1904
16 августа 2021 г., 11:07
"Во время большого взрыва все атомы во вселенной сжались в одну точку и взорвались, наши атомы когда-то были вместе и сталкивались несколько раз за почти 14 миллиардов лет. Мои атомы знали твои атомы, они всегда их знали. Мои атомы всегда любили твои атомы" (с) фильм "Я - начало".
Негромкий, почти что робкий стук в дверь заставил Арсения оторваться от бумаг, бесформенной кучей разбросанных на столе. Венчал эту шаткую конструкцию свежий номер «Петербургского листка» за март 1904 года, жирными буквами заголовка сообщавший о трагической гибели броненосца «Петропавловск», а чуть ниже давали заметку о вчерашнем взрыве в «Северной гостинице». Люди на улицах шептались, что это очередной теракт, но в полный голос эту версию, разумеется, озвучивать не решались. Вся полиция Петербурга на ушах из-за этого стоит, руководство юстиции рвет и мечет, а на всех чинов любого ранга свалилась непредвиденная сверхурочная работа. Поздний вечер, а Арсений до сих пор сидит в кабинете и пытается разобраться в сводках и отчетах, чтобы собрать из них приличный доклад на завтра. Погода для первого апреля совершенно отвратная, совсем не весенняя, на дворе сильнейшая метель, и день словно зимний. За окном уже стемнело, и старая казенная керосинка практически не давала света, заставляя портить зрение в попытках разобрать мелкие убористые буковки на документах. Когда-нибудь и до них доберется нормальное освещение, но сейчас на это как обычно нет денег, да и в нынешние неспокойные времена интересы у начальства другие, нежели улучшать рабочие условия мелких чинов. Стук повторился, и Арсений дернулся от неожиданности, успев позабыть о позднем визитере. - Войдите, - ответил он, устало потирая глаза. И кого только нелегкая принесла? Входная дверь скрипнула несмазанными петлями, и в комнате показалось румяное от мороза лицо под растрепанной светлой шевелюрой. - Здравствуй, можно? Меня там узнали на проходной, знают, что я к тебе, и пропустили… – за лохматой головой, не дожидаясь ответа, протиснулось долговязое тело в потрепанном, но ладном коротком тулупе. Парень был явно чем-то встревожен, неловко переминался с ноги на ногу, а его руки чересчур крепко сжимали мятую кепи, слишком тонкую для такой холодной погоды. - Конечно, зачем спрашиваешь, - Арсений при виде гостя приосанился, заулыбался, и юноша, будто забывшись, мимолетно улыбнулся в ответ, но тут же снова стал мрачнее тучи. – Всегда рад тебя видеть. Зачем пожаловал? Парень не ответил, разглядывая внезапно очень интересный палас на полу. Он явно находился в плену собственных мыслей, плотно сжимая челюсти до боли и пальцы до побелевших костяшек, словно спорил сам с собой, не решаясь сделать шаг. Его взгляд мимолетом упал на газетный листок на столе, и тело пробила мелкая дрожь. Антон попытался было сглотнуть подступивший к горлу ком, но тот словно каменный застрял в глотке, перекрыв доступ кислорода. - Антон, ну что такое? – Арсений встал и, с наслаждением потянув затекшую спину, перешел в центр кабинета, присев на край стола. Состояние парня не укрылось от его глаз, но он не увидел в нем подвоха, списав всё на проблемы либо в учебе, либо на личном фронте. – Ты же знаешь, что можешь рассказать мне что угодно. - Арсений, я… - конец фразы так и повис в воздухе, пока дрожащие руки разворачивали кепи, под плотной тканью которой оказался спрятан пистолет. Курок взведен, палец на спусковом крючке. Арсений без труда узнал револьвер системы Нагана. Интересно, а Антон хоть в курсе, что за игрушку сейчас направляет ему в голову? И где только достал. На языке вертится сотня вопросов, один банальнее другого. Антон, что ты делаешь? Кто тебя надоумил? Зачем тебе это? Как так, Антон? Если бы только Антон мог ответить. Но он и сам уже не понимает, как так. Когда он