aeternum-

Billie Eilish – No Time To Die

Казуха заплетает ей волосы. Прядь за прядью, он вплетает в толстую косу цветки-сахарки, прямо как в своем зыбком сне, и все кажется до ужаса правильным, как будто все так, как и должно быть. Царство Эвтюмии — Эи так назвала это место — расцветает, будто бы воскрешенное: теперь оно больше походит на лес Тендзю, в котором они впервые встретились. Эи проводит рукой по мечу — прямо как в его сне, только на этот раз все это взаправду. Все это реально, и Казуха уверен — Эи тоже реальна. Муссо Иссин отливает сталью в свете солнца, но больше ничего в нем не говорит о том, что когда-то он был магическим. Оружие палача, принадлежащее Архонту, становится обычным металлом. Эи, впрочем, это ни капли не смущает. — У меня столько вопросов, — Казуха завязывает косу красной лентой — и на этот раз, она не врастает ему в кожу. — И столько много хочется рассказать, — добавляет Эи с еле заметной улыбкой — она оборачивается к нему, и Казуха теряется от ее взгляда. У Эи взгляд знакомо-печальный, в нем застывает вся сущность мирозданья, и кажется, будто вся вселенная концентрируется на ней. Эи, будто чувствуя его эмоции, будто чувствуя всего Казуху, отворачивается. Они сидят среди пестрых цветов, но Казуха слышит, что где-то недалеко шумит и пенится море; он чувствует солоноватость и свежесть воды, но больше всего он чувствует безграничную тоску, когда смотрит на Эи. Разум застилают эмоции: мысль о том, что она _мертва_ отходит куда-то прочь, и ему кажется, что Эи просто очень несчастный человек, которому очень не повезло в этой жизни. Не повезло взвалить на свои плечи ответственность за страну и свой народ, не повезло так рано испытать боль от собственной смерти — но сейчас ведь все хорошо, да? Теперь ведь будет все хорошо? Эи осталась прежней. Не изменились ее черты лица, кажется, что она застыла во времени, но взгляд выдает. Бесконечно усталый, в нем сквозит въевшаяся меланхолия — квинтэссенция чувств: не только ее, но и обладателей ее частички души. До Казухи только сейчас доходит: всю печаль, которую Казуха испытывал, Эи ощущала вместо с ним. Всю горечь, которую Казуха пережил, Эи пережила вместе с ним. Эи умерла рано, но прожила не одну, а целых пять жизней — наверное, ощущается это примерно так. — Тогда, в Тенсюкаку… — Казухе не хочется говорить, ему хочется молчать, ему хочется бесконечно молчать, находясь рядом с ней — но он должен знать. — …Это была ты? Он имеет в виду дрогнувшую руку Сегуна. Эи кивает. — Я пыталась предотвратить и смерть твоего друга тоже, но Баал сильнее меня. Всегда была сильнее меня. Прости. Хорошо, что хотя бы получилось на секунду взять контроль себе. Эи выглядит спокойной, когда говорит об этом. Казуха смотрит на ее ладони: на коже нет ни признака распространяющейся эрозии, зато есть мозоли, новые и старые, покрывшиеся заживляющей корочкой. Казуха помнит, что Эи была отличным мечником. Казуха хочет много чего сказать. Хочет много чего спросить. Но, на самом деле, с Эи хочется только молчать — он боится спугнуть этот спокойный момент, боится увидеть на ее лице тревогу, или грусть, или что-то болезненное, от чего сожмется сердце — и они молчат еще некоторое время. Они сидят рядом, так близко, что Казуха может поклясться, что слышит ее сердцебиение — и ее сердце БЬЕТСЯ, бьется, как живое, так, будто и Эи жива. Казуха думает: может быть, это просто долгий-долгий сон, и Эи не умирала? Звучит, как чудесная сказка со счастливым концом. Эи беззвучно хмыкает. — Я так много не успела тебе сказать, а теперь, когда мы встретились, мне и говорить не хочется. Эи опирается рукой о землю — ее пальцы касаются его