Любовь, рожденная до сотворения мира (редактируется)

Зимний ветер, холодный, но отрадный, предшествующий чему-то новому, покачивал деревья, облепленные мокрым снегом. Этой ночью зима вступила в свои права, и Виктория грустно улыбнулась, сидя на подоконнике в палате. На плечи был накинут теплый халат, но девушку он не согревал. Утренняя рутина в частной клинике, включающая в себя осмотр гинеколога, терапевта и психолога, а еще внутривенные инъекции, что так не любила девушка, немного утомили. На боль и дискомфорт тело реагировало слишком остро, возвращая Вику в тот день, который хотелось забыть. Коротко вздохнув, девушка сдвинула брови, сомкнула веки, ресницы ее задрожали, а к глазам подступили слезы. Она скучала по Сереже, скучала по Птице и хотела оказаться в их крепких и надежных руках. В палате было слишком тихо, и эта тишина била по ушам. Вика провела руками по волосам, пропуская мягкие пряди сквозь тонкие пальчики и глубоко вздохнула. Девушку одолевали разного рода чувства, потому мысли были столь разнообразны и хаотичны, что любая попытка извлечь из них что-то полезное оказывалась провальной. Обрывки снов, воспоминания из детства, смерть родителей, первая любовь — это все, что занимало сейчас голову, тут же исчезало в потоке других мыслей, более приятных. Виктория чувствовала что-то еще, что-то — что было с ней на протяжении всей жизни и не только этой. Она видела сны, там она была другой, как и ее любимый. — Маленькая моя! — Разумовский вошел в палату, — Зачем ты встала? — Большой букет белых пионов опустился на кровать и мужчина подошел к окну. — Сережа! — Вика подскочила на подоконнике и хотела слезть, но Разумовский оказался быстрее. Он аккуратно взял личико любимой в свои руки, заглядывая в глаза.— Сереж...—Девушка заплакала, прижимаясь к любимому, вцепившись в его свитер. Вика ощутила, как болезненно сжалось сердце, стоило ей оказаться в объятиях любимого. — Нет, маленькая, не плачь. — Сергей прижал девушку к себе, поглаживая по спине. — Я рядом. Разумовский мягко подхватил девушку на руки и сел на кровать вместе с ней. Мужчина гладил, обнимал, шептал на ушко слова любви, зацеловывая руки Виктории. — Я больше не оставлю тебя одну, никогда, — Сергей вытирает слезы большим пальцем, чтобы не причинить боль, ведь синяки на лице еще не сошли, — Как ты себя чувствуешь? Что-то болит? Вика шмыгнула носом, уткнувшись в теплую шею. Она цеплялась за него, боялась отпустить, боялась остаться одна. Липкое чувство страха не покидало. — Я думала, что больше не увижу тебя, — Девушка отстранилась, смотря на Сергея, — Думала, он убьет меня и... — Забудь об этом, слышишь? — Сергей целует Вику в лоб, — Никто не посмеет прикоснуться к тебе, пока я рядом! Как малыши? — Разумовский опускает широкую ладонь на животик, поглаживая. Мысль о том, что он мог потерять их, привела в бешенство. Никто не отнимет его счастье. От короткого прикосновения, Вика вздрогнула, словно тепло его пальцев обожгло ее. Отстранившись, девушка поджала губы, опасаясь реакции. — Ты знаешь? — Знаю, — Разумовский улыбнулся, — Любовь моя, я все знаю! — И что ты скажешь на это? — Тихо пролепетала девушка, виновато потупив взгляд. — Скажу, что я самый счастливый на свете, благодаря тебе. Я стану отцом, — Разумовский осторожно поцеловал Вику, обнимая так будто хотел спрятать ее от всего мира, — О большем я и мечтать не мог. Мы станем настоящей семьей, обещаю. — Я люблю тебя, Сереж, — Вика целует любимого в уголок губ, — Вас обоих люблю. — Я тоже тебя люблю, — Разумовский закрывает глаза, уступая место Птице, — Маленькая моя. — Птица! — Девушка снова заплакала, — Птица, любимый мой... — Виктория, — Птица прислонился своим лбом к ее, словно извиняясь за боль, что ей пришлось пережить, — Моя.... Несколько минут они провели в тишине, обнимаясь и целуясь. Птица бережно уложил Вику в кровать, укрывая теплым одеялом и устроился рядом, прижимая маленькое тельце к себе. Они долго говорили, делились переживаниями, целовались, а Птица не переставая, поглаживал животик, урча от удовольствия. Он чувствовал малышей, хотя срок был очень маленьким. — Неужели я стану отцом? — Шепчет Птица, зацеловывая щечки любимой. — Я не идеален, но я сделаю все, чтобы защитить Вас, клянусь! — Просто будь рядом со мной, — Вика смотрела Птицу, что-то обдумывая, — с нами... — Я всегда буду рядом, — Птица целует Вику в макушку, — Засыпай малышка, я никуда не уйду. Прежде чем погрузиться в сон, Птица окидывает