год назад приехал в Петербург из Воронежа учиться в университете, он был совсем еще желторотым юнцом с горящими глазами и чистыми помыслами. Отец, зажиточный крестьянин, тяжким трудом и толковым руководством сколотивший приличное по местным меркам состояние, выдал ему с собой достаточную сумму денег и наилучшие пожелания и отправил становиться первым в их семье человеком с образованием. Все его предки работали на земле, следили за пашнями, возились со скотиной, но Антон, привыкший к этому с детства, не испытывал ни малейшего желания провести так всю жизнь. Работа в железнодорожных мастерских тоже не привлекала юный ум, рвавшийся в большой мир, полный технических открытий и новых знакомств. Поэтому, воспользовавшись возможностью посвятить свое время учебе вместо работы, Антон устремился на северо-запад. Однако прибыв в столицу, юноша первым делом направился не в университет, а по незнакомому адресу, указанному отцом в письме, надежно спрятанном во внутреннем кармане легкой куртки. Арсений Попов занимал должность в министерстве юстиции, пусть и весьма скромную, но в глазах Антона и его семьи это все равно автоматически причисляло его к числу избранных. Кроме того, Арсений был коренным петербуржцем, а его отец в дни своей юности по воле случая оказался в долгу перед отцом Антона, который помог заплутавшему господину не остаться на ночь в чистом поле под дождем, и клятвенно обязался отплатить добром на добро. И хоть отец Арсения уже давно жил за границей на водах из-за слабого здоровья, антонов папенька решил, что не зазорно будет попросить в благодарность за прошлую дружбу присмотреть за неопытным парнем с ветром в голове, поддержать в учебе, не оставить в трудную минуту и уберечь от соблазнов столичной жизни. Арсений, едва только прочитав письмо, хоть и видел Антона первый раз в жизни, тут же принял его как родного и исполнил все, о чем просил Шастун-старший. Он поселил его у себя в крохотной квартирке, пока Антон не переберется в общежитие при университете, показал город, как смог помог с экзаменами при поступлении. Даже в театр свой любимый сводил. Для Антона это была его первая встреча с театральным искусством так близко. В Воронеже никто из его родных подобным не интересовался, да и не до того им было, там развлечения другого толка любили. Но Антону в тот период его жизни было интересно абсолютно всё. Он жадно и с горящими глазами впитывал каждое слово Арсения, до мельчайших подробностей разглядывал каждое место, куда тот его приводил, и к театру хоть безграничной любовью и не воспылал, но от самого мероприятия был в восторге. И Антон наверно даже самому себе не смог бы ответить, что его тогда восхитило больше: свет софитов и диковинность декораций и костюмов, или живой блеск в глазах Арсения, с неподдельным любопытством следившим за актерами на сцене. Энтузиазма Попова в делах окультуривания Антона с лихвой хватало на них обоих. За два месяца совместной жизни они сблизились настолько, что легко могли назвать друг друга не только друзьями, но и братьями. Разница в возрасте совершенно не мешала находить общий язык, и в быту, и в досуге не нашлось ни единого повода для спора или ссоры, и каждому из них казалось, что он знал второго всю жизнь. А потом Антон все же перебрался в общежитие при университете, хоть Арсений его и не гнал. Но Шастун твердо настоял, что самостоятельную жизнь не следует начинать, сидя на чужом горбу. Арсений тогда лишь отшутился, что его осанке позавидует любая балерина императорского театра, но перечить антонову желанию не стал. Постепенно встречи становились все реже, хоть и были так же полны тепла и веселья. Антон каждый раз крепко обнимал Арсения, извиняясь за отсутствие времени на их общение, ссылаясь на чрезмерную занятость в учебе да помощь новым друзьям. Попов лишь