Je T'aime!

Kodaline - All I Want, Mecano — Hijo de la Luna Декабрь выходил каким–то депрессивным: мокрый противный снег летел в лицо и застревал в вороньих густых ресницах, от него по коже скатывались крупные капли грязной растаявшей воды. Чёрные длинные волосы походили на мочалку, разметались по мокрому розовому лицу. Олег был пьян, а бар напротив был четвертым за сегодняшний вечер (уже ночь). На тонком слое свежего снега оставались проталины следов тяжёлых ног. Тяжёлая деревянная дверь распахнулась, с грохотом ударяясь о стену. Крошка штукатурки посыпалась с потолка в углу прямо на занудного официанта, забиравшего поднос пустых бокалов у печального пьяницы. Олег навалился на стену, стараясь не потерять последних сил. Сегодня у него праздник. Сегодня можно не душить себя воспоминаниями, не топить себя в колодце отчаяния. Каждая мелочь, происходящая в их прошлую встречу отдавалась красными кругами в глазах. Казалось, сердце выпрыгнет из груди. В прошлый раз получилось встретить Серёжу. Он был жив. Был жив и умер. Но теперь всё будет по другому. Олег не даст ему умереть, не отпустит. — Олег? — Хриплые нотки знакомого низкого голоса остановили все клубные шумы, давая мозгу Волкова сконцентрироваться на звуке сзади. Олег неловко, в силу пьяной беспомощности обернулся. Красные и синие светодиодные ленты делили стан мужчины на двое: шрам, разделяющий левую бровь, светлые блестящие глаза, и расслабленные уголки тонких губ, пожевывающие деревянную зубочистку, выдающие добрую усмешку. Руки были скрещены на груди, а голова наклонена вбок, словно он наблюдал за неуклюжим котёнком. — А ты всё не меняешься. Олег прищурился, не теряя веры не упасть, схватился двумя руками за чёрную стену, задевая большую абстрактную картину. — Такой же милый. — Мужчина вплотную подошёл к Волкову, уверенно хватая его локти, потянул неловкое тело на себя. — Вадик? — Напряженное лицо вытянулось от удивления. — Поварёшкин? — Светлые брови изогнулись в притворном изумлении. Загорелый лоб метнулся в сторону бара. — Выпьем? За встречу. Вадим выпустил левую руку друга, взял его под правый локоть и повёл в сторону неонового красного бара. С незавидной частотой приходилось лавировать меж снующих официантов и изрядно выпивших гостей, но ни с одним пара друзей ещё не столкнулась. Когда красный ослепил отвыкшие от света карие глаза, справа послышался хлопок. — Серый, дай два. — Длинные пальцы махнули на бутылку Бальвени. Тёмное пятно, стоящее напротив развернулось к блеску софитов, и стало возможным разглядеть этого паренька с отросшими рыжими волосами. Его бордовая рубашка была свободна телу, рукава подвёрнутыми стрелками смотрели на бар и зал, три верхние пуговицы небрежно расстегнуты, чёрный карандаш, подчёркивающий светлость глаз, немного расплылся впору духоте помещения, язык то и дело нервно облизывал розовые потрескавшиеся губы. Голубые глаза остановились на Олеге. Руки тоже выражали нервозность — тонкие пальцы постоянно комкали бумажную салфетку, (кажется с цифрами, складывающимися в номер), а после резковатыми движениями этой же салфеткой вытирали сухую столешницу. Олег следил за каждым движением этого бармена. Очень светлыми, почти белыми (он что, вообще из—за барной стойки не выходит?) руками он ловко доставал шотландский виски с полки, висящей почти над Вадимом; левой бармен ставил бутылку, а правой уже доставал два низких бокала. Откупорив бутылку изящным, привычным жестом, парень разлил в каждый бокал по три пальца янтарно–медовой жидкости. — Дорогое виски для важных людей, ха? — Сухие губы сломались в кривой усмешке, голубые глаза посерели, в цвете неона они казались вообще безжизненными, на секунду метнулись к сгорбившейся фигуре Волкова. Вадим, приставивший к себе ближний бокал, обводил край указательным пальцем, поглядывая на Олега. — О, если моя подружка — война, то друг, — он подмигнул мужчине, — Олег Волчок, — Вадим откинулся спиной на стену, не отрывая взгляда от полусонного Волкова, продолжал жевать зубочистку. Олег вдруг разогнулся, протягивая правую, чуть трясущуюся ладонь бармену. — Волков. Олег. Олег Волков, короче, — в ответ на протянутую ладонь Серёжа протянул свою — вмиг ставшую влажной, и ещё более прежнего трясущуюся. Тучи в голубых глазах словно за секунды прояснились, чистота лазурного неба сверкнула на фоне темноты: — Я... знаю. Вадим скрыл улыбку за бокалом.

