aeternum-

— Ты была права, Люмин. Они сидят на черепице крыши, прямо как когда-то давно он сидел вместе с Эи на этой чертовой отвратительной мерзкой крыше ненавижу все ненавижу все что связано с тобой Эи и при этом люблю до потери пульса ты просто не представляешь как- Люмин смотрит на него если бы жалостливо, Казуха ощущает себя дворовой псиной, которой бросили кость, но у псины сломана челюсть, чтобы ее подобрать. Казуха не хочет, чтобы Люмин на него так смотрела, Казуха вообще, в принципе, ничего не хочет, но Люмин продолжает смотреть, продолжает смотреть так жалостливо, в немом ожидании, будто Казуха должен что-то сделать. Казуха и сам знает, что ему надо сделать, но у него не хватит духа. Мимо пролетает снаряд от пушки, небо заволакивает туманом, а еще где-то совсем-совсем близко, почти над головой — раскаты грома. Раскаты грома, плач Великого Сегуна, в прошлый раз гроза тоже сопровождала его из Тенсюкаку, и гроза — предвестник геенны огненной. Жаль, что Казуха не сможет сброситься с утеса, хотя очень бы хотелось. — Ты была права, Люмин, — Казуха повторяет это снова и снова, как мантру, как заповедь, он держится за эти слова как за эту чертову красную ленту в своих ладонях, он повторяет эти слова и смотрит на то, как из домов выбегают местные жители, испуганные взрывом и сражениями, Казуха смотрит на то, как в битве разгораются копья, как летят искры, как молния рассекает небосвод и как белеет пена моря во время шторма; ветер завывает, ветер рассекает пространство, ветер толкает в спину, но Казуха не реагирует. Казуху будто контузило после слов Яэ Мико, Казухе уже, честно говоря, и мир вокруг не нужен. Райден Эи. Где ты сейчас? Ты смотришь на него? Ты смотришь на мир его глазами? Ты в мире? Ты в _нем_, в каждой клеточке его тела, в каждом вдохе, в каждой мысли? Где? Где? Где ты, Эи? — Ты была права, Люмин, и страдания по человеку приносят боль и другим людям тоже. Я никогда не воспринимал боль Мико или Куникудзуши как целостную, как часть трагедии, и считал, что только я могу понять степени тоски по одному человеку. Но оказались, что они чувствовали тоже самое, что и я. Даже Аято чувствовал себя _так_, хотя они редко общались. Ему просто не повезло вытянуть меня из круга. Даже Аяка чувствовала себя _так_ просто потому что когда-то увидела ее. У них не было с Эи никакой связи, но они все равно страдали, как и я. — Когда происходят дурные вещи, Казуха, в первую очередь нужно понимать, что это касается не только тебя. — Но от этого не происходит ровным счетом ничего. Даже если другим больно, ты не можешь почувствовать их боль. Ты чувствуешь только собственное разложение. Ты можешь чувствовать только то, как гниешь сам, как гниет все в тебе, включая душу. Ее ты чувствуешь в особенности. Ну, как она гниет. — На этом и строится человеческий эгоизм, но ты, Казуха, не эгоист, и от этого ты же страдаешь. Ты слишком погружен в то, что происходит внутри тебя, и отчасти это даже хорошо, потому что ты острее воспринимаешь мир. Поэтичнее, я бы сказала; ты можешь видеть то, что не могут видеть другие. Но при этом ты не можешь поделиться ни красотой, ни болью, ты взращиваешь в себе страдание и сам же его пожинаешь — а потом взрываешься, разлетаешься на куски от того, как же сильно болит. И даже тогда, когда от тебя ничего не останется — ты будешь молчать. Казуха смотрит на нее устало и пусто, взгляд его тяжелый, очень ему несвойственный. На душе гадко, противно и тоскливо. Прости, Эи, что сейчас ощущаешь это вместе с ним, прости, Эи, что тебе пришлось пережить всю эту боль вместе с ним. Казуха все думал, почему же его не может отпустить ее образ, а причина оказалась до банальности проста. — Что собираешься делать, Казуха? — Я не знаю. Я ничего не знаю. Разгорается война, слышится