понимающе и чуть печально улыбался в ответ, но вновь не спорил. Это ведь жизнь Антона, насильно человека к себе не привяжешь, да и ясное дело со сверстниками ему интересней, чем с канцелярской крысой. Конечно, Антон так не считал, он наоборот иной раз тайком засматривался на яркого, красивого и невероятно интересного Арсения, заслушивался его витиеватыми фразами и абсурдными шутками, любовался редким сочетанием темных волос и прозрачных как талый снег глаз. Он восхищался Арсением, но почему-то никогда не говорил этого вслух. А Арсений не умел читать мысли и смотрел больше в себя, чем по сторонам, и Антоновых взглядов не замечал. Так прошло полгода. Встречи между друзьями становились все реже, а обстановка в стране в целом и в Петербурге в частности становилась все напряженней. То и дело появлялись новые революционные группы разной степени опасности, некоторые открыто объявляли себя борцами за свободу народа от тирании и не гнушались никакими методами. Террористами эти люди себя не считали, а для Арсения все одно убийцы. Полиция лютовала, аресты средь бела дня стали обычным делом, а в рядах простых людей появлялось все больше сочувствующих не стражам порядка, а преступникам. Особенно неспокойной массой были студенты, максималисты и идеалисты. Арсений переживал, как бы Антона не затянуло в этот опасный водоворот, тем более что тот часто жаловался на трудные условия жизни и работы и крестьян, и рабочих, на которые он насмотрелся дома. Масла в огонь подливала и русско-японская война, бушевавшая на Дальнем Востоке, высасывавшая из и без того истощенной страны и людей все новые и новые ресурсы. А Антон… он парень впечатлительный, сердобольный, вроде с головой на плечах, а все равно ведомый, если его убедить, что это за правое дело. Он двойного дна в людях не ищет, хотя стоило бы. Но что Арсений мог сделать? Антон не маленький, за руку его везде водить не будешь, нотации читать тоже, он на них только отмахивается раздраженно да глаза закатывает. Но, видимо, уж лучше бы за руку водил. Глядишь, и не целился бы в него сейчас Антон с глазами дикими и испуганными, как у загнанной дичи на охоте. Арсению и самому страшно, но больше досадно. На Антона за то, что ввязался во все это, что не смог с чистыми руками и душой остаться, а на себя за то, что не уследил, не достучался до пылкого юношеского сердца. - Антон, - голос дрожал как пламя в старой керосинке, - пожалуйста, что бы у тебя ни случилось, мы сможем это решить. Я не стану докладывать на тебя, я никому не скажу… - Да поздно, Арсений, поздно, - едва не всхлипывая, пробормотал Антон, еще крепче сжимая рукоять пистолета. – Не исправить ничего, я уже увяз в этом с головой, я себе не принадлежу больше. - Что за чушь, объясни, пожалуйста, потому что я сам ничего не понимаю. Уж объяснения то я заслужил? - Ты заслужил гораздо больше, - а вот теперь всхлипы были слышны вполне отчетливо. Какой же Антон, по сути, еще ребенок, стоит тут, носом шмыгает, даже в глаза через слово смотрит. Да от него пистолет надо спрятать, чтоб сам ненароком не поранился, куда ему в убийцы и анархисты. – И ты точно не заслужил всего этого… - Объяснения, Антон, я все еще жду объяснений. К кому ты примкнул? - Это не важно, правда, сейчас уже не важно. - Парень, морщась, потер щеку, помолчал с полминуты, но затем все же начал рассказывать. - Где-то месяца три назад группа студентов из нашего университета стала собрания проводить, на которых обсуждали ситуацию в стране и необходимость перемен, вроде кружка добровольного, звали всех желающих. Собирались по первости в лектории пустующем, потом, когда декан узнал, перебрались в крохотный кабак неподалеку. Ну, я стал ходить, что страшного в собраниях, так? – Всхлип и секундная заминка, чтобы перевести дыхание. - Сначала за компанию, а потом