***

— Ещё виски? — Серёжа ёрзал на стуле, держа в руке полупустую бутылку «Бальвени», склонил голову, неловко поглядывая на Олега; рыжие ресницы немного подрагивали, голубые глаза покраснели от количества рабочих часов и напряжения. Серёжа почти не моргал — не отрывал взгляда от друга. Профиль Волкова выдавал всё его отношение к очередной произошедшей разлуке: тени под уставшими, как будто умирающими карими глазами залегли глубокие, скулы заострились, морщинка между бровей выделялась на белом лице, цвета Серёжиной бледности. Для Олега расставания мучительны, Серёжа это понимал. — Спасибо, — скудное слово сорвалось с Олеговых губ, но стакан он не подал. Грубоватые пальцы ловили скатывающиеся капли — на искусном стекле появлялись новые разводы. Волков оглянулся вокруг — увидя лишь большие дубовые стулья, обрамляющие круглый стол, снова застыл в печали, уставившись в одну точку. Серёжа вздрогнул. Состояние Олега его беспокоило. Не то, чтобы они разлучались впервые, но каждый раз был слишком болезненным. Серёжа умирал, Олег оставался один. Каждый раз, один в злом мире, где каждый стоял против них обоих — но против Волкова, казалось, обернулась вся вселенная. Серёжа думает, что привык, (на сколько это было возможно). Теперь стало привычным умирать — чёрточка — возвращаться. Не стало привычным одно — Олег. Снова и снова, его самочувствие ухудшается, вера в светлость будущего тускнеет. Ему очень тяжело, и Серёжа думал, что понимает Олега. Волков не думал ни о чём. С минуту он в упор разглядывал стакан, словно что-то решая для себя. Потянулся, разом опрокидывая в себя оставшийся палец виски. Разумовский смотрел на Олега, сжимая челюсти. Отросшие ногти впились в нежную кожу ладони до звёзд перед глазами. Но это не та боль, которую нельзя терпеть. Боль за Олега, обезумевшего от горя — куда сильнее. Серёжа привык чувствовать себя виноватым. «В каждой своей смерти был виновен сам». — Как это происходит? — слева послышался глухой хриплый голос Олега. «Когда его голос стал таким хриплым?» — Рыжая бровь изогнулась в беспомощной гримасе. «Через какой ад ты прошёл, Олег?» — Что? — Разумовский подался вперёд от спинки стула, которая его держала, оперевшись рукой о подлокотник стула Олега. — Ты что-нибудь выяснил? Как мы видимся? Почему Вадик видит нас обоих? — Губы Волкова горько усмехались, а брови кричали о несправедливой боли. — Не удивлюсь, если он какой-то Бог, или ещё какая херь, — карие глаза опустились, разглядывая тёмный мраморный пол. Серёжа стиснул зубы, пытаясь не закричать от переизбытка чувств за близкого человека. Возможно, Серёжа не особо переживал за свои смерти, но... Как сердце может не гореть, а глаза не плакать, когда любимому, вот здесь сидящему Олегу Волкову больно, и всегда будет больно!? — Как мы видимся? — прошептал Серёжа, отводя взгляд от изгиба покрасневших губ. Олег непонимающе уставился на Разумовского. — Что это значит? — Острый прищур трезвеющих глаз резал всю непробиваемость и неуязвимость Серёжи. — Я... Ты прав. — Голубые глаза решительно поднялись, отвечая взглядом. — Вадим... — Указательный палец лёг на задумывающиеся губы. — Вадим, Дракон. Самый странный, невыносимый и простой человек, которого я когда-либо знал. Я видел его везде, где встречался с тобой. Я думал, что он может за мной следить. По-сути, так и оказалось. Я не боялся Вадима, лишь сторонился его силы. Она... Безгранична, наверное. На этих словах Олег нахмурился пуще прежнего. В карих глазах блеснул недоверчивый блеск. — Пожалуйста, не смотри на меня так, — Серёжа снова отвёл взгляд, — Я выполняю твою просьбу — рассказываю: как да что. Возможно, всё, что услышишь, ты будешь считать бредом, но... Послушай меня, пожалуйста. Для меня это важно. Хочу знать, что в случае чего ты будешь на чеку. Бледное лицо Волкова разгладилось, вмиг стало серьёзным: — Я слушаю тебя, Серёжа. Сердце кольнуло. — . . . Кхм, Вадим, сила, да. В детстве, в приюте, я мечтал о друге, который понимал, принимал бы всего меня. Я мечтал о несбыточном тогда... Для меня это казалось невозможным. А для Вадима нет. Он сам предложил