лязг мечей, запах крови застывает в воздухе. Мир Казухи переворачивается с ног на голову, теперь шпиль Тенсюкаку — вверх тормашками; тучи укрывает землю, пеленой застилают алые кровоцветы. Пелена эта — королевский пурпур. Тебе он так нравился, Эи. — Ты знаешь, что тебе нужно сделать. — Я не могу, понимаешь, Люмин? Я не могу, — и Казуха взрывается; как и предсказывала Люмин. — Я не могу, понимаешь, я не могу ее убить и внутри себя, я даже не знаю, как, а если бы знал, думаешь, смог бы? После всего, что я пережил? После всех моих странствий, после всех моих страданий? Память — единственное, что у меня о ней осталось, и даже так мне катастрофически не хватает, мне жаль, мне бесконечно жаль, и не проходит ни дня без мыслей о ней, без вины за то, что я ничего не могу сделать. А теперь я узнаю, что часть ее души живет во мне! — Казуха, она живет паразитом. Эта часть внутри тебя страдает, и вместе с ней страдаешь и ты. — Разве это важно? — Казуха похож на помешенного: у него и руки дрожат, и улыбка такая отчаянно-нервная, а взгляд его пустой-пустой — кленовые листья сгорели. — Разве это важно? Если она живет. Если она живет хоть где-то, значит, это не так плохо. — Ты не эгоист, Казуха. Подумай об этом. Голос Люмин спокойный, но действует, как оплеуха — и Казуха замирает. Казуха будто прозревает, вспоминает себя же, Казуха понимает, что никогда бы, ни за какие богатства не заставил бы Эи страдать. Эи живет внутри него, ее частичка, ее душа, она страдает также, как и он, может быть, даже сильнее в сто крат, потому что жить в ком-то понятие относительное. Эи не может умереть, не может обрести покой из-за Казухи. Из-за того, кто так сильно ей дорожил. Казуха выдыхает. Легкие сковывает болью. Ему кажется, что в них оседает пепел, и все горит-горит-горит-горит-горит-горит-горит-горит внутри него. Все сгорает, все черствеет. Настоящая пытка агонией. — Так нужно, Казуха. Люмин смотрит на него до невообразимости печально. Казуха вспоминает, что эти же слова, э т и ж е с л о в а ему говорила Эи в своем сне. «Так нужно, Казуха». Да, так нужно. Казуха с тоской смотрит на кровавые реки, и война не щадит никого. Казуха с тоской смотрит на лезвие чьей-то катаны, воткнутой между деревянными досками моста: лезвие окрашено кровью, в нем не отражается даже раскаленный свет от молнии. Когда он убьет Эи внутри себя, также, как ее убили Куникудзуши или Яэ Мико, то все должно закончиться наконец. Скарамучча сможет уничтожить Сердце Бога без последствий в виде его возрождения — и Инадзума будет спасена. Инадзума будет спасена. Все это — лишь в угоду государству, но не отдельным личностям. Смерть одного человека ничто по сравнению с жизнями тысячи, и смерть Эи в рамках целой страны — меньшее, что можно представить. Правда, не в рамках отдельных сердец. Как же тяжело. — Иди к ней, — вдруг говорит Люмин, вытаскивая из ножен меч. — Иди к ней сам. Тебе нужнее. Тебе нужно в последний раз посмотреть в глаза причине твоих страданий и самому положить этому конец. Поверь, тогда тебе будет гораздо, гораздо легче. У них был план, его специально подготовила Сангономия Кокоми. Люмин и Скарамучча должны были пробраться в логово сумасшедшего бога и уничтожить его сердце. Каэдэхара Казуха должен был прикрывать тылы. Никто не смеет спорить с таким гениальным стратегом, как Сангономия Кокоми, но Люмин сама предлагает рокировку. — Я верю, что ты справишься. И верю, что ты примешь верное решение, Казуха, — говорит Люмин, исчезая в тяжелым густом дыме от очередного снаряда. Слышится взрыв. Казуха вздрагивает, под ногами крошится черепица, и нужно скорее отсюда уходить, пока его не завалило обломками дома. Казуха опускает взгляд и смотрит на красную ленту, повязанную вокруг его перебинтованного запястья. Скоро все закончится.