втянулся, и темы важные, животрепещущие. Стал брать листки с программой их, с новостями последними. А они меня, видать, запомнили, что я на каждой встрече бываю, интересуюсь их идеями, и с месяц назад позвали с собой, куда я не знал, но они говорят, мол, что-то важное и интересное покажем. Голос Антона скачет как под напряжением, срывается ежесекундно. В горле будто ком стоит, и звук идет с трудом, с хрипами пробиваясь наружу, а глаза красные, капилляры полопались, нос течет, но рука все еще вытянута в сторону Арсения, пусть и скачет туда-сюда вместе с голосом. - И куда они тебя привели? - На склад какой-то, а там их штаб оказался, полно народу незнакомого, и ящики с тротилом стоят. У меня земля ушла из-под ног, когда я понял, где оказался, - прошептал Антон, рассеяно глядя куда-то сквозь стену, гуляя по собственным невеселым воспоминаниям. - И почему ты сразу не ушел? - спросил Арсений, и без того догадываясь, какой будет ответ. - Я хотел, правда хотел, но они в меня вцепились, сказали, что я теперь один из них, и про убежище их знаю, а значит связан с ними цепью прочнее якорной, и если сдам их, то на дно пойду вместе с ними, и семью свою следом утащу… - Господи, Антон, - только и смог выдохнуть Арсений, морщась как от боли. Хотя почему как? Ему сейчас было по-настоящему больно, пусть боль эта и не физическая. – Ну почему ты сразу ко мне не пришел? Мы бы нашли выход, я бы за тебя поручился, да сам бы за руку с тобой по всем кабинетам ходил бы, сказали бы, что по глупости да молодости занесло тебя в дурную компанию, но раз ты честно пришел и рассказал обо всем, то проступок свой перед законом загладил, это бы сработало, - бормотал Арсений, схватившись за голову, губу до крови закусил. А Антон молча стоял у двери и смотрел на него, готовый уже к собственному виску дуло приставить, лишь бы прекратить это все. - Я дурак, Арсений. Я идиот, я так подвел всех, и родных, и тебя. – Голос его едва слышен, но Арсений тут же прекратил причитать и вцепился взглядом в глаза напротив, пытаясь разобраться в водовороте плещущихся там эмоций. - Ну так давай ты сейчас опустишь оружие, и мы попробуем все-таки всё уладить? – Попов сделал небольшой, но уверенный шаг навстречу, подняв руки ладонями вперед, будто капитулируя. – Еще ведь не поздно. - Да поздно, сказал же, я у них на крючке, - вдруг взорвался Антон, почти срываясь на истерику, и Арсений тут же отошел обратно к столу. – Я был вчера там, - еще всхлип, - в гостинице. - Что? В «Северной гостинице»? Ты один из тех, кто устроил теракт? – у Арсения сердце заходится так, что ребра вот-вот изнутри сломает, и в голове будто обухом изнутри по черепу бьют. – Антон, но… Там же люди погибли! - Знаю! Знаю! Я этого не хотел! Я даже внутрь не заходил, на стороже стоял, но... Говорю же, для меня уже нет пути назад. - Но меня ты зачем хочешь убить? Они приказали? Твои приятели? – голос у Арсения одновременно растерянный и злой, и черт его знает, как это может сочетаться, но Антон от его тона готов хоть сейчас под землю провалиться. Ему страшно и стыдно, и он глаз от пола не может оторвать, ответить прямо за свои поступки, у него даже на это кишка тонка. - Да, приказали, - прошелестел он еле слышно, - сказали, что это часть плана, что так надо. Что это из-за твоей работы. - То есть ты пришел, направил пистолет мне в лицо и даже сам не знаешь толком, ради чего? Да господи боже, Антон! Будь ты мужиком, наконец, хоть в глаза мне посмотри! Ты же со мной не в бирюльки пришел играть, а убить меня! УБИТЬ! – нервы Арсения сдали окончательно, и он устремился от стола к двери, вытянув руки перед собой и явно намереваясь вцепиться ими то ли в тулуп Антона, то ли сразу ему в шею. – Ты же мне друг, черт возьми, я же тебя…! Я тебя в дом пустил к себе, в душу пустил, а ты!... Антон, опешив, попятился