помощь… « Неприятный холодный ветер забирался под воротник тонкой кофты, выданной позавчера от очередных пожертвований богачей, пытающихся очистить своё грязное бельё с помощью таких как мы. Я помню, как Северный ветер развевал мои длинные кудри. Запах свежей воды останавливал мысли о грубых руках одноклассников, громких словах воспитательниц, равнодушных взглядах случайных свидетелей. Тишина и спокойствие обстановки наталкивали на размышления. Я думал: «Вот бы был человек, которому было не всё равно. Я бы так им дорожил, доверял бы ему свои рисунки и мысли, от которых ещё день болит голова...» — Верить было нельзя. — Ччто? — Ветер подул сильнее, я запахнул кофту сильнее. Басистый голос сзади обескуражил меня, и на секунду испугавшись, я оторвался от разглядывания скучающей Птицы и повернулся. — Ни слова не обманываешь? — Мужчина с зубочисткой в зубах мощной фигурой двинулся ближе. Я опешил от происходящего, и подняв глаза, заметил шрам, рассекающий белую бровь, непривычно загорелую для Петербурга кожу. Меня настораживало огромное чёрное пальто мужчины: оно делало плечи странного незнакомца чересчур острыми и пугающе длинными. «Как из моих кошмаров!» Здесь я начал по-настоящему бояться: мои брови против воли поднимались вверх, изгибаясь, отражая ужас в моей голове. — Если у тебя появится настоящий друг, а не эта пародия на человека, — голова мужчины кивнула в сторону сидящего на песке Птицы, теперь в безумии метнувшегося к моей слишком прямой спине, крепко хватая за напряжённые плечи. Птица утробно зарычал, взгляд золотистых глаз должен был внушить этому разрушителю покоя страх и тревогу, но мужчина лишь рассмеялся. «Как он вообще видит Птицу‽» — Не обижайся, и другу-Ворону передай, что я пришёл с добрыми для тебя намерениями, — голова его накренилась вбок, как у кошки, собравшейся нападать. — Кстати, я же так и не представился. Чёрт меня дери! Вадим, пожалуйста, — Он наклонился ко мне, будто поклонялся, заведя левую руку за спину, протянул такую же загорелую, как и остальное тело ладонь, каждый сантиметр которой был покрыт шрамами, тянущимися вверх по запястью. Я не знаю, отчего сильнее удивился: от его слов или рук. Заметив мою реакцию, названный Вадимом одёрнул рукав пальто так, что ладонь была скрыта почти по самые кончики пальцев. — А ты́, мой одинокий друг? Наверняка я никогда не слышал твоего имени, — Вадим улыбнулся уголком губ, увидев это, я продолжал кусать свои губы. Я смутился. — Серёжа, — от странного чувства, мелькающего на периферии сознания я занервничал; до того искусанные губы потрескались более прежнего, языком я почувствовал подступающую кровь. — Так что́, Серёжа? — Вадим посмотрел на береговую полосу пустым взглядом, будто видел тысячи таких же бескрайних берегов, и я стал смотреть за эмоциями на его лице внимательнее. — Друг, ха? — Дда. Со мной дружит только Птица, — я обернулся в крепких объятиях Птицы, чтобы рассмотреть его эмоции: золотистые глаза излучали напряжённое спокойствие с капелькой безумного огня. Он смотрел на меня так, будто я был самым дорогим человеком в его жизни, будто он зависим от меня, и мне было приятно. При следующих мыслях я напрягся сильнее, нахмурился, безмолвно высказывая горькую несправедливость, — Но кроме меня с Птицей никто не может дружить. Вадим повернулся ко мне, и его безразличие приняло вид желанной заинтересованности: — От чего же? Неужто он невидимый? — светловолосая голова наклонилась вбок, а серые глаза зацепились за мои, словно пытались вычленить какие-то эмоции. От его слов мне было обидно и всё равно одновременно. — Не сильно ты и волнуешься по этому поводу, Серёжа, — тонкие губы хитро ухмыльнулись. Я снова посмотрел на Птицу. Он стоял молчаливо и неподвижно, но с тем же огоньком, тонущим в золоте глаз. Они меня завораживали, и я поспешно отвернулся к мужчине. Он подошёл ещё ближе и положил горячую ладонь мне на плечо. Мне показалось, или его голос сделался каким-то родительским, мягким? Я толком не помню голосов мамы и папы, но знаю, что так говорят, когда пытаются извиниться. — Ты хороший человек, и друг