Je T'aime!

pyrokinesis — Зависимость Темнота ночи привычно расступилась перед светом спички. Оранжевый свет огня проявил лицо мальчика: рыжие кудри свисали на голые белые плечи, тонкая рука мелко дрожала, огонёк в аквамариновых глазах отражался резким, отчего детские глаза казались дикими, опалённые ресницы подрагивали, сердце бешено стучалось о грудную клетку. Серёжа переживал горение серы от нетерпеливого движения головки о красный фосфор до потрескивания дерева, как огонь может разгораться, спускаясь ниже, к маленьким пальцам. Как Северный ветер порывом хочет задуть пылающий огонь, а огонь не сдаётся сразу – догорает до половины, затухает медленно, красиво, завораживающе. Внутри Серёжа жаждет ещё, сердце нормализует ритм – просит больше огня, больше дыма, больше треска, ещё лёгкого удушья, до головокружения, до потери сознания. Нельзя. Серёжа опускает голову. — Но почему? Давай поиграем во взрослые игры, Серёженька! — Птица, пожалуйста, не проси. Я дал Олегу слово, — Серёжа складывает погорелую спичку в коробок к остальным — и горелым и нет, коробок убирает в карман, легонько сжимая ладошкой. Чёрные крылья Птицы расправились так резко, что рыжие кудри Серёжи и прямые пряди Птицы всколыхнулись от порыва ледяного ветра. — Олегу? Которого нет? — Птица улыбнулся мягко, словно своему ребёнку, протянул когтистую руку к белому лицу, заглянул в горящие детские глаза безумным золотом, как бы восхищаясь зависимостью Сережи. — Олег есть, он просто не в нашем мире, в другом. Ладошки Серёжа уложил Птице на острые чёрные плечи. — Но он есть. Мы разговариваем, он говорил, что его мир такой же, но без меня. Рыжие брови выгнулись в беспомощной гримасе. — Но я не знаю, как это. Его и мой миры иногда сталкиваются. Он пока не знает, что после столкновения происходит, и я хочу ему помочь. Всё-таки он мой друг, — сухие розовые губы ребёнка тронула нежная улыбка, но Птицу насторожили не губы. Глаза Серёжи улыбались. Отсвечивали простым детским счастьем, будто и нет на Серёже ни отметки смерти, ни гематом, космосом рассыпанных по белому телу. Птица нарочито грустно улыбнулся, приставил к обветренным губам указательный палец. — Олег – друг из другого мира. Мм… Серёжа, родной, ты уверен? — Птица берёт лицо мальчика в свои руки, двигается носом к носу, заглядывает глазами в глаза. — Ты уверен, что он не твой вымысел? Ты у меня такой фантазёр! Я переживаю за тебя, милый. Серёжа пугливо всматривается в золото глаз напротив, впервые сталкиваясь с неверием близкого друга. — Ты мне не веришь! Я не знаю, когда мир Олега столкнётся с нашим ещё, но когда столкнётся, пожалуйста, будь рядом! Я познакомлю вас, я не выдумываю! — холодная слеза покатилась по левой щеке, оставляя за собой липкую дорожку. Движением большого пальца Птица смахивает слезу: — Я буду рядом. Всегда. Глаза Серёжи закрылись медленно, словно тот падал в обморок, тело обмякло, деревянная скамейка не дала мальчику упасть на землю.

***

Toygar Işıklı — Gözlerinin Buğusu Боль в правой руке отрезвляет, Олег встряхивает головой, разгоняя накатывающую мигрень. Отросшие тёмно-русые волосы разметались по лицу неопрятными прядями. Олег лишь сдул лишние с глаз, продолжая свой путь к берегу залива. Из далека фиолетовая спина казалась лишь чёрной точкой, которую Олег принял за своего шерстяного чёрно-белого друга. Чем меньше было расстояние между Олегом и человеком в фиолетовой кофте, тем больше деталей об этом человеке становилось известно. Петербургский ветер развевал рыжие кудри, голова была трагично опущена, сидел мальчик прямо на холодном песке, совсем светлая, белая ручка рисовала на песке одному мальчику понятные узоры. А ещё разговор. Будто с ним кто-то сидел, вёл активный диалог, а рыжий мальчик кивал, отвечал с завидной частотой. Но вдруг Серёжа повысил голос — Олег аж опешил. Осмотрелся, когда подошёл на три метра. Никого. Густые брови изогнулись дугой, уголок губ поднялся – кроткая добрая усмешка. — Кхм, – кашлянул Олег в кулак. — О Господи, Боже! — Серёжа обернулся на звук, разре́завший спокойствие воды, кудри рассекли Северный ветер, прозрачной гладью блестели светлые голубые глаза. В глазах не было испуга и страха, губы кривили горькую насмешку с толикой печали. Но и они исчезли, оставляя место для безграничного счастья. — Я, конечно не Господь Бог, а тоже немало умею, — Олег улыбнулся тепло, раскрывая руки для объятий. — Обнимашкии, – Серёжа подрывается, добегает метры между ним и Олегом, падая в мягкие объятия друга. — Обнимашки, – тихо-тихо произнес Олег в белую шею, крепче прижимая Серёжу, душа Олега наполнялась теплотой. Серёжа ближе наклонился к Олегу, вынуждая того прогнуть спину, и случайно подставил ногу так, что Олег запнулся. Если падать — вместе.