было назад, второй рукой пытаясь нащупать дверь и убежать прочь из треклятого кабинета, и пусть потом делают с ним что хотят, ему своей головы уже не жалко. Он отчетливо осознал, что Арсения он и пальцем не тронет, не сможет просто, никогда бы не смог, и какой только туман в голове позволил ему забыть об этом. Старый пол заскрипел под быстрыми неаккуратными шагами, пятка сапога зацепилась за неровные доски, распухшие от сырости, и долговязое тело, неуклюже дернувшись, всем своим весом упало на стену, больно приложившись затылком и лопатками. Руки описали в воздухе дугу, пальцы машинально сжались, и все полусонное здание содрогнулось от прогремевшего выстрела. Антон на секунду зажмурился, не до конца осознавая, что произошло, а потом все же открыл глаза и тут же пожалел об этом. В центре кабинета на спине лежал Арсений, руки были безвольно раскинуты в стороны, взгляд стеклянных глаз устремлен в тусклые отсветы лампы на потолке. Лицо до жути спокойное, ни одна эмоция больше искажала его прекрасных черт. Небольшое отверстие на груди где-то в районе сердца картинно, почти театрально дымилось, в реальности ведь так не должно быть, правда? Антон отчаянно завертел головой, пытаясь стряхнуть с себя это наваждение, но Арсений с пола никуда не делся, не исчез, не подскочил резво на ноги с криком «Шутка!». Наружу рвется то ли вопль, то ли вой, но в итоге Антон молчит, до боли сжимая челюсти, с трудом подтягивая сведенное судорогой туловище ближе к Арсению, осторожно за подбородок поворачивая его лицо к себе. Антон не уверен, имеет ли он права касаться этой бледной кожи с россыпью родинок, темных волос, заглядывать в прозрачные голубые глаза, но он все же позволил себе эту последнюю вольность, пока, как ему чудится, из груди Арсения вырывается последний вздох, а за дверью слышится топот тяжелых сапог по скрипучим половицам.***
- Арс! Эй, Арс! Ну же, очнись! В нос ударил резкий запах нашатыря, и звуки внезапно из приглушенных превратились в оглушающие. По ощущениям Арсений будто из-под толщи воды вынырнул и тут же поморщился от того, что кто-то настойчиво орал ему на ухо. На поверку оказалось, что это были сразу несколько человек, с обеспокоенным и даже напуганным видом толпившиеся вокруг небольшого диванчика в гримерке, куда было заботливо утрамбовано его немаленькое туловище. Оксана нервно сжимала в руках ту самую бутылочку с нашатырным спиртом, Дима настойчиво пытался заглянуть ему в глаза, видимо рассчитывая найти там полную медицинскую карту Арсения, Сережа неуверенно поглядывал в экран смартфона, а Антон беспокойной шпалой маячил на фоне с таким выражением лица, будто у него сейчас вся жизнь перед глазами пронеслась. Едва Арсений обвел непонимающим взглядом этот дружный коллектив, как дверь гримерки распахнулась, и в комнату влетел пунцовый от нервов Стас. Все дружно обернулись к нему. - Слава яйцам, ты очнулся! – С громогласным выдохом счастья Стас устремился прямиком на край дивана, прижавшись к ноге Арса. - Ну, как ты себя чувствуешь? Все взгляды вновь вернулись к Попову, внимательно его разглядывая. - Да нормально чувствую, - чувствуя себя почему-то неловко от такого количества пристальных взглядов, отозвался тот, попытавшись, было, встать, но тут же был уложен обратно сразу тремя парами рук. – Что произошло вообще? - Мы тут чуть не обосрались от страха за тебя, вот что, - сообщил Сережа, пытаясь притюлиться на спинке дивана. Выходило у него так себе. – Ты отрубился прямо на сцене во время репетиции, и не понятно, обморок это или что серьезнее. - И долго я был в отключке? – Арс и хотел бы звучать менее удивленно, но не смог. Никогда в жизни он до этого не падал в обмороки, наоборот, был здоров как ломовая лошадь. Что ж, всё бывает в первый раз. - Минут пять где-то, - Сережа таки бросил