***

И грянул гром. Все, как тогда, когда он впервые взобрался по крутым лестницам Тенсюкаку, когда коснулся холодной ручки, когда голос надрывно выл: «Не открывай, не открывай». И грянул гром. Все, как тогда, но лишь с одной переменной — Скарамучча перед ним живой и здоровой, Казуха может поклясться, что он дышит, что в его артериях бьется пульс, что он здесь, находится _в этом мире_. Казуха вспоминает Томо, и вспоминает, что его могила находится у самого подножья дворца. Его меч, вернее, то, что осталось от Амэномы Кагуэти, воткнуто в рыхлую землю. От тела Томо тоже мало что осталось. Ему об этом сообщила Еимия. Говорит, это только по слухам, но о причине Казуха догадывается сам. — Почему-то я так и думал, что придешь ты, — Скарамучча оценивающе смотрит на него, взгляд скользит по его лицу, подмечая всякую мимическую морщинку. Казуха смотрит на него мрачно, смотрит на него тяжелым взглядом человека, познавшего истину. Скарамучча кривится, неприятная усмешка искажает его лицо. — Ну и, как там наша госпожа Гудзи Яэ? Не потеряла рассудок от того, что сотворила? О. Ну да, точно. Он же в курсе. — Она в добром здравии. — Как жаль. Разбить бы ее саму на несколько осколков, поместить в разум других людей и посмотреть, как бы она заговорила в этом случае. — Хватит, Кун, — Казуха говорит устало, так, будто и весь мир для него потерял всякую ценность. Безразличие — одна из стадий смирения. Первую — гнев — он уже прошел, выплеснув на Люмин. — Лучше говори, у тебя есть план? Как ты собираешься вырвать сердце божества? — Конечно же, с помощью тебя. Они взбираются по крутой лестнице, но сворачивают в сторону другого входа — Скарамучча осторожен, ему не нужно врываться в здание, особенно тогда, когда их прикрывает Люмин. Скарамучча делает все быстро, ломает замок электрическим разрядом от Глаза Порчи, и дверь со скрипом открывается. — Баал на меня не среагирует. А вот на тебя — вполне себе; ты для нее лакомый кусочек, даже слаще, чем смерть Великой Путешественницы. Казуха не отвечает. Он бы улыбнулся нервно, но сил хватает только задавать вопросы: — Как вы это сделали? — Что именно? — Убили ее. Куникудзуши поворачивает голову, смотрит на него из-за полов шляпы; черная вуаль наполовину скрывает его взгляд, и он поправляет ее так, будто не хочет, чтобы Казуха прочитал в его глазах тоску и боль. — У каждого это происходило по-разному. — Превосходно, — в голосе Казухи не было сарказма; голос Казухи был пустым. — Во мне покоится последняя частичка души Эи, и для того, чтобы уничтожить Сердце Бога без возможности на восстановление, мне нужно ее убить тоже, но никто не знает, как это сделать. — Ты поймешь сам. Я уверен, поймешь, когда придешь в себя по одной простой причине — Эи тоже страдает. Всегда страдала, на протяжении всего того времени. Представь, что эти годы боли ты помножишь на… Я, ты, Мико, Аято и Аяка, сегун… Скажем, на шесть. Вот это и будет болью Эи. Страшно звучит, да? Но ничего. Ты можешь все закончить. — От твоих слов мне не стало понятно ровным счетом ничего. — Сосредоточься на том, чтобы не умереть от рук божества. Все остальное сделаю я. Они оказываются в длинных коридорах дворца, и Скарамучча, перешагивая через вспоротое тело самурая, продолжает: — Вот наш план. . . . . . . . И он до ужаса простой. Казуха толкает массивные двери. Все происходит ровно также, как раньше, но с одной переменной. Никто не кричит надрывно в голове, никто не говорит не открывать. В его голове на удивление пусто, так, будто стерли все воспоминания, стерли все чувства и эмоции, и самого Казуху стерли, так, оставили только белый лист, которой можно будет или сжечь, или порвать. Казуха открывает массивные двери Церемониального зала без труда — всех охранников уже давно-давно нет. Казуха ожидает увидеть ту же картину, что и раньше, но теперь все по-другому. Теперь Баал одна. Она сидит на своем