aeternum-

Это, вообще-то, заранее было проигрышно. Казуха понимает это, когда прячется на крыше одного из домов не от комиссии Тенре даже — от Томы, с которым мило беседует Люмин. Не то, чтобы у них были плохие отношения — в конце концов, именно он в свое время помог Казухе сбежать из страны, предоставил лодку и ресурсы хотя бы для попытки выжить в этом сюре, и Казуха, естественно, ценит его помощь. Ценит, а потому решает почем зря не беспокоить: беглый преступник, который вернулся в родные края, не вызовет особо сильных теплых чувств у человека, который, рискуя своей жизнью и положением, помог ему сбежать. Лучше Тома так и останется в неведенье. Как и, собственно, путешественница. Однако его плану суждено было провалиться с самого начала: крыши в деревнях Инадзумы — соломенные, из-за бедности страны в целом и нехватки ресурсов они не способны выдерживать сильные бури, которые наиболее часто встречаются на острове Ясиори, и говорить о том, чтобы выдержать нормальное человеческое тело, не приходится вообще; Казуха падает, как только под его ногами проваливается солома, падает прямиком в дом, в котором находились Тома и Люмин. Каэдэхара с силой ударяется головой о деревянный пол, поднимая столб пыли, некоторое время слышит пустой звон и только потом приходит в себя: он уже видит перед собой озадаченные лица Люмин и Томы, и думает, что весь его план оказался насмарку. — О, какие люди! — весело восклицает Тома, и от него, впрочем, это было наиболее ожидаемо. Тома останется Томой даже если ему наголову свалится человек, что уж говорить о первом снеге. — Казуха! Какими судьбами? — Что ты здесь делаешь? Разве тебя не ищет комиссия Тенре по всей Инадзуме? — Паймон, видимо, тоже решает вставить свои пять копеек; Казуха, впрочем, понимает, что его появление не предвещает ничего хорошего — в особенности, для сопротивления, и он немного неловко тянет губы в улыбке, пытаясь придумать более-менее подходящую отмазку. Ни в коем случае нельзя говорить правду, об истине ни Томе, ни Люмин знать совершенно не стоит. К слову, о Люмин. Из них троих молчит именно она: путешественница в принципе показалось Каэдэхаре достаточно молчаливым человеком, в особенности, если сравнивать с Паймон, но взгляд ее — гораздо более понимающий, чем у всех остальных. Казуха думает, что у нее все еще возникают трудности с тайватским языком, несмотря на то, что она способнее многих людей, но весь вид Люмин говорит о том, что она его прекрасно может понять. Вероятно, потому что она ищет не только брата и неизвестную богиню, но и, в какой-то степени, свое успокоение тоже. Она дослушивает все вопросы, которые задают Паймон и Тома. Между ними — молчание, оно оседает звенящей тишиной на плечи, первым снегом холодной зимой, кружащимся между ними вихрем алых листьев, гонимых ветром, таким свободным — Казуха о свободе уже давно думать перестал, а вот Люмин думает почти постоянно. Думает, представляя, когда же закончится этот кошмар и вечные поиски. Найти одного человека в огромном, жестоком мире — задачка со звездочкой, которую решить так и не получается. Люмин все ищет ответы, но не находит ни в одной из имеющихся подсказок. Паззл, в котором изначально отсутствует одна-единственная деталь. Бракованная головоломка, которую не решишь никогда. — В любом случае, теперь план немного поменяется, — Тома посмеивается легко и непринужденно, опираясь о столик с поддельными документами, специально подготовленными для путешественницы — и старательно игнорирует дыру, проделанную в крыше. — Появление беглого преступника всей Инадзумы немного не входило в наши планы, поэтому, наверное, придется сразу писать прошение Сангономии… — «Наши планы»? — Люмин наконец-то начинает говорить, пока Казуха поднимается на ноги. Он отряхивает одежды, примерно прикидывая, о каких планах говорит Тома. Навряд ли это понравится путешественнице, пережившей и битву с Ужасом Бури и катастрофу с