запястья. Казухе хочется целовать ее руки. Бесконечно долго. Вечно. — Жаль, что мне не хватило сил сказать об этом раньше. Казуха берет ее ладонь в свою, переплетает их пальцы — ему не нужны слова, чтобы чувствовать ее целиком. Эи улыбается до невозможности печально. — Казуха, это наша последняя встреча. Образ Эи слишком реальный для галлюцинации и слишком невозможный для их мира; Казуха это понимает рационально, но чувства заглушают любое здравомыслие. Так было и раньше, и единственный выход — перетерпеть. Терпеть Казуха, к счастью, умеет очень хорошо. Научился за несколько лет скитаний. — Так расскажи, — говорит он невозможно тихо, так, что ветер уносит его слова далеко-далеко, — расскажи то, что не рассказала раньше. — Я боюсь, ты разочаруешься во мне, как в человеке. Казуха хмыкает, качая головой: — Ты знаешь, что это не так. Эи знает, что это не так. Знает его суть, знает все потаенное и закрытое, знает то, что теплится у него в сердце и то, что разъедает его внутри; знает, как под ребрами расцветает сакура, и как по венам, вместо крови, течет битое стекло. Эи знает все. От Эи ничего не скрыто. Жаль только, что Казуха Эи совершенно не знает. Гиперболизированный в детстве образ накладывается на реальность. В юности все воспринималось иначе, и первая любовь — сильнее, чем какая-либо. Наверное, Казуха действительно ее слишком идеализировал; наверное, Казуха был слепцом, уверенным в своей правоте. — Прости, что не рассказала о Баал раньше, — Эи опускает взгляд; голос ее тише обычного, но в нем нет ни боли, ни горечи — Эи говорит так, будто рассказывает свой секрет, который и секретом давно-давно перестал быть. — О жертвоприношении не должны были знать другие люди, не считая старцев и древних кланов, но это не единственная причина, по которой я не говорила. Эи выдыхает. — Наверное, я просто хотела быть полезной. Наверное, я просто хотела оставить после себя что-то, что могло бы помочь Инадзуме. И, наверное, я просто была слишком одинокой для того, чтобы нести это бремя в одиночку. Мне так хотелось иметь друзей, мне так хотелось… увидеть фейерверки не из Тенсюкаку, а из города, сидя на какой-нибудь крыше, как делали все подростки в моем возрасте. Наверное, мне просто хотелось другой жизни, хотя я сама выбрала свою судьбу. Принять Электро Архонта было моим взвешенным решением — я знала, что на меня надеется вся Инадзума. Но в какой-то момент мне стало… слишком невыносимо. Я долго об этом думала. Особенно, здесь, когда Мико меня расколола на несколько частей. Не помню, какая именно моя часть об этом думала, но они все равно представляют собой всю меня. Я думала, что была готова тогда ко всему, в том числе и к жертве, и к постоянным тренировкам, чтобы укрепить и тело, и разум для Архонта, я думала, что была готова к вечному одиночеству, но, на самом деле, в какой-то момент мне осточертело все. И я сбежала. Когда мы встретились, мне было… очень завидно. Я понимаю, как глупо это звучит: я, наследница сегуна Инадзумы, живущая в роскоши, и наследник почти развалившегося клана. Но ты так вдохновенно говорил о свободе. Так вдохновенно говорил, чем займешься, когда станешь совершеннолетним: ты говорил о том, что отправишься в Ли Юэ, покоришь горы, поднимешься на шпиль Драконьего Хребта, попробуешь знаменитое вино Мондштадта, ты мог отправиться, куда захочешь, потому что с твоим совершеннолетием клана Каэдэхара больше не станет и ты будешь свободным. Мне было так завидно, потому что я знала — все это я не смогу сделать. Когда мне исполнится восемнадцать, меня не станет. А до этого я буду всю себя посвящать тренировкам — чтобы мое тело приняло чужую силу. Зависть — ужасное