aeternum-

Казухе двенадцать, он полон надежд и мечтаний, и в его голове — ничего, кроме любви к окружающему. Известный факт, что дети чувствуют мир острее, чем взрослые, вот только Казуха чувствовал все намного ближе к сердцу, чем остальные. Казуха в своих воспоминаниях, будучи двенадцатилетним мальчиком, всегда мог предсказать погоду. Это началось из детства, длилось до юности и сохранилось тайной в его сердце: родители до сих пор не знают об этой особенности. Казуха хранил в себе свою поэтичность детской мечтой, как обычно дети хранят самое сокровенное — для молодого наследника клана Каэдэхара это было что-то личное, что-то, что должно было остаться только с ним и упокоиться также где-нибудь за городом в отдаленной могиле. — Эи, а правда, что когда над Инадзумой бушуют грозы — значит, что плачет великий сегун? Райден вздрагивает, перестает уплетать сладкие-сладкие данго и смотрит на мальчишку. Девушка моргает несколько озадаченно, но рот забит едой, чтобы что-то сказать, и Казуха смеется, смеется с того, что с набитыми щеками Эи выглядит, как домашний милый хомячок. Эи сама по себе создает ощущение чего-то теплого и домашнего, а не наследницы великого сегуна. Эи, несмотря на расползающиеся слухи, оказывается совершенно обычным человеком. Каэдэхара спрашивает просто потому, что ему интересно это поверье, но правду он знает. Природа затихает перед грозой, перед штормом на берег моря прибиваются трупы китов. Это страшно — находить дохлую тушу размером с легендарного змея Оробаси на пляже у деревни Конда, но это естественно. Это обычный процесс, в котором все живое так или иначе ждет свой конец. Смерть — это, на самом деле, не совсем то, чего должны бояться люди. Когда-то конец настигнет и самого Казуху — он понял это слишком рано для мальчика двенадцати лет, но не сказал бы, что жалеет об этом. — Но сейчас нет великого сегуна, — Эи, наконец, проглатывает сладость, чтобы ответить на вопрос. — Я еще не вступила в законную силу. — Значит, грозы идут, потому что плачешь ты? Эи выглядит смущенной и немного взволнованной. Они сидят на пляже, пока осенняя погода позволяет в последний раз полюбоваться спокойным морем перед обещанным штормом — синоптики кричат о том, что надвигается торнадо, Казуха знает, что это будет обычная гроза. Обычная гроза после долгой засухи, которая станет спасением для урожая и, даст бог, эта зима не станет самой голодной за всю историю Инадзумы, но точно будет таковой для клана Каэдэхара — Казуха совсем недавно подслушал, как ругаются родители, как отец обронил колкую, но судьбоносную фразу. Казуха был слишком умным, слишком взрослым для ребенка, которому только-только исполнилось двенадцать.

Сейчас Казухе кажется, что он очень, очень долго живет на этом свете.

— Я никогда не плачу, — Эи старается держать лицо, как подобает наследнице сегуна, но она все еще ребенок. Казуха был взрослым сам по себе, а у Райден детство насильно отняли и растоптали вместе с детскими мечтаньями; детство Эи заменили на лязг стали и металлический запах оголенных клинков. Дети рода сегуна никогда не играли в игрушки — разве что в самые настоящие дуэли, из которых выходили униженными и поверженными. Закалка характера в глазах взрослых — это боль и принижения за совершенные ошибки. Казуха тоже прошел через это, как наследник знатного рода Каэдэхара. На самом деле, когда в его жизни появилась Эи, Казухе впервые в жизни захотелось пойти по пути отца. Косвенно, конечно, но, будучи наследником знатного рода, намного легче пробиться в генералы всемогущему сегуну. Всемогущим сегуном станет Эи, когда ей исполнится восемнадцать и она унаследует силу великого Электро Архонта, и Каэдэхаре кажется, что провести жизнь рядом со своим другом — вполне неплохая участь. Другом. Эи, на самом деле, больше чем друг, но это такая же личная тайна двенадцатилетнего ребенка, о которой он навряд ли кому-то расскажет. Казухе, на самом деле, хотелось бы служить именно Эи и провести рядом с ней если не всю, то хотя бы большую часть жизни, но, честно говоря, кто вообще будет спрашивать его мнения? — Неужели? — Казуха хитро щурится, чувствует на губах