Архонтом Вихрей в Ли Юэ. Повод для гордости медленно превращается в желание, чтобы об этих достижениях не знал вообще никто. Казуха ее понимает. Люмин в глазах жителей Инадзумы — сильный герой, способный решить проблемы всех горожан, свалившееся на голову спасение, безотказное, способное помочь не за деньги даже — за любую информацию о брате. Хотя бы что-нибудь, хотя бы самая маленькая зацепка, способная перевернуть ход истории — Люмин цепляется за все подряд, но в этом и заключается ошибка. Люмин перестает быть вдумчивой, как только речь заходит о ее прошлом — и она, сама того не ведая, идет на поводу у собственных чувств, когда выполняет очередное поручение гильдии искателей приключений. Казухе немного жаль Люмин — совсем чуть-чуть, потому что его жалость никому не нужна. Люмин сама знает свои ошибки. Люмин способна за себя постоять. — Я не предлагала свою помощь, — она не дожидается ответа Томы, но смотрит на него горделиво, спокойно, прямо — истинная сила в ровном голосе, хотя путешественница практически и не говорит. Казуха не сдерживает немного обреченной улыбки — значит, она прислушалась к его совету. Это не ее война. Казуха и рад был бы помощи от великой путешественницы, которая спасла уже два города их жестокого мира, рад был бы окончанию тирании сегуна, ее свержению, рад был бы открытию границ и помощи от кого-нибудь постороннего, того, кого с Инадзумой ничегошеньки не связывается потому что Казуха все еще не может ничего сделать, но это исключительно его война. Его и народа Инадзумы, окрашенная багровым, как листья клена, с запахом железа, со звоном металла и наизнанку вывернутыми душами, чтобы легче было бить в спину; их жестокость — всего лишь вопрос времени, когда Кокоми придумает план по захвату острова сегуната, когда она точно будет уверена в том, что сможет самолично воткнуть кинжал Райден прямо в спину. Честно говоря, Казуха не отказался бы сделать это сам. Это так странно. Каэдэхара слишком часто начинает ловить себя на мысли о том, что хочет смерти Райден, хотя он не ненавидит ее. Баал отняла у него все: дом, свободу, друга, прокляла его на вечное существование в битвах, на поиски смысла, который затерялся где-то среди незнакомых лиц в форме самураев Тенре, самолично пустила указ о его смерти, но почему-то он до сих пор не может заставить себя ее ненавидеть. Не может заставить себя желать мести, липко-сахарной, как укусы пчел, кожу которые покрывают лопающимися волдырями. Баал отняла у него Райден, и смерть при этом факторе — наиболее логичное, что может случится с ней. Смерть не от рук Кокоми, и не от его мести. Казуха уверен — от них ничего не останется, если они бросят вызов Райден один на один. Здесь нужно что-то другое. Возможно, путешественница действительно их спасение, но Казуха не может, просто не может использовать в своих целях девчонку, потерявшуюся в незнакомом мире. Люмин не заслуживает такого отношения, Люмин не заслуживает быть втянутой в политические разборки незнакомой страны. Тома теряется после ее фразы. Он опускает взгляд, на лице его — смятение. Он не может подобрать слов, и Казуха думает, что сейчас — его выход. Он не собирается пытаться изменить решение Люмин, но хотя бы сможет попробовать сгладить углы между этими двумя. Их, в конце концов, можно понять. — Давайте пока подумаем, как нам покинуть остров Рито. Навряд ли представители комиссии пропустят путешественницу даже со всеми нужными документами, — предлагает он. Люмин нужно хотя бы добраться до острова Наруками, чтобы вообще что-то решать и продумывать дальнейшие действия, а это немного сложнее, чем на корабле переплывать бурю. Хотя бы потому, что никто не смотрит на документы. У самураев есть прямой приказ — они его выполняют. Тома задумчиво кивает. Не совсем получается его отвлечь, но Казуха знает, что, вероятно, Камисато наверняка устроит путешественнице какую-нибудь проверку, чтобы точно понять, сможет ли она всех