чувство. Я не хотела, чтобы ты об этом знал, и очень закрылась в себе. Я пыталась смириться с этим, и поэтому не говорила о том, что будет дальше. Я пыталась смириться и выжить из этой ситуации то, что могу — хотя бы обрести друзей. Хотя бы обрести любовь. Мико говорила, что я должна рассказать, говорила, что я не заслуживаю смерти. Предлагала мне сбежать, но я отказалась. Наверное, поэтому она поступила так радикально. Она тоже не могла меня отпустить. Я очень плохой человек, Казуха. Я вас всех обрекла на страдания, хотя страдать должна была только я одна. И мне очень жаль. Тогда, очень давно, мне казалось, что я поступаю правильно, что молчание — мой единственный выход. Я думала, что все будет нормально под руководством Баал, но, если вдруг что-то произойдет, попросила Мико все закончить как можно быстрее. Она приняла все воспоминания Сайгу, знала, в какой момент могут появиться тревожные звоночки и знала как распознать первые признаки эрозии. Но на самом деле, это я хотела, чтобы все закончилось. Я хотела перестать чувствовать это бесконечное одиночество. Я думала, что если я умру, то все мои страдания закончатся. Любить тебя было не правильно. Любить кого-либо мне было просто не позволено, даже Куникудзуши. Мы очень сильно отдалились друг от друга. За год до жертвоприношения мне сказали оборвать с ним любые связи. Чтобы потом было не так больно, когда я умру. Я не смогла, хотя и отвечала ему холоднее, чем раньше. Но окончательно прекратить с ним общение не вышло. Я прекратила общение с четой Камисато, и даже с Мико разговаривала редко. О тебе комиссия не знала — поэтому не говорили ничего на счет тебя. Но поступить так с тобой было намного, намного больнее. Жить в ожидании смерти — ужасное чувство, Казуха. Каждый день проходит ужасно стремительно, когда знаешь, что в определенный момент тебя не станет. Даже если ты знаешь, что так правильно, что так нужно — это все равно невыносимо. В конце концов, все, во что я верила, оказалось ложью. И смерть моя была напрасной — я вижу, что сделала Баал с моей страной, и мне больно в сто крат. Я бы могла все исправить. Все сделать лучше. Но я допустила самую ужасную ошибку — доверилась традициям. Доверилась не тем, кому действительно нужно было доверять. Жить в ожидании смерти ужасно, Казуха. Наверное, поэтому я поступила столь эгоистично — не смогла оттолкнуть тебя. Мне хотелось, чтобы рядом со мной кто-то был. Даже в момент моей смерти. Прости меня за это. Казуха смотрит на нее и ему бесконечно жаль — бесконечно жаль ее, Эи, которую использовали ради сомнительной политики, бесконечно жаль, потому что Эи никогда не было суждено жить так, как обычному человеку. Эи рассматривали даже не как человека — как сосуд, нужный инструмент для призыва божества, потому что так якобы нужно и так якобы правильно. Люди не должны быть игрушками ни в руках других людей, ни в руках Богов. Казухе жаль, потому что если бы не было Баал, их судьбы сложились по другому: он бы принес Эи еще много букетов ее любимых кровоцветов, он бы достал самый редкий цветок с вершин гор Ли Юэ, и даже если бы она не могла с ним путешествовать, он бы всегда возвращался — и рассказывал бы ей много-много историй. Казухе жаль. Казуха вспоминает легенду о кровоцветах: два духа, в стебле и в бутоне, которым более не суждено встретиться. Эти духи — они с Эи. Им более не суждено быть вместе. Казуха поддается вперед и обнимает Эи со всей щемящей нежностью, которая у него может быть, он обнимает Эи, такую одинокую, обреченную на вечные страдания только ради своего народа, он обнимает Эи, которая заплатила слишком высокую цену для того, что больше не случится никогда, и