взглядом палату, тихо рыкнув будто опасаясь чего-то, а после засыпает, крепко прижимая Вику к себе. *** Flashback Мы приходим в этот мир омыты кровью, смывая первородных грех, а умирая — молим о прощении, всевышний нас простит.... Ворон распрямил роскошные крылья, что в свете луны отливали синевой, задумчиво перелистнув страницу. Ночью дышать становилась легче и желтоглазый, наплевав на обещание, данное самому себе, направился в лес с книгой в руке. Один, как и всегда, он неспешно уходил в глубь леса, чтобы дать волю чувствам, ведь дома его птенцы давно спали. «Взор застыл, во тьме стеснённый, и стоял я изумлённый, снам отдавшись, недоступным на земле ни для кого; » Птица хмыкнул, скользнув ядовито-желтыми глазами по строчкам так полюбившегося стихотворения. Острые когти осторожно перевернули страницу, но все же слегка надрезали белый пергамент и ворон недовольно рыкнул. Неприятное чувство отвращения к происходящему буквально обожгло сердце. Птица чувствовал себя обманутым ребенком, но ничего поделать с этим не мог. На место встречи, которое оказалось каким-то заброшенным богом и людьми, ворон явился чуть раньше обычного. — Если бы ты только видела, любовь моя, во что я превратился.... — Птица презрительно фыркнул, пнув близлежащий камень, зашипев. Осмотрев руки, покрытые черными перьями, ворон вознес глаза к черному небу, усеянному яркими звездами и расправил крылья, желая вознестись как можно выше. — Ты, как эти звезды, — Птица заметил падающую звезду и прикрыл глаза, — Я загадал кое-что, маленькая моя, но боюсь — не сбудется, если скажу. Птиц усмехнулся, покачав головой. — Ты должна знать, — Хмыкнул ворон, прикрывая глаза. — Мне просто нравится думать, что ты рядом, — Птиц распушил перья, небрежно тряхнув крыльями. — Мне нравится представлять нас вместе, сидящими в саду, что усажен твоими любимыми пионами, а рядом играют наши дети, — В следующую секунду, ворон взмыл над кронами деревьев, а птицы, что сидели на ветках, устремились за ним. Он почувствовал, как стоявший ком в горле камнем упал в желудок, заставляя болезненно скривиться. От былого спокойствия не осталось и следа, но ворон тщетно пытался вернуть лицу спокойное выражение. Черная тень парила над лесом, поднимаясь выше — к звездам, что так манили к себе. Ворон перевел дыхание, чувствуя, как кровь шумела в ушах. Застыв в одной позе, желтоглазый осмотрел место и камнем устремился вниз, бесшумно ступая ногами по сухим листьям. Место встретило его привычной тишиной и желтоглазый грустно улыбнулся, проводя рукой по ледяному камню. — Я не мог не навестить, любовь моя.... Птица коснулся теплыми губами лика любимой, виновато опустив голову. Он ненавидел себя за ту слабость, что испытывал, находясь рядом, но ничего не мог с этим поделать. Птица выглядел как человек?, готовый совершить самоубийство, но что-то останавливало его всякий раз, стоило подумать о двух прекрасных малышах, что сейчас сладко спали в его отсутствие. — Знаешь, они так быстро растут, — На последнем слове голос задрожал, а предательские слезы брызнули из глаз, вынудив Птицу сдавлено заскулить и опуститься на колени, впиваясь острыми когтями в холодную землю. — Я делаю все возможное, чтобы они счастливы, но без тебя...без тебя я не справлюсь...так сильно в тебе нуждаюсь и люблю...безумно... Сдавленный рык вырывается из груди и ворон задыхается от слез, что душат изнутри. Он молил о смерти, мечтал о ней, но не мог оставить малышей, ведь любил их всем сердцем. — Я без тебя не смогу, — Птица уткнулся лбом в холодный камень, шепча попеременно слова молитвы и слова, ведомые лишь той, что покоилась в земле, — Вернись ко мне, ну пожалуйста. Когда боль, отравляющая сердце утихла, Птица облокотился о камень, раскрыв книгу. Пару минут он сидел в тишине, шелестя крыльями, а после осипшим голосом начал читать стихотворение, что так ему полюбилось... Как-то в полночь, в час угрюмый, полный тягостною думой, Над старинными томами я склонялся в полусне, Грёзам странным отдавался, вдруг неясный звук раздался, Будто кто-то постучался — постучался в дверь ко мне. «Это верно», прошептал я, «гость в полночной тишине, ‎Гость стучится в дверь ко мне». Ясно помню… Ожиданья… Поздней осени рыданья… И в камине очертанья тускло тлеющих углей… О, как жаждал я рассвета, как я тщетно ждал ответа На страданье, без привета, на вопрос о ней, о ней, О Леноре, что блистала ярче всех земных огней, ‎О светиле прежних дней. И завес пурпурных трепет издавал