свои попытки занять место на диване и смиренно прислонился к стенке, - но нам и этого хватило. Так скорую вызываем или как? - Не надо, - протестующе замахал руками Арс, - какая скорая? Концерт через два часа. - Слушай, концерт концертом, а здоровье важнее, - рассудительно заметил Дима. - К тому же, когда ты сказал нам, что настоящий артист должен выйти и умереть на сцене, мы не думали, что ты это всерьез, - добавил с задних рядов Антон, - пожалей уж если не себя, то хотя бы зрителей, им не нужна такая психологическая травма. Натиск общественности оказался чуть сильнее ожидаемого, и Арсений растерял часть уверенности, но от своего всё же отступать не собирался. Он, как никак, самопровозглашенный чемпион «Импровизации» по упрямству. - Так, что за паника? Если я сказал, что в порядке, значит в порядке. Концерт без проблем отработаю. - Точно? - Ну ладно, - после недолгих раздумий подытожил Стас, - раз так, то сейчас приводи себя в порядок, передохни немного и подтягивайся к нам на сцену. Оксана, побудешь с ним? – девушка решительно кивнула быстрее, чем Арсений успел что-то возразить. – А мы тогда пойдем сейчас заканчивать со звуком, а то там Крап один страдает. И после концерта, Арс, ты едешь в больницу, чтобы убедиться, что это был обычный обморок и беспокоиться не о чем. - Я тебе и так скажу, что это обычный обморок и беспокоиться не о чем. - Это не обсуждается, - сурово отрезал Стас и под одобрительные кивки команды удалился из гримерки. Остальные, бросив последние многозначительные взгляды на Попова, цепочкой потянулись следом. Последним выходил Шаст и, сделав напоследок пальцы рогаткой и показав, мол, мы будем следить за тобой, прикрыл за собой дверь. - Сейчас чаю тебе горячего сделаю, - засуетилась Оксана, - с бутербродом или чем-нибудь сладеньким, чтоб голова не летала, и руки трястись не будут. Арс машинально расправил перед собой пальцы веером. И правда трясутся. Однако. Может действительно к врачу съездить? Или все же перебор? Ничего ведь страшного не произошло, от нервов обморок, да и давление скакнуло, с кем не бывает. Шаст вон по молодости один раз за кулисами как подкошенный рухнул, он сам рассказывал. С благодарностью приняв от Оксаны кружку ароматного чая, Арсений уставился в зеркало напротив, разглядывая живописные синяки под глазами и размышляя о своем здоровье. Он старательно пытался выбросить все лишнее из головы, чтоб на сцене ничего не отвлекало, и сам не заметил, как его мысли перескочили на странное то ли сновидение, то ли галлюцинацию, явившуюся ему во время отключки. Забавно, но Арс всегда был уверен, что в обмороке люди ничего не видят, это же не уснуть, а отрубиться, и кроме черного квадрата тебе в таком состоянии ничего не покажут. А по факту он наблюдал очень яркий и живой сон, словно зритель в кинотеатре. Там он жил в дореволюционном Петербурге, работал чиновником, и, боже, как же ему шли его строгий костюм с накрахмаленным воротничком и манжетами и небрежно наброшенное на плечи пальто-дипломат. В этом сне была по-зимнему холодная весна и старая керосинка, и запах отсыревшего дерева, а еще там был Антон. Такой родной, знакомый, такой свой. Арсений неосознанно улыбнулся своим мыслям и вдруг несильно дернулся от мимолетной, но резкой боли в груди. Несколько капель чая выплеснулись на футболку, благо, это не концертная, так что не страшно. Оксана, собирающая обратно распотрошенную впопыхах аптечку, ничего не заметила. А Арсений лишь рассеяно потер костяшками пальцев саднящее место в районе сердца, все еще слыша звук выстрела. Однако. Концерт прошел как по маслу. Арсений больше не выглядел болезным, наоборот, скакал как зайчик Дюрасел под энергетиками, а остальные привычно подхватили его ритм, не задавая лишних вопросов. Всё потом, на сцене они профессионалы от макушки