солоноватый привкус утреннего прибоя, и улыбается, поглядывая на Эи ребячески, немного задорно. — Почему же у тебя было красное все лицо в нашу первую встречу, а? — Я просто не ожидала! — оправдывается Райден, она восклицает громче, чем нужно, оправдывается горячее, чем следует наследнице престола, но именно в такие моменты она становится живой. Не куклой, выдрессированной сегунатом, а настоящим человеком. Казуха смеется, смеется громко, заливисто, как обычно смеются дети, подмечает, что Эи смущена и заметно стушевывается, но он просто не может реагировать по-другому. Эи в его глазах — человек с печальной судьбой, на пятнадцатилетнюю Эи повесили слишком много ответственности, хотя в ее годы она должна читать романы и мечтать о прекрасном рыцаре. В ее годы, в ее цветущие пятнадцать, Эи не должна думать об экономике страны, не должна проводить политические встречи с представителями других стран, не должна решать вопросы военного характера, в ее цветущие пятнадцать Эи не должна делать ничего, с чем не могут справиться даже взрослые. Но она делает: она не вступила в законную силу сегуна, пока что не получила дар Электро Архонта, но самоотверженно учится политике, засиживаясь за книгами поздней ночью, тренирует свою силу воли и с губ стирает кровь, когда во время тренировки ей может случайно прилететь. Казуха знает, что это больно. Знает, и от этого он чувствует некое родство с Эи. Потому что Казуха — наследник клана Каэдэхара, единственный в своем роде, вместе с многолетними знаниями он наследует и крупные долги, а еще — ответственность, которая теплится на кончиках пальцев безликой судьбой. Казухе, честно говоря, немного страшно заглядывать в будущее. Но с Эи, кажется, легче. *** Это был август. Казуха до сих пор помнит сухое лето, жаркое и душное, потому что тогда, во время тренировок, он буквально не выдерживал. Отец говорил, что он просто слабый, когда в пекло юный Каэдэхара обессиленно падал на колени, чувствуя, как горло хрипит от подступающей жажды. Казуха помнит, как его колошматило, как плыло перед глазами от постоянно увеличивающихся нагрузок, как кружилась голова от невыносимой жары и как периодически мутнело сознание. Но Казуха тогда знал, что перед отцом нельзя показывать слабости. Ни перед кем нельзя показывать свою слабость, Казуха воин, Казуха самурай, в нем гордость взрастили еще с детства, но пытались смешать вместе с бесчестьем машины — Казуха на собственных ошибках выучился, что перед отцом нельзя быть человечным, перед ним стоит прятать все за маской если бы равнодушия, а потому он упрямо держал клинок в руках даже тогда, когда буквально выворачивало наизнанку от ударов профессионала. Еды не хватало из-за долгов. Казуха помнит, что он мог нормально питаться лишь в праздничные дни, и вкупе с нагрузками падал в обмороки достаточно часто, пока организм элементарно не привык — но слугам было гораздо тяжелее. Долги, в которые влез отец, уже тогда не предвещали ничего хорошего — Казуха не понимал, как отцу не пришла в голову мысль продать дом сразу же, но в дела родителей не лез. Но видел, как от этого страдают другие люди: будучи на службе у одного из великих самураев, обычным крестьянам не светило освобождение вообще, и служба в доме Каэдэхара больше походила на рабство. Казуха до сих пор помнит бледные, осунувшиеся лица служанок, их бесцветный взгляд и покрасневшие руки из-за многочисленных наказаний плеткой. Это больно, когда хлестают по ладоням с удвоенной силой. Это больно, когда после этого еще приходится драить полы жесткой тряпкой. Наверное, тогда Казуха и решил, что покончит с этим, когда вступит в наследство. Возможно, не разу, чтобы не шокировать отца, но заповеди доброты, которые так с упоением твердила ему мать перед сном (прямо как сказки), он повторяет до сих пор. Август запомнился двенадцатилетнему Казухе как один из самых жарких и самых сложных месяцев. Казуха не любил август всем сердцем и с нетерпением ждал проливных осенних дождей, чтобы тренироваться с отцом было не так тяжко. В холоде намного лучше двигаться, чем в знойную жару. Казуха не любил август, и в принципе, можно сказать, отца не