у тебя будет. Настоящий, честный, верный, удачливый — самый лучший человек в твоей жизни, — его глаза оказались напротив моих, и мне казалось, что он прочитает в них всё — и даже больше. — Всё просто! У меня будет парочка условий, но это мелочи, а? — Вадим хлопнул меня по спине и прошёл вперёд, вдоль линии воды. Пройдя декату шагов, мужчина остановился у самой кромки прилива, холодная вода чуть задевала носки его кожаных туфель. Я перестал разглядывать тёмную фигуру и отвернулся, задумавшись. Я не знаю, кто он такой, и что ему нужно. Как он видит Птицу, и как читает мои мысли? Во мне названный Вадимом вызывал странное доверие и честное недоверие. Я хотел бы взять за руку Птицу, убежать в приют, и больше никогда сюда не возвращаться, но… Ребяческое любопытство, какая-то притягательная аура этого Вадима заставляла верить ему, даже, наверное, больше, чем себе. Меня пугало происходящее. Не придумав чёткого ответа, я поднял голову, будто хотел найти подсказку в окружении. Я наткнулся на сверлящего меня взглядом Птицу. Он молчал, но я слышал его крик. Он смотрел на меня так, будто я — самый нужный ему его предаю. Ловя каждую чёрточку изменений на лице Птицы, я отмечал, как он не хотел меня отпускать: его руки вцепились в мои, когти больно вошли в кожу, а лицо оказалось опасно близко к моему. Он прошептал: — Ты пожалеешь. — Продвинувшись ещё ближе, он впился в мои глаза взглядом, разбившим моё сердце на кучу осколков. Слёзы непроизвольно катились по горящим щекам. — Тебе будет больно, слышишь? Люди всегда причиняют боль, всегда! — безумство сменялось отчаянностью, затем одержимостью, а после обреченностью. Он хотел сказать больше, но не мог выдавить ни слова; его синие губы открывались и закрывались в безмолвии. Когда Птица увидел мои слёзы, наверное, он мог сжечь весь мир, такие были его глаза. Он прижал меня к своей груди, укрывая от мира огромными чёрными крыльями. Я рыдал, всхлипывая и хрипя, но Птица не злился: он гладил мои длинные волосы, крепче прижимая к себе. — И что это за условия? — Спросил было я, но Вадим не отвечал...»

***

— И что это за условия? — Олег сложил руки на столе, низко опустив голову. Он не смотрел на Серёжу, силясь переварить услышанную информацию. Оттого лицо Волкова выглядело каменным, но с тенью боли. Надуманные мысли явно не приносили Олегу облегчения или счастья. Он медленно поднял голову, впиваясь взглядом в раскаянные голубые глаза. — Ты знал обо всём с самого начала… — Он невольно придержал вдох. — Получается, я — лишь твоя прихоть? — Олег убрал руки со стола, выше поднимая голову, откинулся назад, упираясь в спинку стула затылком. И снова эта горькая усмешка. Если бы Разумовский не знал Волкова, то подумал бы, что тот жалеет себя. — Ты попросил у щедрого Дедушки Мороза новые карандаши, плохого настроения всем, кто тебя обижает и верного друга, а? Набор карандашей ты получил запросто, у тех отбитых настроение не бывало положительным от слова никогда, а Олег–Стратег первого января сидел у тебя под ёлкой. Умно. — Олег, послушай меня, я прошу тебя, — Серёжа с грохотом встав со своего стула упал около стула Волкова, перехватил ладони, обдающие жаром удерживал в своих влажных и леденящих, с криком отчаяния в голубых глазах, — Я тебя умоляю! Олег пустым взглядом сверлил лоб Разумовского, отчего второму стало хуже некуда. Руки Серёжи поднялись выше, крепко легли на плечи, и начали трясти, в надежде на хоть какую–то ответную реакцию. На зардевшиеся острые скулы легли холодные, отрезвляющие ладони. Вдруг, взгляд Олега прояснился. Сфокусировавшись на мокрых глазах со смазанной подводкой, хрипло пропел: — Я… Я бы мог с тобою быть… Разумовский до звёздочек зажмурился, и свежие слёзы водопадом скатывались с бледных щек. Волков продолжал песню: — Я бы мог про всё забыть… — Теперь жмурился Олег. Его губы приняли беззаботную, почти детскую улыбку, запевая следующую строчку: — Я бы мог тебя любить…. Волков сбросил с лица все эмоции: — Но это лишь, кхм–кхм, играа… Потусторонние пьяный гогот и шум от резких движений, которые разум заглушал, теперь слились в