Её всё не было.

Её всё не было. Я долго не задержусь. — обещала она. Кошка стерла с лица дождевые капли. У Адора это могло значить всё, что угодно. Иногда она пропадала там на недели. Иногда на целые месяцы. Руины были так же пустынны, как обычно, и тишина между обгоревших стен, как и дождь, заставляли её поёживаться. Человеческая кожа грела значительно хуже, и тем не менее Катра всё реже и реже теперь превращалась в кошку. Слишком уж остро она в последнее время ощущала, как кошачья шкура сокращает срок её жизни, — ощущала даже без напоминании Адоры. На прощание она так крепко обняла её, как будто хотела унести её тепло с собой в тот мир, где родилась. Какой-то страх тревожил её, но она, конечно, в этом не сознавалась. Ни дать ни взять девчушка, верящая, что сумеет ускользнуть от собственной тени. Сейчас там, где они побывали недавно, на крайнем севере, в Свериге и Норге, леса стоят глубоко в снегу, а волки с голоду наведываются в города. А до того было путешествие на юг, так что кошка до сих пор ещё вычищала песок у себя из шерсти. Тысячи миль… страны и города, о которых прежде и слышать не доводилось, и всё, мол, только для того, чтобы отыскать волшебные песочные часы. Но Катра изучала Адору слишком хорошо, чтобы принять это за чистую монету. Среди разбросанных камней у её ног выпускали бутоны дикие первоцветы. На венчиках, поддерживаемых ещё не окрепшими стебельками, поблёскивала морозная роса. Зима затянулась; прошедшие месяца скользнули морозцем по кошачьей коже. Столько всего случилось с минувшего лета! Страх за брата Адоры… за неё самой. Слишком много страха. Слишком много любви. Всего слишком много. Она утонула бледно-жёлтый цветок петлицу куртки. Руки… руки позволяли смириться с мёрзнущей кожей, которую приходилось терпеть в человеческом облике. Когда Катра носила шубу, ей не хватало пальцев, умеющих прочитывать мир простым прикосновением. Я долго не задержусь. Быстрым точным движением она схватила дупляка, запустившего крохотную ручонку в карман её куртки. Он разжал кулак и вернул золотой талер только после того, как Катра его хорошенько встряхнула; как кошки обычно поступают с пойманными мышами. Укусив её за палец, маленький воришка, бранясь, скрылся. Прежде чем уйти, Адора всегда подбрасывала ей в карман один-другой золотой. Никак не могла привыкнуть, что она тем временем и в человеческом мире научилась вполне сносно справляться без неё. Что же за страх её терзает? Впервые Катра спросила её об этом после того, как они скакали целые дни напролёт от одной бедняцкой деревни до другой, только чтобы постоять под засохшим гранатовым деревом какого-то почившего султана. В следующий раз — когда Адора три ночи подряд пьянствовала, найдя в одном заросшем саду лишь высохший колодец.  — Ничего страшного. Не беспокойся. — Поцелуй в щёку, беспечная улыбка — эту улыбку она раскусила уже в двенадцать лет. — Ничего страшного… Она знала, что она тоскует по своему брату, но к этому примешивалось и ещё что-то. Катра смотрела на башню среди руин. Закопчённые камни, казалось, нашёптывали чье-то имя. Глиммер. В этом всё дело? Стоило ей подумать о ручье с жаворонковой водой, как у неё мучительно сжималось сердце. Пальцы Адоры в волосах Глиммер, уста, прильнувшие к её устам. В неутолимой жажде. Видимо, поэтому Катра чуть было не ушла вместе с ней. Ведь она даже забралась вслед за Адорой на башню, но зеркало заставило её забыть всякую отвагу. Стекло её показалось ей тёмным льдом, где навсегда застынет её сердце. Катра отвернулась от башни. Адора вернётся. Она всегда возвращается.