любил. Возможно, любил мать, но ближе к его восемнадцатилетнию она появлялась в его жизни все реже и реже. Сказки перед сном сменялись на наставления: двенадцатилетний Казуха не особо понимал смысл доброты и одиночества, но понимал, что его мать любила природу также, как сейчас ее любит он. Его мать застывала в комнате статуей, холодной, как будто сошедшая с картинки, смотрела на серебряный диск луны так завороженно, как будто ее давняя мечта — это улететь на серебряных крыльях на небо, к звездам. Казухе всегда казалось, что она будто бы была не от мира сего: слишком хрупкая, слишком добрая, она терпела издевательства отца над прислугой и терпела изматывающие тренировки сына. После каждой она лишь горько улыбалась — Казуха знал, что она пыталась сказать взглядом: «Ты молодец», или «Все будет хорошо», но у нее получалось лишь: «Мне так жаль, так жаль, так жаль». Его мать прогуливалась в саду по утрам. Она не брала с собой сына, но Казуха специально просыпался пораньше, чтобы посмотреть: среди высаженных декоративных глазурных лилий она смотрелась нежно и хрупко, словно фарфор, словно кукла, в которую вставили шестеренки, чтобы двигалась; у его матери был совершенно кукольный взгляд, когда она рукой касалась тонких лепестков, когда прятала худые запястья в рукава легкого хаори, но несмотря на все эти механические движения, несмотря на бесцветный взгляд, его мать даже среди бедности и нищеты их клана казалась прекрасной. Казуха знал уже тогда, что его отец просто-напросто ее сломал. Уничтожил как личность, чтобы никогда не смогла встать у него на пути. Казуха знал это очень давно, но что мог сделать наследник собственного отца? Правильно, ничего. Казуха думал, что его жизнь будет протекать также лениво, как и жаркие августовские дни, пока не произошло то, отчего он полюбил и жару, и даже этот несчастный месяц. *** Знойным августовским днем Казуха падал на колени и сплевывал кровь, остервенело сжимая в руках ручку клинка. В нем нет ненависти и нет желания отомстить — подобные тренировки он воспринимает, как должное, потому что за двенадцать лет давно привык. Над ним возвышался отец — Казуха не видел, но знал, что он смотрит на сына абсолютно бесцветно, пока играючи крутит в руках собственный меч. Мальчишка думал, что сейчас начнется очередная триада о том, что он слаб, что нужно удвоить тренировки, потому что не за горами его совершеннолетие. Шесть лет лишь звучит угрожающе — на самом деле они пролетят очень, очень незаметно. Казуха готовился морально к очередному давлению, пока совсем рядом не звучит гул трубы. К их дому подъезжала делегация самураев в фирменной форме сегуната, с наплечниками, с характерными шлемами и поблескивающим золотом на нашивках, и отец отвлекся от него. Отошел; Казухе дали фору, считай, чтобы он поднялся и вытер кровь с опухшей губы, наблюдая за тем, как отец о чем-то разговаривает с действующим генералом Тенре. Позже он узнал, что выбрали нового сегуна. На самом деле, о наследниках воли Электро Архонта никто ничего не знал — это своеобразная традиция Инадзумы, в частности, рода сегунов; сам по себе Электро Архонт давно перестал существовать, но от него осталось сердце, которая хранит в себе неимоверную силу. Тело — лишь сосуд для него, но оно должно быть сильным и волевым, чтобы выдержать электро-энергию, и Казухе рассказывали, что наследников сегуната долго готовят к обряду. Именно поэтому их личности скрывают, скрывали и всегда будут скрывать в будущем — это вечный цикл, в котором если умирает первое тело, всегда ищут другое. Тело не вечно, но сердце — да. Воли Электро Архонта уже более тысячи лет, она сменила ни один сосуд, и на очереди — лишь еще одно пушечное мясо. Казухе всегда говорили, что он должен пробиться к Электро Архонту. Чтобы восстановить честь своего рода, он должен занять главенствующее место генерала в одной из комиссий, или же создать новую — что угодно сделать, хоть из кожи вон лезть, лишь бы найти свое место под солнцем. Служба великому сегуну кажется неплохой перспективой, учитывая, что он из знатного рода самураев, и попасть туда ему будет намного легче, чем обычному крестьянину. Отец