жуткую, безобразную какофонию звуков. Когда Олег отодвинулся, мир обрушился на Серёжу тяжёлым, бетонным осознанием своего бездонного одиночества. Серёжа плакал от избытка чувств. Он закрыл своё раскрасневшееся лицо дрожащими ладонями, в подвёрнутые рукава рубашки по тонким белым пальцам, вниз по запястьям стекали «чёрные» горькие слёзы. Возможно, Разумовский слишком долго отрицал очевидное: каждое расставание было для него мучительным, болезненным ударом, каждая собственная смерть оставляла на израненной душе отдельные угольные отпечатки. Взгляды, голос, запах Олега Волкова сводили его с ума. Горе Олега Волкова убивало в Серёже всё сочувствие и жалость к себе. Серёжа начал яростно стирать липкие солёные дорожки слёз с румяных щек, и через мутную призму он разглядел черты сидящего напротив Волкова, который терзал свои губы, глядя на Разумовского. Кажется, Олег разделял его чувства, возможно, даже хотел понять… Но кто бы понял Волкова? Сердце Олега кольнул укол сострадания к себе, но он придавил все жалостные чувства на корню. Ему нельзя было расклеиваться сейчас. Олег нужен Серёже. Олег с чувством встал. Серёжа вскинул бледное лицо: печаль и боль в голубых глазах резала сердце Волкова на мелкую соломку. Подойдя ближе к согнувшейся фигуре, Олег подал руку, помог подняться, за что Серёжа вознаградил его благодарным ласковым взглядом. Оглядев Разумовского сверху до низу, Волков прохрипел: — Предлагаю двинуть ближе к бару, — Олег прокашлялся в кулак, — И мы поговорим. Ты расскажешь мне эту историю до конца? Серёжа только и мог, что кивнуть. Голос, наверное, сейчас был ни к чёрту, подумал Разумовский. Склонив голову, он продолжил очерчивать взглядом каждую линию во внешности любимого. Волков опять кашлянул в руку и отошёл к барной стойке. Понаблюдав за постукивающими о бар Волковскими пальцами, Серёжа перенял нервозное настроение Олега: сжал ладони за спиной, нарочито медленно зашагал за бар. Вернувшись за стойку, Серёжа нежданно почувствовал прилив отчаянной уверенности, какая бывает у жертв принуждения и насилия. Маленькая надежда на хороший исход растекалась по венам, отдавала в пальцы колючим теплом. Серёжа опустился за баром, зажмурился и начал тереть лицо. Что–то происходило, но Разумовский не мог понять, что именно. Такое… плохое предчувствие, заставляющее сердце то болезненно сжиматься, то пропускать удар. Поправив волосы, Серёжа сморгнул наваждение. Поднялся. Смотреть в одну точку оказалось увлекательным действом, но его прострацию нарушила мимо проходящая внушительная фигура. Разумовский следил за контрастом светлых волос и чёрного пальто. Вадим, обогнув стойку, наклонился к Серёже, прошептав: — Верить было нельзя. Пройдя за напряжённой спиной лёгким ветром, он растворился. Серёжа оглянулся, но взглядом зацепил лишь полы пальто и закрывающуюся деревянную дверь. Засмотревшись на цветные витражи, Серёжа вдруг задумался о том, как Олег здесь оказался. — Я приехал сюда на отцовской, кхм, своей машине, если тебе это было интересно, — Волков выделил «это», без интереса рассматривая дно сверкающей стекляшки, поставил один из бокалов ближе к Серёже, присел на тот же стул, и сложа руки на груди, уставился на собеседника. — На машине? Но ты же выпил? — Голубые глаза округлились, потянувшись вперёд, Серёжа опёрся о барную стойку и его поза излучала волны тревоги. — Я выпил немного и... Ты за меня волнуешься? — Хмель разговорил молчаливого Олега, и тот заинтересованно потянулся навстречу, впирая томными карими глазами в бледное лицо. Серёжу это только разозлило. Он склонился ближе и прошипел сквозь сжатые зубы: — Конечно волнуюсь. Ты вообще-то тоже умирать умеешь, — пробежался языком по высохшим губам. И отвернулся, поджав влажные губы, сверля взглядом «Martini». — Ничего со мной не случится, ну, — встав, Волков подошёл ближе к Разумовскому, руками «отгораживая» его от всего, прижимая к барной стойке. — Слышишь? — Глаза в глаза, разгоряченным носом Олег коснулся будто бы замёрзшего носа Серёжи, хриплый голос выдал: — Ты веришь мне? Серёжа зажмурился и ответил так же хрипло: — Конечно верю.