как будто лепет, Трепет, лепет, наполнявший тёмным чувством сердце мне. Непонятный страх смиряя, встал я с места, повторяя: — «Это только гость, блуждая, постучался в дверь ко мне, Поздний гость приюта просит в полуночной тишине — ‎Гость стучится в дверь ко мне». Подавив свои сомненья, победивши опасенья, Я сказал: «Не осудите замедленья моего! Этой полночью ненастной я вздремнул, и стук неясный Слишком тих был, стук неясный, — и не слышал я его, Я не слышал» — тут раскрыл я дверь жилища моего: — ‎Тьма, и больше ничего. Взор застыл, во тьме стеснённый, и стоял я изумлённый, Снам отдавшись, недоступным на земле ни для кого; Но как прежде ночь молчала, тьма душе не отвечала, Лишь — «Ленора!» — прозвучало имя солнца моего, — Это я шепнул, и эхо повторило вновь его, — ‎Эхо, больше ничего. Вновь я в комнату вернулся — обернулся — содрогнулся, — Стук раздался, но слышнее, чем звучал он до того. «Верно, что-нибудь сломилось, что-нибудь пошевелилось, Там, за ставнями, забилось у окошка моего, Это ветер, усмирю я трепет сердца моего, — ‎Ветер, больше ничего». Я толкнул окно с решёткой, — тотчас важною походкой Из-за ставней вышел Ворон, гордый Ворон старых дней, Не склонился он учтиво, но, как лорд, вошёл спесиво, И, взмахнув крылом лениво, в пышной важности своей, Он взлетел на бюст Паллады, что над дверью был моей, ‎Он взлетел — и сел над ней. От печали я очнулся и невольно усмехнулся, Видя важность этой птицы, жившей долгие года. «Твой хохол ощипан славно и глядишь ты презабавно», Я промолвил, «но скажи мне: в царстве тьмы, где ночь всегда, Как ты звался, гордый Ворон, там, где ночь царит всегда!» ‎Молвил Ворон: «Никогда». Птица ясно отвечала, и хоть смысла было мало, Подивился я всем сердцем на ответ её тогда. Да и кто не подивится, кто с такой мечтой сроднится, Кто поверить согласится, чтобы где-нибудь когда — Сел над дверью — говорящий без запинки, без труда — ‎Ворон с кличкой: «Никогда». И, взирая так сурово, лишь одно твердил он слово, Точно всю он душу вылил в этом слове «Никогда», И крылами не взмахнул он, и пером не шевельнул он, Я шепнул: «Друзья сокрылись вот уж многие года, Завтра он меня покинет, как надежды, навсегда». ‎Ворон молвил: «Никогда». Услыхав ответ удачный, вздрогнул я в тревоге мрачной, «Верно, был он», я подумал, «у того, чья жизнь — Беда, У страдальца, чьи мученья возрастали, как теченье Рек весной, чьё отреченье от Надежды навсегда В песне вылилось о счастьи, что, погибнув навсегда, ‎Вновь не вспыхнет никогда.» Но, от скорби отдыхая, улыбаясь и вздыхая, Кресло я своё придвинул против Ворона тогда, И, склонясь на бархат нежный, я фантазии безбрежной Отдался душой мятежной: «Это — Ворон, Ворон, да. «Но о чём твердит зловещий этим чёрным «Никогда», ‎Страшным криком «Никогда». Я сидел, догадок полный и задумчиво-безмолвный, Взоры птицы жгли мне сердце, как огнистая звезда, И с печалью запоздалой, головой своей усталой, Я прильнул к подушке алой, и подумал я тогда: — Я один, на бархат алый та, кого любил всегда, ‎Не прильнёт уж никогда. Но постой, вокруг темнеет, и как будто кто-то веет, То с кадильницей небесной Серафим пришёл сюда? В миг неясный упоенья я вскричал: «Прости, мученье, Это Бог послал забвенье о Леноре навсегда, Пей, о, пей скорей забвенье о Леноре навсегда!» ‎Каркнул Ворон: «Никогда». И вскричал я в скорби страстной: «Птица ты иль дух ужасный, Искусителем ли послан, иль грозой прибит сюда, — Ты пророк неустрашимый! В край печальный, нелюдимый, В край, Тоскою одержимый, ты пришёл ко мне сюда! О, скажи, найду ль забвенье, я молю, скажи, когда?» Каркнул Ворон: «Никогда». «Ты пророк», вскричал я, «вещий! Птица ты иль дух зловещий, Этим Небом, что над нами — Богом скрытым навсегда — Заклинаю, умоляя, мне сказать, — в пределах Рая Мне откроется ль святая, что средь ангелов всегда, Та, которую Ленорой в небесах зовут всегда?» ‎Каркнул Ворон: «Никогда». И воскликнул я, вставая: «Прочь отсюда, птица злая! Ты из царства тьмы и бури, — уходи опять туда, Не хочу я лжи позорной, лжи, как эти перья, чёрной, Удались же, дух упорный! Быть хочу — один всегда! Вынь свой жёсткий клюв из сердца моего, где скорбь — всегда!» ‎Каркнул Ворон: «Никогда». И сидит, сидит зловещий, Ворон чёрный, Ворон вещий, С бюста бледного Паллады не умчится никуда, Он глядит, уединённый, точно Демон полусонный, Свет струится, тень ложится, на полу дрожит всегда, И душа моя из тени, что волнуется всегда, ‎Не восстанет — никогда! Конец Flashback