спасти. Печально осознавать то, что решение Люмин ни на что не влияет. Ей все равно придется участвовать в том, в чем она не хочет. — А еще нам нужно подумать, как заделать крышу, которую сломал именно ты. Казуха неловко потирает переносицу. В принципе, это было ожидаемо. *** От крыши откупаются деньгами. Это, на самом деле, вполне логичное решение, самое верное, к которому они могут прийти, и это лучше, чем самолично пытаясь заделать дыру несчастным Глазом Бога. Казуха, конечно, побывал во многих ситуациях, но навряд ли стихия анемо способна воедино собрать доски настолько плотно, чтобы хотя бы не капало на макушки от неожиданного дождя. Глаз Бога — полезная вещь, пока ты не сталкиваешься с обыденно-бытовыми проблемами. Он поправляет длинную соломенную шляпу, скрывающую лицо, исподлобья наблюдает, как мимо проходят люди, как на рынке зазывают торговцы, и в душе его что-то переворачивается полуденной ностальгией. В его голове мелькают картинки прошлого: Казуха думал, что давно отпустил прежнего себя вместе с раскатами грома, но он все-таки здесь, поверить не может в то, что решился, ожидая, пока Тома договорится с самураями о пропуске на остров Наруками. На него косо смотрят — вероятно, что-то подозревают, и Каэдэхара всеми силами надеется, что у Томы получится договориться намного быстрее. Маскировку придумала Паймон. Это, в принципе, хороший план, учитывая, что на вывесках о разыскиваемом преступнике Казуха в абсолютно в той же одежде, что и прибыл сюда. Его переодели, подобрали волосы так, чтобы за шляпой они казались короче, но лицо изменить не получится, как бы не старался — впрочем, люди слепы, и пока никто не хочет заглядывать в его глаза. — Так зачем ты вернулся? Казуха переводит взгляд. Люмин прячет руки за спиной, задумчиво наблюдая за Томой. Они стоят на деревянном мосту немного дальше от него, не мешая переговорам, но Каэдэхара не ожидал, что Люмин первая начнет разговор. Молчание в их ситуации — наилучший исход, чтобы не привлекать внимание. Да и отвечать он, на самом деле, не особо хочет. — У меня остались незаконченные дела. Он увиливает от ответа, не углубляется в подробности, облокачиваясь о перила. Казуха улавливает изменение ветра, когда он вихрем проносится мимо, растрепав светлые волосы путешественницы, взбудоражив спокойную водную гладь и качнув пожухлые ветки старого клена. Казуха думает, что это глупо, Казуха думает, что Люмин заслуживает правды, но просто не находит в себе силы рассказать. Травмы идут из детства. С ними не рождаются — пережитое в прошлом навеки остается в воспаленном сознании, и Каэдэхара, честно, не хочет жить собственными воспоминаниями, но все кажется ему глубоким, беспробудным сном. Как будто вся его жизнь — иллюзия, выстроенная в черепной коробке кем-то посторонним, и у этого инкогнито — воистину садистическая удовлетворенность от причиненных страданий. Прошлое не вызывает ничего кроме сочувствия. Твои непроработанные травмы — всего лишь пунктик для того, чтобы задуматься: а вдруг сумасшедший именно ты? — Ты мог вернуться в любой момент, — Люмин, видимо, не собирается играть по правилам, и Каэдэхара впервые видит ее такой разговорчивой. — Но вернулся только сейчас. Тебе нужен был всего лишь повод? — А ты достаточно проницательная. Он улыбается горько, в его глазах водной гладью отражается скорбь, и Казуха радуется тому, что за широкополой шляпой не видно его лица. Он радуется тому, что путешественница не видит его эмоций, которые он не смог сдержать лишь на секунду — лишь на мгновенье, потому что все отражено в глазах, потому что к Инадзуме приближаются тучи, Казуха чувствует это ветром сквозь пальцы. Вот-вот грядет гроза, шторм снова снесет крыши скудно обстроенных зданий, природа снова самолично уничтожит урожай, выращенный людьми с таким трудом; природа — необузданная сила, величественная, спокойствием своим дарует благодать, а потом вихрем проносится мимо