до пят. Бурные овации, поклон, подарки от поклонников, и вот уже почти ночь на дворе, приличные люди в такое время по больницам не ходят. Кроме, конечно, исключительных случаев. Арсений свой случай ни под каким углом не признал исключительным, поэтому под шумок собрался и поспешил свалить, пока кто-нибудь из команды не опомнился и не призвал его к ответственности. Радуясь своей маленькой и тупой, но все же победе, Попов затворил дверь в своем гостиничном номере, как телефон мерзко тренькнул, не обещая ничего хорошего. Так и есть, общий чат пришел в движение на ночь глядя. «Арс, не думай, что раз ты сегодня позорно сбежал, то вопрос с твоим здоровьем закрыт» - гласило сообщение от Стаса. Арсений привычно закатил глаза и набрал ответ. А он то уже хотел покупать билеты на завтра на Сапсан. Размечтался. «Да, мам, я так и понял» «Завтра обязательно проверишься у врача. А так как ты у нас душой капризная пятилетка, то мы тут на цуефа выбрали, кто из нас, взрослых, тебя проконтролирует. Так что жди завтра Шаста, он за тобой заедет» «В десять чтобы был как штык» - шлет тот вдогонку, и, видимо, это должно было прозвучать грозно, но почему-то прозвучало мило. По-крайней мере в голове Арсения. «Да, мам 2.0» - и Арсений с чистой совестью направился в душ. Антон, уже успев добраться домой, сгонять в душ и выпить на ночь чая с бутербродом, в этот момент блаженствовал в обнимку с подушкой и бездумно листал ленту инстаграма в поисках того самого последнего мема на ночь. Увидев всплывшее окошко телеграма с ответом, он лишь довольно ухмыльнулся, все же отложил телефон и моментально провалился в сон. Ему снились холодные темные улицы Петербурга, и Антон сам не понял, как догадался, что это именно Питер. Он просто знал и все. Обдуваемый всеми ветрами, он упорно брел к небольшому каменному зданию с тусклым светом в одиноком окне второго этажа, с виду красивому и представительному, а по факту старому и с обсыпавшейся краской на фасаде. А еще он какого-то черта сжимал за пазухой пистолет. На кой он ему? Антон не любит стрелять, он не любит причинять боль. Может для самозащиты? Он без проблем прошел внутрь, вежливо кивнув человеку на проходной. Его как будто сразу узнали, не стали задавать вопросов и даже пожелали хорошего вечера. Антон от этой фразы поморщился как от зубной боли и сам не понял почему. На негнущихся ногах он безошибочно нашел ту самую единственную дверь, из-под которой в темный коридор сочился свет, и постучал. Услышав в ответ знакомый голос, Антон не сдержал улыбки и облегченно выдохнул. Раз здесь Арсений, значит все будет в порядке. Приободренный этой мыслью, он вошел в кабинет, внезапно любуясь Арсением в этом старомодном костюме, с растрепанной челкой и отблесками лампы в усталых глазах. Ни дать ни взять граф в его естественной среде обитания. Но потом все полетело к чертям так быстро, что Шаст просто не успевал за собственным сном. Сначала они вроде что-то обсуждали, потом вдруг начали спорить, а через секунду Антон почему-то стал целиться в Арсения из пистолета. Нет, ну не мог он для этого взять в руки оружие, он ведь не такой. Шастун был готов сам себе дать в морду, чтобы перестал творить дичь и угрожать Арсу, но это ведь сон, что он может сделать, кроме как безмолвно и безучастно наблюдать за разворачивающейся драмой. В момент рокового выстрела ему становится плохо, в глазах темнеет и по ощущениям его вот-вот стошнит. Как сквозь толщу воды он видит, как подползает к умирающему Арсению, делающему последний свой выдох, лихорадочно ощупывает его лицо, заглядывает в глаза, гладит волосы, но все без толку. И тогда Антон с мрачной решимостью поднимает брошенный в отчаянии на пол пистолет, приставляет его к своей голове и, не колеблясь, нажимает на спусковой крючок, а затем просыпается в холодном поту.