часто твердил об этом, и тренировал намного жестче, когда речь заходила именно о его будущем. И теперь, когда стало известно, что новый сегун уже определен, он будто слетел с катушек. Не понятно было, когда начнется обряд и церемония вступления сегуна в законную силу, и его отцу начинало казаться, будто у них очень мало времени. Его отец торопился, и позже он сам начал делать ошибки в элементарных боях — постепенно ему становилось все хуже и хуже, некоторые тренировки отменялись. Казуха был бы счастлив, если бы он не видел состояния своего отца в этот момент: болезненно-худой, больной, подверженный постоянной тревоге, он садился на ступеньки их дома и бездумно начинал точить свой клинок, пока в конце концов не сдирал кожу со своих же рук. Клинком. Казуха знал, что его отец принес много боли окружающим. Но ни один человек не заслуживает смерти из-за собственного помутневшегося рассудка. Мать всегда говорила: «Ты должен быть сильным», но сама уже давно потеряла собственную личность среди осколков металла; Казуха был единственным здравомыслящим человеком в этом доме, не считая того, что ему всего лишь двенадцать, и после очередной несостоявшейся тренировки с отцом он молча покинул дом — сбежал в горящий изумрудом лес, мягко ступая по пожухлой траве, все еще остервенело сжимая в руках свой клинок — чисто по привычке. Вообще-то он планировал помедитировать. Успокоиться, собраться с мыслями, смириться, в конце концов, чтобы жить дальше, чтобы дальше держать достоинство и возродить честь собственного клана. Казуха тогда положил клинок рядом с собой и сел на колени под высокой яблоней, чтобы держаться в спасительной тени. Он вдыхал жаркий воздух, закрыв глаза, пытаясь абстрагироваться от мирской суеты, как когда-то учила его мать; Казуха старался настроиться на хорошее, обдумать все происходящее и прийти хоть к каким-то выводам, к каким может прийти двенадцатилетний мальчик. Он знал тогда, что взрослым медитация помогает, и считал себя наравне с ними. В конце концов, он понимал куда больше, чем следует. Казуха услышал крик. Будто весь лес содрогнулся от короткого возгласа, и кажется, будто он прокатился по пожухлой траве, всколыхнул опавшие сожженные солнцем листья, покачнул старые умирающие стволы деревьев и содрогнул землю. Казуха почувствовал это, открыв глаза, поднялся, схватил меч и прислушался: ветер донес голос с запада, с запада пахнет солью и песком, и, вероятно, что-то случилось на пляже. Мать учила Казуху добру, и он подумал, что сделает доброе дело, если поможет… кому бы то ни было. Вообще-то двенадцатилетний мальчик не сможет справиться с тремя взрослыми самураями-разбойниками. Но Казуха — исключение. Казуха натренирован так сильно, так хорошо он знает искусство боя, что он даже в конце сражения мысленно поблагодарил своего отца — наверное, впервые в жизни. Впервые в жизни он почувствовал себя действительно сильным, когда смог сбить с ног сразу двоих и обезоружить третьего противника. Казуха тогда задумчиво наблюдал, как убегают несчастные самураи — он обыденно вернул меч в ножны и пробежался взглядом по оставленному оружию. Ни о каких трофеях речи не шло, хотя отец рассказывал, что воин вполне может забрать полученное себе. Своеобразное подтверждение твоей победы. Казуха оборачивается. Понимает, что кричала девушка: рядом с ней валяется копье, сломанное пополам, явно выкованное не профессионалом; она всхлипывает, в панике пытается встать с колен, но у нее совершенно ничего не выходит; она шокирована, и, вероятно, напугана до истерики, у нее дрожат руки, но сама девушка пытается сохранить статный вид — этому свидетельствует прямая осанка, но лицо она старается скрыть за прядями длинных черных волос. — Вы в порядке?.. — Казуха спрашивает бездумно, подходит ближе, чтобы помочь девушке, но вовремя соображает, что так вести себя с юными дамами не следует. Его учили и вежливости, в конце концов, — … миледи, — немного заторможено добавляет он и присаживается на корточки. Девушку, вероятно, нужно успокоить, прежде, чем начать о чем-то расспрашивать. Она не на много старше него. Ей лет пятнадцать, может, даже четырнадцать, у