островов, разрушая все, что годами сама же формировала. Природа в понимании Инадзумы — это великий, бессмертный сегун, сегун и есть природа, когда она одним лишь жестом меняет погоду, и Казуха до сих пор себя же спрашивает: что, черт возьми, произошло с Райден? Их сегун — хаос в чистейшем обличии, четыре всадника апокалипсиса: смерть, война, чума и голод, и у каждого из них — лицо Райден Эй. Люмин опускает взгляд. Казуха не видит, как она щурится, но слышит, как рядом летает Паймон, пытаясь приободрить. Казуха думает о том, что ему нужна помощь — впрочем, не только ему, но это дело вторичное. — Здесь ужасно и красиво одновременно, — вдруг говорит Люмин. Она прячет свое лицо за прядями волос так, чтобы не было видно и ее взгляда. — Красные клены, розовая сакура. Все пропитано электро энергией, в глазах пестрит от обилия цвета. Мне здесь нравится. Но то, что творит сегун… — Так было не всегда, — напоминает ей Казуха. Ему хочется оправдывать деяния Райден, но сам он прекрасно знает, что его аргументы беспочвенны. — Так что же случилось? Казуха неопределенно пожимает плечами. Этим вопросом задаются многие, но почти все перестали искать на него ответ — для народа Инадзумы в приоритете элементарное выживание, а не поиск чего-то глубокого. Сегун Райден защищает их, но ценой благополучия окружающих — может быть, у нее благие цели, но пока что все выходит из-под контроля. — Наверное, я бы все-таки хотела помочь. Ее слова рикошетят о его перебинтованную душу и растворяются в воздухе зыбкой недосказанностью. Каэдэхара буквально чувствует, как Люмин прокручивает — будто через мясорубку, право слово! — его душу, режет на тонкие лоскуты, крошит стекло в венах так, чтобы царапали кожу кровоподтеками, когда маленькие частички будут нестись по сосудам вместе с его собственной кровью. Казуха тянет губы в улыбке, очень болезненной и фальшивой, она кислотой оседает на языке, пеплом — где-то в душе, и он бы хотел ей сказать «я тоже», но сознание упорно кричит, мешает, вертится в голове оглушающим СНАЧАЛА СПАСИ СЕБЯ. Кроме тебя самого никто не будет этим заниматься, прежде, чем искать встречи с Райден, лучше бы еще раз в голове прокрутил собственные ошибки, подавился бы бездействием и сгнил в омуте собственных разрушенных чувств, это же так просто — начать ненавидеть, так просто, так- — Даже если ты не найдешь здесь ответов? — спрашивает Казуха, но тише, чем обычно — он смотрит на свои руки, пальцам проводит по перебинтованному запястью, там, где бьется пульс, и осознает, что его сердце стучит быстрее обычного. — Цель моего путешествия заключается не только в поиске брата, — отвечает Люмин. — В Ли Юэ и Мондштадте я встретила много хороших людей. Они навсегда останутся в моем сердце, даже если я покину Тайват. Я умею отпускать, если это нужно, Казуха. А вот ты, кажется, что-то так и не смог отпустить. Как глупо. Люмин полностью права. Казуха, живущий свободой и ветром, так и не смог отпустить самое главное, что когда-то случалось в его жизни. — Я помогу тебе встретится с сегуном, если это тебе поможет, — говорит путешественница. — И помогу сопротивлению, если это будет действительно необходимо. Что бы не произошло в твоем прошлом… Я думаю, это нужно закончить. Казуха не успевает ей ответить — да и это не нужно. Между ними нет дружеских отношений — скорее, формальность, беспричинное доверие исключительно из-за того, что Люмин — феномен для Тайвата, и последняя надежда для народа Инадзумы. Их не связывает ровным счетом ничего, кроме собственных ошибок в далеком прошлом. Ошибки превращаются в цель — целью Люмин становится ее брат, а для Казухи это всего лишь способ заново собрать себя по кусочкам. С годами притупляется память, но осадок все равно остается в легких. — Я договорился, — оглашает им вердикт подошедший Тома. — Теперь держим путь к Сирасаги Химэгими. Думаю, о дальнейших действиях будете разговаривать уже с ней. Они кивают одновременно.