***

Gary Jules, Michael Andrews — Mad world; My Chemical Romance — The Light Behind Your Eyes — Верить было нельзя… Звуки сирен оглушали, а сине–красные огни слепили. Почти на ощупь Серёжа шёл вперёд. Предположительно, к Олегу. Когда стало жарко, Серёжу охватила паника; он раскрыл глаза и почувствовал тремор, струящийся по телу и истерику, подступающую к горлу тяжким и липким комом. Непроизвольно Серёжа хрипел и выл, идя на огонь. Он шёл, пока не наткнулся на обступающих периметр аварии полицейских. Разумовского оттолкнули в сторону. Приглядевшись ко тьме, Серёжа разглядел две тёмные фигуры: одну повыше и покрепче, а вторая в половину меньше. Эти будто картонные фигурки из страшных мультфильмов двинулись на Серёжу. Он закричал от переполняющего разум ужаса, осознания происходящего. Разумовского оттащили недалеко, к ближайшей кирпичной стене какого-то ресторана. Серёжа больно ударился головой о ледяные кирпичи, и окружающее поплыло снова. Серёжу забило в агонии: — Где он? Я знаю, что он здесь! Зачем вы его от меня скрываете??? Да я вас всех!... — И он кинулся во тьму, пытаясь ударить ослабшими руками, кричал от собственного бессилия. Серёжа почти упал на колени, но его схватили две пары крепких рук под локти и посадили у стены. Тот, что повыше, обернулся на пламя. — Так ты про водителя, — зло усмехнулся, словно он в который раз ловит жизнь и людей на обмане, и опустился к дрожащему Разумовскому. Взглянув на рыжие мокрые ресницы, мужчина с накопившейся злобой ударил кулаком возле бледного осунувшегося лица. — В нетрезвом состоянии, да он мог убить... — Игорь, перестань! — Парень поменьше с чувством оттаскивал мужчину. Тот немного сопротивлялся, но под цепкими тонкими руками в перчатках сдался, сирены снова закричали. Беловолосый парень наклонился к хмурому мужчине: — Игорь… — Дима, такие как этот бухой водитель каждый день убивают людей! Женщин, мужчин, детей! Животных! Ты же так печёшься о жизнях, а? Он умер, и хорошо, что никого не задел, — мужчина говорил громко, выделяя каждое слово так, чтобы оно понималось отдельно, а позже сложилось в картинку. Названный Игорем вырвался из хватки, рывком поправляя куртку за расстёгнутые края. Сдвинув старомодную кепку влево, он отошёл к приехавшей скорой помощи. Дима, проводя Игоря туманным взглядом, обернулся на Разумовского. Серёжа, слушая гневную тираду этого грозного мужчины, услышал только одно слово: умер. — Верить было нельзя. — Нет, Олег всегда держал слово! Этого не может быть! — Верить было нельзя. — Заткнись! Ты ничего о нём не знаешь! — Верить было нельзя. — Может, он не умер? Может они все ошиблись? Может они все меня обманывают? Гнусавая, чёрная ложь! — Верить было нельзя. — Он ушёл? — Верить было нельзя. — Олег погиб… — Милый мой, я же говорил тебе: верить было нельзя, — большая ладонь легла на мокрую щёку, не спеша вытирая нескончаемые дорожки слёз. — Верить никому никогда нельзя. Ты доверился, и тебе сделали больно, ну чего ты, — Вадим подсел ещё ближе, приобнимая дрожащего Серёжу за плечи одной рукой, а второй всё так же вытирал солёную воду с бледного лица. —Ты будешь ещё доверять людям? Серёжа поднял заплаканное обессиленное лицо, и его осветили мигалки уезжающих пожарных машин. Ответ был чётким, он не раздумывая, сказал: — Нет.