нее порвано кимоно, и на руках Казуха замечает знакомые мозоли — такие имеют только самураи, такие, как он, день ото дня находящиеся в постоянных тренировках. Казуха делает вывод, что она, вероятно, учится искусству боя, но что-то помешало ей выйти из этой потасовки победительницей. Возможно, она была расстроена чем-то еще до нападения? Девушка пытается что-то сказать, но захлебывается собственными слезами. Ревет буквально навзрыд, и Казухе хватает проницательности, чтобы понять, что дело не только в напугавших ее ронинах. Что-то случилось и до этого, что-то побудило ее прийти именно сюда. — Мико, — вдруг всхлипывает девушка и убирает со лба прилипшие мокрые пряди волос — Казуха теперь видит ее глаза, полные слез. — Мико потерялась. Казуха заглядывает ей в глаза и видит аметистовую радужку, как будто сирень из далекого-далекого Мондштадта, и ему вспоминается собственная мать: как она смотрит на луну по ночам, как проходит мимо высаженных глазурных лилий, как нежно касается каждого лепестка, и во взгляде незнакомой девочки — та самая ночная нежность, с какой когда-то жила его мать, пока не стала безвольной куклой, во взгляде незнакомой девочки — жизнь, цветение сакуры поздней весной, такая же лавандово-розовая, как сахарная вата на фестивале фейерверков; Казухе почему-то показалось, что она очень, очень любит сладкое. — Кто такая Мико? — Моя кицунэ, — отвечает девушка и, наконец, смотрит на Казуху — почти отчаянно, но по-своему решительно. — Ты ее не видел? Она маленькая такая, и на ушке у нее украшение, похожее на сережку. Я подумала, что ее напугали ронины, или что она у них, но ее здесь не оказалось! Я так растерялась! Казуха озадаченно качает головой. Кто будет добровольно держать у себя дома настоящую лису, конечно, хороший вопрос, но он решает это не озвучивать. Девушка и так пережила слишком многое, да и еще и потеряла своего питомца — скептичные комментарии тут не уместны. Но она немного успокаивается. Вероятно, берет себя в руки перед незнакомым человеком, все еще всхлипывает и пытается унять дрожь — но выходит плохо. Казуха знает, что она все еще встревожена, и в таком состоянии она явно далеко не уйдет. Иногда нужно прислушиваться к организму, чтобы его успокоить — в таких случаях хорошо помогает медитация, но Каэдэхара не уверен, что девушка умеет. — Я отчасти знаю, где могут прятаться лисы, — Казуха говорит спокойно, но вкрадчиво, так, чтобы успокоить, но деликатнее — он знает, что монотонность успокаивает в первую очередь. — Хотите, я помогу найти Мико? — Да! — горячо восклицает девушка и активно кивает. — Отлично. Тогда, дайте мне руку, я помогу вам встать, — отвечает Казуха и протягивает перебинтованные ладони. Девушка смотрит на них неуверенно, поджимает губы и хватается за запястья. Казуха отчасти ей благодарен, но ему приносит дискомфорт мысль о том, что вызывает лишь жалость. Она пытается встать. Все еще всхлипывает, но пересиливает себя: Казуха замечает, что у нее разбиты колени и содрана кожа на ладонях — видимо, неудачно упала во время боя. — Как вас зовут, миледи? — спрашивает Казуха, чтобы снова обратить на себя внимание: он замечает, что взгляд девушки скользит по сломанному копью, и ее снова начинает трясти. — Райден, — тихо отвечает она, но потом, будто опомнившись, повторяет увереннее. — Райден Эи. — Эи читается как «тень»? — интересуется Казуха практически сразу же, сопоставив параллели и проведя ассоциации. — А Райден, вероятно, «гром» или «молния»? Эи кивает отрешенно, глядя себе под ноги. Кто же знал, что в будущем эта плачущая и напуганная девушка превратится в самого настоящего бесчувственного монстра. *** Казуха задумчиво смотрит на разбушевавшуюся грозу за окном, наблюдает, как от ветра наклоняются деревья в опасной близости от стекла, но знает, что буря не такая сильная, чтобы повалить стволы. Он отдаленно слышит, как Люмин обсуждает с леди Камисато тонкости их транспортировки на остров Ясиори, где действуют основные силы сопротивления. Казуха вспоминает слух: если над Инадзумой бушуют раскаты грома, значит, плачет их великий сегун. Интересно, от чего же может плакать нынешняя Эи?