчёт аборта, тем более, на таком позднем сроке его ни один врач не сделает… Если только не замутить с другим мужиком, оставить с ним ребёнка, а к Вове прийти без пуза — мол, вот, Владимир, выкидыш — а в руки вложить комок пыли, который он нашёл под диваном, когда пылесосил. Идея кажется гениальной, и он мысленно хвалит себя, расплываясь в гаденькой улыбочке, но чувствует, как живот нещадно распирает. Лёша поднимает майку и удивлённо смотрит в место толчка — похоже на маленькую ножку или ручку. Лёша никогда не любил спиногрызов, но от мысли, что это ребёнок Вовы, почему-то теплеет в груди. Он улыбается, кладя руку на живот и толчки прекращаются, словно малыш успокаивается под прикосновением. Может, он не такой уж и гений?.. Внезапный стук в окно отвлекает от любования животом и он подскакивает на месте, приближаясь к двери. Вова грозно смотрит из-под отросшей чёлки. — Извинись и спой серенаду! — Ещё что сделать? — Лёша ненавидел извиняться, он вообще себя виноватым никогда не считал, а в этой ситуации и подавно. — Только это. Голос Вовы неожиданно усталый, совсем не злой, будто бы и сам заебался ругаться по пустякам. Лёша внезапно чувствует укол вины где-то в груди, мнётся у окна, вспоминая хоть какие-нибудь слова, но на ум приходит только: — Я помню пенис большой**, — он без понятия, откуда эта песня, но слова почему-то знает наизусть. — Я знаю пенис большой. Вова сначала смотрит на него, как на умалишенного, а потом словно вспоминает и начинает подпевать, качая в такт головой. — Ну что ты братишка притих, пенис достал до груди, — Лёша осторожно прикладывает руку к окну, жалобно смотря на Вову. Тот колеблется, но в последний момент прижимает ладонь в то же место, где находится Лёшина. — Впустишь меня? Вове ничего не остаётся, как открыть дверь. Он слабо улыбается, вытянув руки в стороны для примирительных объятий, но Лёша бежит мимо, отталкивая его в сторону. — Я щас обоссусь, блять! Краем уха он слышит, как Вова кроет его матом, но ему уже всё равно; унитаз снова ломается.

***

Ходить с огромным животом тяжело. Лежать с огромным животом тяжело. Долго сидеть с огромным животом тяжело. Лёша бесится, потому что ему тяжело даже дышать, не говоря уже о других потребностях — постоянно хочется ссать, срать, и спать. Его раздражает абсолютно всё, включая Вову, который всегда говорит что-то не то, готовит что-то не так, и вообще находится в опасной близости к Лёше; он чувствует себя бомбой, которая должна вот-вот взорваться. Но Вова тоже не железный (хоть и не беременный), поэтому уходит писать свои романы на задний двор, чем неимоверно раздражает. Лёша не хочет быть истеричкой, но когда приходит соседка с целью позвать его мужика на свидание, строя глазки как последняя потаскуха, по-другому не получается. Конечно же, он вышвыривает её за волосы. Конечно же, получает за это нагоняй от Вовы. Он сам себя бесит; ему уже не терпится избавиться от огромного живота, перекрывающего кислород, но время тянется медленно, как сыр-косичка, и кажется, что это его личное проклятие — вечность ходить беременным. Но в целом всё не так плохо; Вова наконец покупает детскую кроватку и ставит её в спальную комнату, а Лёше даже удаётся продать несколько картин, хоть и не по высоким ценам. Он как раз занимается одной, когда происходит нечто странное: по бёдрам течёт какая-то жидкость, сливаясь в небольшую лужу у его ног. Лёша морщится в отвращении, думая, что с этой беременностью стал уже ходить под себя, но потом замечает, что жидкость течёт совсем из другого места. Проходят секунды, прежде чем он орёт не своим голосом: — Вова, я рожаю! Ноги не держат, и он плюхается на пол прямо в околоплодные воды. По дому разносится громкий топот и перед глазами возникает пыхтящий Вова; в дрожащей руке он держит телефон. — Я-я позвонил в скорую, они уже выехали, — голос срывается на последнем слове, он тянет Лёшу за руку, поднимая того на ноги. — Пошли в комнату, ляжешь хоть. В спальне он становится у кровати, крепко держась за изголовье, внимательно следит за состоянием Лёши, и улыбается украдкой. По ногам перестаёт течь, но состояние идиллии нарушает жгучая боль внизу живота, он кричит, дёргает руками, вцепляясь в одеяло. Больно настолько, что из глаз брызжут слёзы. Лёша открывает глаза, когда схватки проходят, глубоко дышит, и натыкается на нечитаемый взгляд Вовы. — Рожай, — голос совсем другой, очень низкий, и Лёша мгновенно пугается, приподнимаясь на кровати. — Рожай. — Да как я тебе его выкакаю? — схватки начинаются снова, но острее и короче. В ушах стоит шум наравне с пугающим голосом, без перерыва твердящим «рожай». Он чувствует, что сознание ускользает от него, но до конца держит глаза открытыми; в последние секунды он шепчет «прости», но сам не знает, за что извиняется.