Хризантемовом троне в полной тишине, и вместо дыхания слышно, как по ее рукам стекает эрозия. Чернильная слякоть похожа на гниль: в черноте у нее все руки и пальцы, она тянется к локтю, разбивается о кафельные ступеньки, и под ногами у божества такое же чернильное месиво. Она не изменилась за годы правления, не изменилась с тех пор, как Казуха видел ее в последний раз: разве что на красивом лице появились черные разводы. Глаз полностью заплыл в черноте, и Казуха, честно, задается вопросом, в рассудке ли их Сегун. В смысле, может ли он продолжать двигаться, говорить, реагировать на что-то — только не дышать; только не дышать, потому что Казуха знает — Баал это не обязательно. Нет Томо, нет Кудзе Сары рядом. Баал совершенно одна. Казуха уверенно проходит в центр, и кажется, будто он и не боится совершенно божества перед ним. Может быть, это действительно правда. Может быть, именно так преступники поднимаются на плаху — с совершенно чистой головой. — Ты пришел. Голос у Баал — голос Эи; знакомый-знакомый, но все-таки не ее; он разливается по толстым стенам Тенсюкаку и застревает в трещинах, клубится над потолком, как самый настоящий дым от молнии. Баал поднимается с трона — медленно и очень тяжело, как будто любое движение приносит ей боль. Баал медленно делает шаг. Шлепает босыми ногами, спускается вниз, оказываясь на одном уровне с Казухой. Он смотрит на ее ступни. Все так, как и было раньше, но чернота теперь идет далеко к торсу. Казухе кажется, будто на теле растворяется кожа. То, что он видит — обугленное мясо. — Я смотрю, вы ждали меня, достопочтенная Наруками Огосе. — Ты пришел умереть. — Только если от ваших рук, а не от бравых самураев. — Какая разница, от чьей руки погибнуть? Смерть — это ведь только начало, — Баал медленно поднимает руки, и теперь Казуха видит, что у нее неестественно вывернуты пальцы; они будто переломаны. Суставы вывернуты наизнанку, изгиб в неестественных местах, рассеченные глубокие раны, такие, будто она… …их пыталась съесть. Казуха сглатывает ком в глотке. Фантомно, на периферии сознания он начинает слышать, как хрустят чужие кости, наблюдает за тем, как в руках у Божества медленно материализуется Муссо Иссин. Оружие палача, которым он рубит головы, светится мягким светом, и Казуха снова вспоминает старую картину: Казуха вспоминает, как голова Томо катится по полу, как доски окрашиваются кровью — багряный росчерк совсем как произведение искусства; Казуха вспоминает, как Баал стояла под кровавым дождем, и ему становится невероятно тошно, настолько, что ком подступает к глотке, настолько, что Казуха вдруг забывает, как двигаться, забывает, что говорил ему Кун, какой план они придумали, Казуха вдруг осознает, что забыл абсолютно все. И он слышит голос. «Не волнуйся». Он слышит голос. «Я помогу». Он слышит голос. «Только не делай шаг назад, хорошо?» Баал смотрит на него взглядом изголодавшегося зверя: Бог жаждет крови, Бог жаждет жертвы и Бог жаждет власти; Бог жаждет справедливости, потому что смертным не дано тягаться с явлением Селестии, и те, кто идут против Бога, должны быть наказаны. Баал делает шаг в его сторону — опасность в ней воет и кричит, каждое ее движение — напряженное, пропитанное безграничной силой; Казуха вдруг осознает, что у Сопротивления нет ни шансов, даже если они перебьют всех представителей комиссии Тенре. Нет лекарства против сумасшествия, нет оружия, способного уничтожить Бога. «Не двигайся, Казуха». Лезвие скрипит о шершавые половицы. Казухе чудится, будто он видит искры от трения. Казухе чудится, будто и сам Муссо Иссин искрится электро, стрекочет цикадами, разогревается в руках у Бога Вечности. «Вы с Куном все делаете неправильно. У вас не получится. Позволь мне вмешаться: я помогу». Казуха опускает взгляд, почувствовать жжение в области груди — и вдруг с удивлением осознает, что Глаз Бога Томо, спрятанный в кармане, светится