он чувствует кожей, чувствует каждой клеточкой тела ее разочарование и в Боге, и в мире, и в самой себе. Эи в его руках не плачет; она сидит, опустив голову ему на плечо, она дышит размеренно, но со свистом — Эи не плачет, хотя ей очень хочется. Маска сильного человека слишком приелась. Казуха это понимает. — Прости меня, Казуха. Эи кладет руки ему на лопатки, сжимает ткань его одежд. — Прости меня, Казуха. [Теперь ты должен меня убить.] Казуха не отвечает. Он это знает. Знает от Яэ Мико, он уже почти смирился, потому что для Эи не будет хорошего конца в ином случае. Может исчезнуть Электро Архонт, но лишь на время, а потом возродится, цепляясь за остаток души Эи, сокрытый в нем; за это время Инадзума может встать с колен, отменится указ Сакоку, наладятся торговые отношения, может быть, за это время люди забудут тиранию Баал — но Эи будет существовать в его душе бессмысленно, страдать бессмысленно, как и раньше, окруженная лишь Царством Эвтюмии, которое выстроила сама же. Это не жизнь — это существование. Вот о чем говорила Мико, когда призналась, что обрекла ее на страдания хуже. Казухе больно, боль эта разъедает, но не ладонь — что-то плавится в его душе, растекается, что-то сгорает у него в сердце, как кленовые листья на солнце. К черту «нужно» и «правильно», но Казуха знает — это всего лишь фиксация. Иногда нужно принимать решения, которые тебе не понравятся. Иногда нужно быть готовым к невообразимой боли. — Когда это случится, — Казухе чудится, будто он говорит не своим голосом, — что будет с Баал? — Я раскололась на несколько частей, одна из них была в Баал. Во время боя я смогла переселиться в меч из ее тела, из твоего тела — в Глаз Бога Томо. Когда ты взял Муссо Иссин, две частицы меня объединились — поэтому сейчас ты видишь меня целой, поэтому ты смог попасть в Царство Эвтюмии. Сейчас в реальном времени не проходит ни секунды. Куникудзуши вырвал сердце Баал, без него она не сможет функционировать, без моей души — возродиться. Вы уничтожите Архонта. Навсегда. Казуха гладит ее по спине, по худым плечам, но на самом деле больше пытается успокоиться сам. Эи отстраняется от него, для того, чтобы взять его лицо в шершавые ладони — она смотрит ему в глаза, и Казуха видит, как в ее радужке взрывается целый космос. Вселенная перестает быть, звезды перестают гореть, весь мир превращается в ничто, и Казухе даже не жаль — мира нет без Эи. Мира нет без Эи, но это временно, потому что Эи — всего лишь человек. Для Казухи она — целая Вселенная. — Ты так вырос, Казуха, — голос Эи предательски дрожит, она выдерживает паузу, чтобы не показать своей слабости. — Я очень, очень скучал по тебе, Эи, — шепчет Казуха почти надрывно, почти отчаянно — и бесконечность между ними становится ближе. В сердце — прошедшая навылет пуля. Казуха смотрит на Муссо Иссин, лежащий рядом. Яэ Мико говорила, что каждый убивает Эи внутри себя сам именно так, как ему нужно. и даже Кун оказался прав. Теперь Казуха знает, что делать. — Все будет в порядке, — шепчет Эи и улыбается тепло и понимающе — улыбается обреченно. — Все будет в порядке, Казуха. Инадзума будет в порядке. Мы будем в порядке. Казуха улыбается также — обреченно, прекрасно понимая, что это всего лишь слова. Глупо, наверное, но Эи старается изо всех сил не расплакаться. Казуха старается принять верное решение. Казуха одной рукой подбирает меч, он притягивает Эи ближе к себе. Ее худые шершавые пальцы касаются его шеи, и прикосновение это — жарче, чем любое проявление Пиро. Казуха вытягивает руку с клинком. Одно движение. Один небрежный взмах, и все закончится. Он выдыхает. Одно движение —

и он перерезает ленту в ее волосах.