***

Лёша резко открывает глаза: сердце заполошно бьется в груди, вторя шуму в ушах, по коже ползут мурашки. Ему это всё приснилось? В страхе за свою психику он медленно поворачивает голову влево, натыкаясь на тёмную макушку, виднеющуюся из-под вороха одеял. Вспоминая сон, он подрывается на кровати, и смотрит вниз, ощупывая живот; тот плоский, как и был всю его осознанную жизнь. Лёша морщится от того, каким капризным долбаёбом был во сне, и от самой идеи сделать аборт на таком позднем сроке — он хоть и чайлдфри, но не мразь последняя! Единственная схожесть с реальностью — это упёртость и ебливость Вовы. Наверное поэтому он и не догадался, что это сон, ведь всё было так жизненно. За исключением беременности. Он смеётся и облегчённо выдыхает, откидываясь обратно на подушку. На миг задумывается: куда делся ребёнок? Он гонится за этой мыслью, сожалея, что проснулся и теперь не знает, что с ними стало. Написал ли Вова популярный роман? Стал ли успешным писателем? И сам он, в конце концов, продал картину, превышающую в цене хотя бы тысячу долларов? Ему бы хотелось посмотреть на их семейную жизнь вместе со спиногрызом. Как бы он выглядел, кем бы стал, и какую из черт характера перенял у своих папаш? Он надеется, что от Вовы была бы только миловидная мордашка — еще одного упёртого барана он бы не выдержал. Лёша не замечает, как неосознанно гладит свой живот, мечтательно улыбаясь. — Ты там дрочить собрался? — от хриплого голоса Лёша вздрагивает, одёргивая руку; сердце заходится в бешеном темпе. — Ты чего так рано встал? — пытается скрыть смущение, накинув на себя угол одеяла. — Потому что встал не только я… Вова переворачивается на бок, подперев голову рукой и выразительно смотрит вниз, под одеяло, самым отвратительным образом выглядя как похотливый школьник. Лёша фыркает, скрещивая руки у себя на груди, придаёт своему лицу максимально похуистический вид. — Тебе не хватило того, что ночью я тебя трахал? — вздёргивает бровь, внимательно следя за реакцией парня. — Два раза? Вова ухмыляется, но Лёша успевает заметить предательский румянец на его щеках. Он милосердно разводит руки в стороны, зная, как Вова любит обнимать его кости. И тот не заставляет себя ждать, набрасываясь на Лёшу, как оголодавшая дворняжка на Педигри. Они лежат где-то полчаса, как слипшиеся макаронины, пока Лёша не решается задать вопрос, мучивший его с тех пор, как он проснулся. — Вов, — тот слабо мычит в ответ; Лёша чувствует на своей шее, как замедлилось его дыхание — снова засыпает. — Вов, а если бы я, ну… Если бы у нас был ребёнок, как бы ты его назвал? Одна часть Лёши надеется, что тот всё-таки заснул, и не услышал этого вопроса… Про вторую он даже думать не хочет. — Если сын, — Вова долго молчит, улыбаясь ему в шею, и он уже решает, что тот так сильно задумался, что заснул в процессе, но следующие слова, сказанные так ласково, выбивают воздух из его груди. — Илюша, наверное. В сердце разрастается нежность к этому человеку, и он сильнее прижимает его к себе, отчего тот хрипло хихикает. Вова расползается на его груди, как желейный мишка в микроволновке, тычется ему в шею тёплым носом, шумно сопя. — А если не мальчик? — ему кажется, что он заранее знает ответ. — Не, нужен пацан, Лёх, — говорит так уверенно и спокойно, что невозможно не согласиться. — Только рожать будешь ты. Вова мигом оказывается опрокинутым на спину, над ним возникает недовольная физиономия Лёши; они тут вроде шутки шутят, а тот так серьезно это воспринимает… — С хуя ли я? Вообще-то чаще всего это мой член в твоей заднице, а не наоборот. — Можно поменяться. — Не хочу я беременным быть! — Тогда нахуй детей, — быстро сдаётся Вова под диким напором Лёши; на момент он поддаётся настрою парня и пугается маячащей возможностью забеременеть, хотя разумом понимает, что этого в принципе никогда не произойдёт. — Согласен, нахуй детей. Возможно, где-то в параллельной вселенной, они стали замечательными родителями, но определённо не в этой.