чистейшей энергией. Баал оказывается близко-близко. Краем глаза Казуха замечает острое лезвие, направленное ему в глотку, он хочет парировать, но- «Не двигайся, Казуха». «Жди, жди, пока она подойдет ближе, и только тогда используй меч». «Верь мне». «Прошу, верь мне». И Казуха поверил, сам не представляя, насколько это безрассудно. Баал замахивается мечом, Баал вершит свое правосудие, и голос Бога для Инадзумы закон; остается буквально секунда, и Казуха сам не понимает, как его рука тянется к мечу, как крепко сжимает рукоятку, как он за долю секунды делает выпад, отражая удар и как сверкает электро. Глаз Бога Томо снова жжется, снова обжигает молнией, Казухе кажется, будто его пробивает электрическим разрядом, и все становится зыбким до невозможности, все переворачивается перед глазами, и пол почему-то он начинает видеть слишком близко. Казуха шипит, выронив из рук меч, тянется остервенело к груди, чуть ли не рвет карман и Глаз Бога Электро падает прямо перед ним. Доселе потухший, сейчас он будто засветился особенно ярко, так, будто Томо действительно жив, и Казуха замирает на месте, вглядываясь в пурпурное стекло. Щупает одежду: ткань подпалилась, но ожог не смертельный. Казуха поднимает голову. Баал припечатало к стенке. Когда Казуха отразил удар, из его меча вырвалось не привычное анемо: электро росчерком полоснуло Бога с такой силой, что заскрипели половицы и посыпалась штукатурка. Казуха видит трещины, идущие паутиной к потолку. Пахнет грозой и немного паленым. Баал выронила Муссо Иссин, и теперь он находится в нескольких метрах от Каэдэхары. «Подними его». Дышать трудно. Меч находится в паре шагов от него. Казуха пытается встать, но электрическим разрядом задело и его. — Ты, — он слышит голос, на этот раз, не в своей голове, на этот раз, голос Бога рикошетит по стенам и оседает пеплом в сознании. — Почему, — Бог поднимается также медленно, спутанные пряди волос спадают на красивое лицо. Кажется, будто на теле эрозии становится больше: чернота тянется к скулам, пеленой укрывает радужку глаз, — какого черта она до сих пор жива? Чернота в глазах Баал взрывается капиллярами и стекает, подобно слезам, Баал ногтями впивается в щеку ногтями и проводит вниз — и от нее отлетает ошметок плоти. И Слово есть Бог, и Бог есть Закон. — Я убила ее. Я съела, я поглотила ее, как было и положено, Я заняла ее место, и Я есть Сегун Инадзумы, и буду им вечно. Казуха не слушает. Казуха пытается пошевелиться, но тело отдает болью. Он пытается ползти — он не знает, почему, но в голове фиксацией осталась одна мысль. «Нужен меч». «Тебе нужен меч, Казуха». «Я помогу, только забери у нее меч». Кто поможет? Кто здесь? Чей этот голос? Голос Бога вторит: — Ты смеешь идти против божества? Голос разума кричит о том, что этого не было в плане Скарамуччи. Казуха поднимает голову и сквозь пелену видит, как над головой Божества загорается глаз. Руки божества с изломанными, наполовину съеденными пальцами опутаны нитями электро: они трескаются в чужих ладонях, и воздух сгущается, и Казуха чувствует, что когда она подойдет достаточно близко — ему конец. На этот раз, он не выживет. Казуха сцепляет зубы и поднимается медленно — его тело трясет, оно ватное, оно не слушается, в голове рой голосов, и он не знает, что именно должен услышать. Взгляд цепляется за рукоятку меча. Казуха медленно выдыхает, когда рядом с ним, в опасной близи, ударяет молния. И он решает рискнуть: в последний свой удар он вкладывает максимум силы, он кленовым ветром стремительно пролетает прямо в руки Баал, тем самым вытягивая Муссо Иссин из шершавых половиц. Меч лег в руку мягко, его пурпур и мягкое свечение — контрастно с силой божества; Казуха близко-близко к Баал, он видит, как в уродливой гримасе искажается ее лицо, он видит ряд зубов на разодранной щеке, он видит глаз над головой и тысячи таких же на другой стороне ее