Красная лента двумя половинками медленно опускается на землю, контрастом на зеленом — будто кровавый росчерк. Коса Эи расплетается, рука Казухи пытается в ее волосах, когда он опускает меч. Мгновенье не происходит ничего, а потом он замечает, что Царство Эвтюмии начинает расходиться по швам. Трещинами покрываются тории, все цветы будто крошатся, с неба сыплется штукатурка. Царство Эвтюмии — будто комната без окон и дверей, и комната эта вот-вот разрушится. В этой иллюзии только Эи остается реальной — он все еще чувствует, как она обнимает его, как прислоняется щекой к его плечу, как шепчет тихо-тихо, так, будто кто-то еще мог бы услышать. — Спасибо, Казуха. Казуха чувствует, как дрожит, но не совсем понимает — это он, или земля? Эи отстраняется от него первой, заправляет его выбившиеся пряди волос за уши. Гладит по щеке, пока он смотрит на ее лицо — оно, как и весь этот маленький мирок, начинает покрываться трещинами. — Я люблю тебя, Эи. Эи улыбается ему нежно и целует шершавыми губами в уголок его губ — и Казуха не выдерживает, закрывая глаза. Казуха, кажется, не выдерживает, потому что видеть Эи _такой_ — сродни пытки. Видеть Эи — это пытка. Видеть умирающую Эи — это пытка. Видеть, как Эи исчезает — это пытка. Эи отпускает его, расцепляет руки, и тело ее будто начинает рассыпаться пеплом — но не совсем. Оно рассыпается медленно, шаг за шагом, будто расслаивается кожа, будто она сделана из бесконечных лоскутов, а не из плоти и крови. Где-то недалеко падают тории, но почему-то слышится звук будто через подушку. — Тебе пора возвращаться в реальный мир. Забери меч, он теперь твой. Муссо Иссин в его руках не стал прежним — да и не станет он уже таким, без души Эи, заключенной в нем, без Баал и без ее могущественной силы. Они сидят друг на против друга, и Эи улыбается ему мягко — в последний раз. Сзади нее падают деревья, как домино, как посыпавшийся карточный домик, в котором она — опора. — Передай, пожалуйста, Куну, что я его очень люблю и мне жаль, что я вела с ним так холодно. И Мико тоже. Передай ей, что я не злюсь. Эи улыбается даже тогда, когда от ее лица остается только половина. Она умиротворенно закрывает глаз — ресницы немного подрагивают. Эи, наконец, перестает страдать. Для Эи, наконец, все закончилось. — Спасибо, что пришел сюда, Казуха. … Прощай. И Казуха открывает глаза. С гулким звуком на пол падает тело, кровь пятном растекается под ним, глаза — стеклянные и пустые. Эрозия отступает — она полностью исчезла с чужого тела, и оно теперь кажется каким-то неестественным. На нем нет следов гниения, но есть блеск будто от бальзамирования, будто специально сделали так, чтобы оно сохранилось как можно дольше. Казуха смотрит на Скарамуччу. Он тяжело дышит через сцепленные зубы, со свистом. В его руке искрится Гнозис, на лице — чернильные пятна. Кровь божества. Вся одежда в ней, почти сам Скарамучча, и он смотрит на Казуху взглядом человека, находящегося на грани. — Только не говори, что тебе больно. Казуха не говорит. Скарамучча догадался сам, что он только что сделал. Казуха видит весь спектр эмоций на лице у Скарамуччи: от удивления до ненависти, от презрения до жалости. Его взгляд — острые иглы; проходят насквозь, а потом еще поворачиваются в теле, так, чтобы хлюпала кровь, так, чтобы в фарш превратить то, что осталось внутри. Казуха молчит, склоняясь над телом Эи, и зажмуривает глаза. Ее тело холодное. Казуха кладет ее голову себе на колени, проводит по темным волосам рукой. Он ждет от Скарамуччи ненависти, ждет едкости и колких комментариев, но Скарамучча молчит. К нему подходит Куникудзуши, его шаги эхом раздаются по помещению, в котором стало необычайно тихо. Куникудзуши опускается рядом, снимает шляпу — как будто в знак уважения усопшему. А потом делает странную вещь. — Пусть будет так, — Куникудзуши протягивает ладонь и закрывает глаза своей сестре, — так будет казаться, что она просто уснула. Может быть, тебе станет легче. Голос у Куникудзуши спокойный, но взгляд выражает все, что он чувствует. Глаза — зеркало души; Скарамучча только образ, и истина находится глубоко-глубоко внутри него. Сегодня они снова потеряли дорого человека. Оба. Они не говорят друг другу ни слова. Куникудзуши молчит, глядя на бледное лицо Эи, пока Казуха сухими губами целует ее лоб. В помещении тихо — свистит только ветер, который гонит багряные кленовые листья. Это молчание не в честь Электро Архонта. Это молчание в честь Эи.

Mitski – Francis Forever