Сутенер

Эрвин проснулся и, не открывая глаз, поводил носом по подушке. Подушка пахла Леви — его волосами, кожей, потом. По всему телу растекалась приятная, сладостная нега, и Эрвин лениво потянулся всем корпусом, прежде чем открыть глаза. Леви рядом не оказалось. Эрвин нахмурился и сел, оглядел комнату, которую они сняли вчера ночью. На деревянной подставке на столе стоял, клубясь паром, медный чайник, но ни капитана, ни его одежды поблизости не наблюдалось.  — Куда его опять понесло? Вот неугомонный, — проворчал Эрвин и снова блаженно потянулся — до кончиков пальцев на ногах. Настрадавшаяся за ночь задница отозвалась глухой, тянущей болью — слабой, но всё же ощутимой. Поморщившись, Эрвин сел на кровати, прислушиваясь к ощущениям. От вспыхнувших в голове воспоминаний почувствовал, что краснеет. В это мгновение дверь в комнату распахнули с ноги, и внутрь влетел Леви — по-утреннему свежий, гладко выбритый, аккуратно причёсанный, бодрый — хотя и с привычными кругами под глазами. Под мышкой он держал пакет, источающий сладкие ароматы свежей выпечки, а в вытянутой руке нёс газету — так брезгливо, словно она могла ужалить или укусить. Заметив, что Эрвин уже проснулся, Леви цокнул языком, отставил пакет с булками и захлопнул дверь. Судя по зверской физиономии — он был сердит до неприличия.  — Доброе утро, — поздоровался Эрвин, потирая заспанные глаза. — Ты вообще спал?  — Спал! — рявкнул Леви агрессивно и, громко топая, подошёл к кровати. — А спать было нельзя! Ты глянь только, что они накропали, пока я потерял бдительность!!! Эрвин вопросительно уставился на сунутую ему прямо в нос газету. Хмыкнув, принял её из тонких пальцев и принялся читать. Леви, позволяя ему оценить масштаб катастрофы, мрачно прошествовал к столу и, взяв заварочный чайник, принялся колдовать над ним. Судя по звякающим друг об друга стенкам чашек, даже любимый ритуал не снимал его раздражения. Закончив читать, Эрвин смешливо фыркнул. Вернулся глазами к началу статьи.  — «Капитан Леви, известный как «сильнейший воин человечества», сегодня ночью был обнаружен на совершенно непристойном мероприятии, а именно — на знатном приёме, где он был единственным мужчиной, — выразительно, с чувством зачитал Смит. — Все присутствовавшие дамы находились на рауте без своих супругов, из чего можно сделать вывод о крайней распущенности современного общества, аморальности знатных леди, а также безнравственности отдельных лиц в Разведотряде. Подобным беспутству и разнузданности не место в рядах наших спасителей. До…»  — Захлопнись уже, я трижды прочитал! — перебивая его, процедил Леви и с грохотом опустил чайник на стол. — Вот суки! Там ещё интервью с очевидцем на следующей странице. Наврал с три короба! Знаешь, кто меня сдал? Знаешь?! Эрвин невинно развёл руками, откладывая газету. Леви стиснул кулаки, зло сверкая сузившимися глазами.  — Этот придурок-почтальон! — скрипнув зубами, произнёс он. — Которому я заплатил за доставку пустого письма! Которое он, блядинушка, притащил на полчаса позже назначенного!!! Забрал деньги ни за что, не выполнил свои обязанности, зато сдал меня прессе!!! Это вообще как?! Эй. Эй, Эрвин. Не вздумай ржать! Эрвин поджал губы, пытаясь удержаться, но не стерпел и, поперхнувшись, расхохотался. Леви завопил громче, приказывая ему прекратить, но от вида мелкого, взбешённого собственной же промашкой капитана, смех стал только громче и безудержнее. Повалившись обратно на кровать, Эрвин уткнулся лицом в подушку, продолжая содрогаться от хохота.  — Да ничего смешного!!! — проорал Леви, но, видя, что его раздражение не находит отклика, надулся, сложил руки на груди и мрачно уставился на ржущего командора. — Я рад, Эрвин, что у тебя такое хорошее настроение, — с едким сарказмом произнёс он. — Я вижу, как ты замечательно относишься ко мне, если радуешься тому, что меня опозорили в газете. Про твою рожу, между прочим, никто не написал, хотя ты там весь вечер с бабами слюнями делился.  — Погоди, — отсмеявшись, Эрвин уселся, подтянул сползшее одеяло повыше. — Ты сам всё это устроил — тебе и отвечать. А я — пострадавшая сторона. И вообще, не забывай, что я собирался тебя наказать за вчерашний приём.  — Падла ты бездушная! — ещё более недовольно объявил Леви. — Ты бы должен меня утешить и сказать, что опровергнешь слухи. Придумай мне алиби, Эрвин. Скажи газетчикам, что я вчера ночью был на дозоре или по твоему приказу рылся в архиве, и в Митру никак не мог поехать. Тебе поверят, ты ж командор. И язык у тебя хорошо подвешен. Эрвин коварно посмотрел на него, похлопал ладонью по кровати рядом с собой. Леви, раздражённо вздохнув, плюхнулся рядом, злой и колючий.  — Давай, Эрвин, сочини что-нибудь и после обеда сходи в редакцию, — распорядился он. — Сделай вид, будто ты услышал клевету — и прискакал из Троста. Оправдай меня. Против тебя почтальон вряд ли будет бодаться. А бабы нас точно не сдадут — они наверняка надеются на повторение и продолжение. Эрвин протянул руку и аккуратно смахнул с тёмных волос запутавшиеся в них лепестки глицинии — видимо, Леви проходил под цветущим деревом, пока шёл за выпечкой.  — Ты меня вообще слушаешь?! — капитан обернулся со зверским выражением лица. — Эй, Эрвин! Мне не улыбается прослыть бабником. Хорош лыбиться! Эрвин, продолжая улыбаться, склонился к нему и аккуратно, мягко поцеловал. Леви с недовольной миной отпихнул его.  — Это как понимать?  — Понимай, как отказ, — самодовольно произнёс Эрвин. — Я не буду тебя оправдывать. И — мы квиты.  — Да что ты несёшь, рожа небритая?! — возмутился Леви, вцепляясь тонкими, но сильными пальцами в подбородок командора. — Пострадает репутация твоей бесценной разведки!  — В основном тут вопрос только твоей репутации, — спокойно заметил Смит. — Не переживай. Пойдёшь сам в редакцию и как-нибудь отмажешься. Дай интервью взамен на опровержение «клеветы» о тебе. Они же давно выпрашивали у тебя интервью, а ты всё артачился.  — А тебе вот сложно жопу поднять и пойти меня оправдать, — сверкнув глазами, прошипел Леви. — Не боишься, что я на интервью наговорю про тебя всяких пошлостей? Скажу, что командор — страшный извращенец и насилует новобранцев-подростков, мм? Якобы ты таким образом прививаешь им восприятие жестокости окружающего мира.  — Кх!.. — Эрвин поперхнулся. — Что?!  — Так и скажу! — к Леви постепенно возвращалось хорошее настроение: взгляд сверкал уже не от ярости, а от азарта, в голосе звучало сдерживаемое веселье. — Могу ещё некрофилию приплести.  — Леви!  — Э-э-эррвин, — понизив голос, издевательски протянул капитан.  — Леви, я серьёзно, — Эрвин положил руку ему на плечо. — Ты всё это заварил — ты и расхлёбывай. Это ведь ты устроил приём.  — Я, — почти гордо подтвердил Леви. — Но раз уж ты собрался докапываться до первопричин — это ведь ты притащил меня в разведку. Эрвин глубоко вздохнул. Леви всегда использовал этот приём, когда косячил и хотел переложить ответственность — разумеется, если речь не шла о чём-либо серьёзном. В серьёзных ситуациях Леви становился ответственнее всех, кого Эрвин знал, и готов был взвалить на себя любую тяжесть.  — Значит, это я виноват? — серьёзно спросил Эрвин. Леви, сощурившись, хмыкнул и утвердительно кивнул.  — Только ты, — произнёс он и слегка подался навстречу, переходя на вдохновенный шёпот. — Ты повёл меня за собой. Я принадлежу тебе. Всё во мне — каждая кость и капля крови — твоё. А значит, всё, что я делаю — полностью на твоей ответственности. Эрвин хотел возразить, что логика в этом какая-то неправильная, и что оправдываться таким образом — несерьёзно. Возразить, что каждый из них исполняет свои обязанности, и что он не может и не собирается контролировать каждый шаг своих подчинённых, даже тех, с кем спит. Возразить, что если Леви в состоянии аффекта зарежет пятнадцать старушек — Эрвин не считает, что будет нести за это ответственность. Он многое хотел возразить, но Леви сейчас сидел перед ним, смотрел в упор, зазывно приоткрыв губы, такой восхитительно-притягательный, ещё пахнущий утренним ветром и сладкими булочками, и пререкаться с ним совершенно не хотелось.  — Ладно, — согласился Эрвин, склоняясь навстречу горящим жадностью глазам. — Схожу в редакцию, постараюсь тебя выгородить.  — Другое дело, — лукаво шепнул Леви, вставая, и легко увернулся от взметнувшейся следом руки. — Куда грабли тянешь? Иди умывайся, я завтрак притаранил.  — Мелкий манипулятор, — возмутился Эрвин, притворно хмурясь, и неохотно взял со стула стопку своей одежды. — Вечно ты мной распоряжаешься, как хочешь. Я уже не уверен, кто из нас командор. Признавайся — ты со мной, потому что тебе это выгодно? Я даю тебе особые привилегии, потакаю твоим прихотям… Удобно ты пристроился. Леви, уже разливающий чай по чашкам, обернулся.  — Удобно, — беззлобно согласился он. — Да и тебе удобно, разве нет? В бордель ходить не приходится.  — Конечно-конечно, — едко подтвердил Эрвин, поднимаясь и натягивая штаны. — Очень комфортно. Твой костлявый зад всегда под рукой. Если б не это, ты бы мне и даром не был нужен.  — Да я так и думал, — фыркнул Леви. — Но я ж и сам тебя использую. Планирую подсидеть и стать командором. Ну или дождусь, пока тебя сожрут. Учитывая твою охуительную суицидальность — ждать мне недолго.  — Ах, так?! — Эрвин застегнул ширинку и взял со стула рубашку, расправляя в руках. — И даже скучать не будешь?  — По твоей лосной роже? Вот ещё.  — Ни капельки?  — Ни капельки, — категорично отрезал Леви, оборачиваясь. — Меня с неё тошнит. Приду поржать над твоей могилкой.  — Какой ты жестокий, — посетовал Эрвин, продевая руку в рукав рубашки. У них случались иногда подобные перепалки, когда оба говорили в шутку друг другу всякие гадости, и ни один не верил в искренность другого. Таким образом они просто дразнились, подзуживая друг друга, раззадоривая, распаляя.  — А то, — Леви самодовольно хмыкнул. — Не забудь кровать заправить, кстати. Эрвин с улыбкой обернулся на смятые простыни и покачал головой.  — Зачем заправлять? Вдруг ещё пригодится?  — О? — Леви приподнял тонкие брови. — И нахрен ты тогда рубашку надеваешь? Эрвин на миг задумался, потом одним быстрым движением стянул рубашку и бросил обратно на стул. В пару шагов преодолев расстояние между ними, схватил Леви под бёдра и поднял над полом. Потянувшись, прильнул к прохладным суховатым губам, нежно, но ненасытно. Леви мгновенно скрестил сапоги у него на крестце, сдавил бока стройными бёдрами, ухмыльнулся в поцелуй. Зарывшись пальцами в волосы у Эрвина на затылке, притянул ближе и дёрнул немного вбок, наклоняя голову командора под углом, который был ему удобнее. Но целовал беспорядочно, жадно, покрывая быстрыми поцелуями щёку, висок, лоб, ткнулся губами в мохнатую бровь, в горбинку на носу — и лишь после этого вернулся к приоткрытым губам, слегка прикусывая их. Сквозь поцелуй Эрвин почувствовал его улыбку. Потёршись носом о бледную щёку и перехватив поудобнее маленькие крепкие ягодицы, поднял взгляд.  — Слишком уж ты ластишься для человека, которого тошнит от моей рожи и который придёт поржать над моей могилой, — заметил он.  — Ммм, — Леви смотрел из-под приопущенных ресниц, одной рукой обхватив его за голое плечо, второй неспешно перебирая прядки волос на макушке. — Ты же в курсе — это будет нервный смех, перед тем, как я перережу себе горло. У Эрвина на мгновение пробежался холодок по позвоночнику, а волосы на затылке встали дыбом от искренности и безжалостности этих слов. Но он не успел возмутиться — Леви снова прильнул к его губам, скользнул внутрь языком, целуя сладко и упоительно, словно успокаивая, заставляя откинуть дурные мысли.  — Ты же знаешь, Эрвин, — отстранившись через какое-то время, внезапно грустно произнёс он. — Если ты умрёшь — значит, я не сумею тебя защитить. А я себе этого не прощу. Так что не лезь на рожон, когда меня нет поблизости, хорошо? Эрвин смотрел в его тёмные глаза — цвета стылой воды в весенних заводях, цвета грозового неба — и поражался, сколько боли и безумного отчаяния скрывается за этим взглядом. Казалось, он давно уже знает Леви, должен уже привыкнуть к тому, что у него часто случаются перепады настроения — от задорной игривости до безнадежного уныния, от заботливой горечи до дикой страсти. И всё же, каждый раз, видя Леви таким — словно боявшимся осиротеть, пропитанным тоской и мраком — Эрвин ощущал себя беспомощным.  — Всё будет в порядке, — пообещал он, хотя не знал, кого пытается убедить больше — Леви или себя самого. — Ты вечно ошиваешься поблизости, так что мне ничто не угрожает.  — Кроме меня, — Леви снова хищно ощерился.  — Кроме тебя, — поддакнул Эрвин, испытав облегчение, что к его капитану возвращается хорошее настроение. — Пусти волосы, ты тяжёлый. У меня руки затекли.  — Ха, слабак! — Леви разжал пальцы и легонько отвесил ему подзатыльник. Эрвин осторожно усадил его на край стола, стараясь не опрокинуть чашки и чайник, и хватка бёдер, сдавливавших его бока, ослабла. Эрвин придвинулся ближе, стоя между раздвинутых ног, провёл ладонями по груди Леви, обтянутой плотной рубашкой, поднявшись к плечам, подцепил лацканы куртки и развёл их в стороны, стягивая с плеч.  — Погодь, — Леви перехватил его запястья. — Сначала — завтрак.  — Но…  — Никаких «но», — Леви был категоричен. — Чай остынет. Так что иди умываться. Эрвин с притворной обидой надул губы и насупился.  — Мелкий манипулятор, — проворчал он.  — Бессовестно повторяешься, — усмехнулся Леви, дёрнул плечами, словно собирался оттолкнуть Эрвина, но вместо этого внезапно потянулся к нему, обхватил руками, словно большую мягкую игрушку, крепко притиснулся, вжавшись щекой в тёплый, мускулистый торс, и довольно затих. На него крайне редко накатывали такие приступы нежности, поэтому Эрвин, не желая сбивать это настроение, не произнёс ни слова, лишь обнял в ответ, с улыбкой смотря вниз, на чёрную макушку.  — Ну что, знатные дамочки — выкусите, — тихо, но довольно промурлыкал Леви. — Самый сладкий приз всегда достаётся мне. Эрвин не мог не усмехнуться на это — и, должно быть, мышцы его живота дрогнули, потому что Леви отстранился с ироничной миной.  — И всё-таки, начнём с завтрака, — прокомментировал он и по-хозяйски похлопал по прессу командора. — У тебя пузо с голода бурчит.