***

…— Олеж, что будет дальше? Расстелили спортивку Олега на песке, и лёжа грели друг друга. — Я, правда, не понимаю, как вообще возможно: ты из того же города, детского дома, времени. Но всё равно мы как будто в разных мирах… Это так… Странно. — Олеж, я обыскал всю библиотеку в «Радуге», даже у Ирины Анатольевны спросил, она только назвала меня чудиком, и спряталась в своей книжке «Ночной клуб на Лысой горе». Серёжа поджал губы. Олег залился смехом, перевернулся на бок, уткнувшись Серёже в плечо лбом. — О, неизменная и неповторимая, вечная Дарья Донцова! — Ты читал её книги? Глаза Серёжи заблестели, губы пытались подло ухмыльнуться, но Серёжа сдерживался. — Ээ, нет, просто на обложке прочитал… — Так вот, о мирах, — Серёжа уселся напротив Олега близко, как бы отстраняя от окружающей среды. — Я спросил у главной воспитательницы про некого Сергея Разумовского, — Олег сел, принимая близость, нагнулся к лицу Серёжи так, будто бы собирался рассказывать свой самый тёмный секрет. «— Никакого Сергея здесь нет и не было никогда», – так она ответила, ещё посмотрела, словно я полоумный. — Значит, тоже нет… — Серёжа опустил взгляд, двинул губами в сторону. Положив замёрзшую ладонь на плечо в фиолетовом свитере, Олег вторил голубым глазам: — Не расстраивайся, Серый, ничего страшного не случится. Серёжа повернулся на голос друга, вглядываясь в тёплые карие глаза. Олег заряжал своим оптимизмом, излучал эмоции, делил пополам с Серёжей. Олег легким движением погладил плечо в свитере: — Да, мы немножко в разных мирах, но главное, что мы вместе, слышишь? Вместе! — Вместе… – с наслаждением выдохнул Птица Серёже в другое ухо. Серёжа задрожал от неожиданного появления Птицы, но не повернулся на провокацию. Заметив дрожь друга, Олег замер лицом к лицу, взволнованно вгляделся в черты белого лица: — Замёрз? Давай погуляем. Олег поддержал Серёжу за руки, встряхнул спортивку от песка, накинул на тонкие плечи в фиолетовом свитере. Друзья медленно шли вдоль берега, тихо переговариваясь о вчерашних деяниях. …— И огонёк дошёл до середины, представляешь! Я уж думал Северный ветер заберёт и его, но он справился! Ещё так угасал, будто всем видом показывал, что никто его не убил, а он сам уходит… Олег остановился, беспокойно уставившись на Серёжу. — Опять со спичками балуешься? – Подойдя ближе, Олег взял белые ладошки в свои согревая. — Это же опасно, ты сам мне рассказывал про ожог… — Да, извини… — Я волнуюсь за тебя, Серёжа, пожалуйста, – Олег выпустил руки и крепко обнял Серёжу, — Пожалуйста, будь осторожен. —Буду.

***

Rammstein — Mein Herz brennt Огонь распространялся слишком быстро. Хлипкая деревянная постройка служившая укрытием, стала тюрьмой, больно обжигающей, заставляющей задыхаться. Серёжа задыхался от страха, от неверия, от восхищения. Голубые глаза были широко распахнуты, дыхание сбито, крупные капли пота скатывались со лба, попадая на белые ресницы, по щекам — словно дорожки раскалённой лавы. Рыжие кудри были продолжением оранжевой комнаты, Серёжа был её частью. Будучи запертым, Серёжа остался один на один со своей самой завораживающей мечтой и животным ужасом. Ни Олег, ни Птица, только Серёжа и Огонь. Обнимая себя руками, кричал, но не слышал ни своего голоса, ни громкий шёпот Птицы, наблюдающего у двери со сложенными на груди руками, ни дикие вопли и плачь своего друга снаружи. Олег кричал тоже, бился о дверь, стучал кулаками, пытался выбить ногами, по смуглым щекам градом катились слёзы, горло саднило: — Серёжа, нет! Ты же обещал! Помнишь, обещал! Ты обманул, обманул меня, Серёжа! Что же ты сделал, Серый… На шум прибежали воспитатели. Для Олега всё было как в замедленной съемке: вот быстро двигающиеся фигуры, вот они оттаскивают его от злополучного сарая, садят на поваленное дерево. Пытаются привести в чувства: — Олег! Волков, на меня смотри! Ты что устроил!? Брошенный склад старья стоял нетронутый огнём, так же тихо поскрипывал в тон ветру. Дрожащие, мокрые черные ресницы медленно закрылись, иссохшие губы произнесли: — Серёжа… ...Когда обвалилась крыша, горящий сарай заметили. Как заметили и пропажу Сергея Разумовского, который любил воровать спички из кухни и баловаться огнём... …От тела ничего, кроме костей не осталось. От Олега, потерявшего лучшего друга осталось ничего…