лица — они раскрываются, лопаются язвами, смотрят на него пронзительно, и Казуха, честно, прощается с жизнью, но. Но. Но вдруг все замирает. Слышится хруст. Слышится чавканье. На лицо Казухе попадает черная вязкая слизь. Баал замирает тоже. Смотрит на него непонимающе, невероятно тупо и глупо — и это почти комично. Они вместе опускают взгляд. … Из груди божества торчит рука. — Ну здравствуй, дьявольское отродье. Хрустят кости. В руках Скарамуччи крошатся кости божества. — Этого не было в плане, но ты была так занята своим гостем, что я просто не мог не воспользоваться ситуацией! Куникудзуши с силой тянет руку вниз. Он вырывает ей ребра. — Кто бы мог подумать, что первый губернатор Селестии просчитается так просто. Куникудзуши водит рукой в ее солнечном сплетении, пересчитывает каждую клеточку, каждый нерв, прежде, чем находит чужое сердце. Изо рта Баал хлещет чернильная кровь, и это заставляет Казуху прийти в себя. Баал задыхается. А Скарамучча улыбается. — Отныне наступит конец Царству Онейроса. И он вырывает ей сердце. … … … Все происходит как в замедленной съемке. Казуха видит, как медленно с лица Баал отступает эрозия; ее глаза становятся прежними. Фиалковые глаза, потухшие, стеклянные совершенно безжизненные. Казуха слышит, как она делает последний вздох. Казуха видит, как медленно подгибаются ее ноги. Медленно, невероятно медленно она опускается на колени. И реальность сбоит. Реальность шумит. Реальность искажается, пол перестает существовать, открывая путь тьме; вокруг слышится оглушительный вой, трещит по швам восприятие времени; Казуха видит, как из земли, будто воскрешенные, поднимаются тории, Казуха видит, что потолок приобретает пурпурно-фиолетовый оттенок — и восходит кровавая луна. Тьма под ногами превращается в мертвую почву, и вокруг вырастают деревья, но все они высушенные, скрипят тихо, хотя здесь совершенно нет ветра. Нет Баал. Нет Скарамуччи. Муссо Иссин в его руках гаснет: исчезает его мягкое свечение, и он становится просто мечом. Казуха поднимает голову. И видит Эи. Райден Эи сидит в центре пространства под названием Ничто, у нее закрыты глаза и руки сложены на коленях, и кажется, будто гул мертвой природы вкруг ее совершенно не трогает; кажется, будто она совершенно не заметила Казуху, хотя вот он, стоит перед ней в нескольких метрах, смотрит на нее неверяще, ошалело. Казуха смотрит на нее, на такую спокойную, почти умиротворенную, и почему-то вдруг осознает, что это точно она. Не Баал, не Архонт Электро, не Богиня Вечности — это Райден Эи, погибшая так давно-давно, но оставшаяся внешне прежней; погибшая ради ложных идеалов. Казуха роняет меч. Звук почему-то слишком громкий: как будто он ударился о кафель, а не о сухую землю. Эи медленно открывает глаза. Их взгляды встретились. — Казуха? И все становится не важным. Ломается напрочь понятие физики, запретного и нормального. У Казухи в голове лишь мысли об Эи, Казуха видит лишь Эи, Казуха ломает преграду между собой и Эи, и Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Эи Мне столько нужно тебе рассказать. Казухе будто бы снова пятнадцать, как в тот кошмарный, злополучный день. Невидимая стена, выстроенная его болью, трескается, и он, как мальчишка, несется прямо к ней — и нет больше бремени, нет больше груза на плечах, вместе с ним в запыленное Ничто врывается солнечный свет и весенняя благодать. Казуха не думает о том, что делает. Казуха валит ее с ног, обнимая за шею, утыкается носом куда-то плечо, и обнимает настолько крепко, что ему чудится, будто под его руками крошатся чужие кости, прямо как у Баал. Но этого нет. Вместе с Казухой в месте под названием Царство Эвтюмии расцветают бутоны кровоцветов, шелестит сакура и стрекочут цикады. Вместе с Казухой Царство Эвтюмии больше не клетка для вечности. Эи лежит так некоторое время. Ее ладони опускаются Казухе на лопатки. Казуха перестает дышать.