***

Зал аукциона был на тридцатом этаже. Обитые деревом стены, ряды кресел, в дверях — человек с нервной улыбкой, зачёркивавший имена в списке посетителей. Адора взяла из его рук каталог и отошла к одному из окон. Лес небоскрёбов, а за ними — обширные озёра, похожие на зеркала из серебра. Она только сегодня утром прилетела в Чикаго из Нью-Йорка. В дилижансе путь занял бы неделю. Внизу по стеклянным стенам и золочёным крышам гулял солнечный свет. Этот мир в поляне мог соперничать по красоте с тем, зеркальным, но Адора испытывала нечто вроде тоски по родине. Она опустилась в одно из кресел и принялась рассматривать окружавшие её лица. Многих она знала: вот — торговец-антиквар, а вот — попечитель музеев, а там — коллекционеры произведений искусства. Все — охотники за сокровищами, совсем как она, с той только разницей, что сокровища мира сего не могут предложить никакого иного волшебства, кроме своей красоты и древности. Между чайником китайского императора и серебряной трещёткой сына английского короля в каталоге аукциона значилась бутылка. Её-то Адора и выслеживала. Выглядела она неброско, и она лелеяла надежду, что на неё не найдётся других охотников. Её тёмное стекло защищал футляр из потёртой кожи, а горлышко скрепляла восковая печать. «Сосуд из Скандинавии, начало 13 в.» — значилось под фотографией. Описание принадлежало самой Адора, продавшей эту бутылку одному торговцу-антиквару в Лондоне. Тогда ей показалось очень забавным обезвредить её узника подобным образом. В Зазеркалье её освобождение грозило благодетелю гибелью, но в этом мире обитатель бутылки был так же безобиден, как накаченный воздух, как пустота за тёмно-зелёным стеклом. С тех пор как Адора её продала, бутылка несколько раз меняла владельцев. Она потратила почти целый месяц, чтобы снова найти её. Время, которого у неё не было. Молодильное яблоко, источник вечной юности… Многие месяцы она потратила на поиски того, от чего не оказалось никакого проку, а в груди у неё между тем гнездилась смерть. Пора обратиться к более могущественному средству. Очертания моли над её сердцем делались с каждым днём всё темнее: печать смертного приговора, назначенного Тёмной Феей за произнесение её имени. Это имя Адоре нашептала её сестра между двумя поцелуями. Ни одина женщина на свете не была казнена упоительнее. Попранная любовь… Кроваво-красная кайма, обрамлявшая отпечаток моли, напомнила за какое преступление она расплачивается жизнью. Из первого ряда ей улыбнулась женщина-антиквар; несколько лет тому назад она продала ей графин из эльфова стекла (она приняла его за персидский хрусталь). Раньше Адора привозила из Зазеркалья много всякой всячины, чтобы погасить долги Уилла или уплатить по медицинским счётам матери. Оно и понятно. А его клиентам было даже невдомёк, что на продажу идут предметы из другого мира. Адора погладила на часы и нетерпеливо покосилась на аукциониста. Ну, давай же. Потерянной время. Она даже не знала, сколько ей осталось. Полгода, а может и того меньше. Чайник китайского императора снискал до смешного высокую цену, в бутылка, как и ожидалось, очутившись на столе аукциониста, особого ажиотажа не вызвала. Адора уже была почти уверена, что окажется единственной желающей её приобрести, как вдруг в задних рядах поднялась ещё одна рука. На вид покупатель был очень хрупок, почти как ребёнок. Бриллиантовые кольца, усыпавшие его короткие пальцы, по стоимости превосходили всё, выставленное на аукционе, вместе взятое. Подстриженные ёжиком волосы были черными, как вороново крыло, хотя на лицо он был старик. А улыбка, которой он ответил на взгляд Адоры, свидетельствовала о чрезвычайной осведомлённости её обладателя. Глупости, Адора. Для участия в аукционе Адора превратила в местные деньги пригоршню золотых талеров. Пачка купюр, полученная в обмен на них, казалась ей более чем достаточной. В конце концов, сама она на этой заработала не слишком-то много. И всё же всякий раз, когда она повышала ставку, незнакомец тоже подымал руку, и Адора ощущала, как с каждой новой цифрой, которую оглашал аукционист, сердце её в негодовании начинает биться вдвое быстрее. По залу прокатился ропот, ведь сумма уже перевалила за цену императорского чайника. Тут включился со своей ставкой ещё один участник — и вновь вышел из игры, когда цена поползла ещё выше. Сдавайся, Адора! И что тогда? Ума не приложить, что ей тогда искать в этом или в каком ином мире. Её пальцы непроизвольно скомкали носовой платок в кармане, но волшебная сила золотоносного талисмана здесь, в этом мире, так же ослабла, как и чары того, кто был узником бутылки. К чему всё это, Адора? Прежде чем до них наконец дойдёт, что тебе нечем платить, твой след давным-давно простынет за зеркалом. Она снова подняла руку, хотя от суммы, оглашенной аукционистом, ей сделалось дурно. Даже в обмен на собственную жизнь это было не мало. Она обернулась к своему противнику. Ответившие на её взгляд глаза были изумрудными, как свежескошенный луг. Покупатель поправил галстук, снова улыбнулся Адора — и опустил усыпанную кольцами руку. Ударил молоток аукциониста, и у Адоры, прокладывавшей себе путь между рядов кресел, от облегчения закружилась голова. Коллекционер в переднем ряду поставил десять тысяч долларов на серебряную трещотку. Сокровища по ту и по эту сторону зеркала. Кассирша изрядно потела в своей чёрной куртке, её переспелая кожа была обильно присыпана пудрой. Адора широко улыбнулась ей и пододвинула пачку купюр.  — Надеюсь в качестве задатка достаточно? К купюрам она добавила ещё три золотых. В этом мире монеты, как правило, тоже охотно принимали в качестве оплаты. Большинство продавцов сочли её бы за простофилю, не имеющей ни малейшего понятия о ценности старинных золотых монет, для тех же, кто стал бы расспрашивать её об изображении императрицы на реверсе, у неё была наготове увлекательная история. Но потеющая кассирша бросила на золотые недоверчивый взгляд и призвала помощь одного из аукционистов. Бутылка стояла едва ли в двух шагах, среди прочих предметов, купленных на торгах. Сквозь стекло даже вблизи нельзя было рассмотреть того, кто за ним скрывался. Адора чуть не поддалась искушению, минуя охрану, бросится со своей добычей к дверям, но эти далёкие от здравого смысла рассуждения прервало покашливание:  — Очень интересные монетки, госпожа… Как бишь ваше имя? Изумрудные глаза. Конкурент ростом едва доходил Адора до плеча. В левом ухе у него поблёскивал крошечный рубин.  — Броук. Адора Броук.  — Ага. — Незнакомец сунул руку под скроенную по фигуре куртку и осклабился в адрес аукциониста. — Я бы хотел выступить поручителем госпожи Броук, — сказал он, протягивая Адора свою визитку. Голос был хриплый, с лёгким акцентом, который Адора никак не могла определить. Аукционист почтительно опустил голову.  — Как вам будет угодно, господин Ирлинг. — Он вопросительно посмотрел на Адору: — Куда прикажете доставить бутылку?  — Я возьму её с собой.  — Разумеется. — Ирлинг снова заулыбался. — Она и без того слишком долго пробыла не на своём месте, не так ли? Крошечный человечек распрощался ещё до того, как Адора успела что-либо ответить.  — Кланяйтесь от меня вашему брату, — сказал он. — С ним и с вашей матерью я знаком очень коротко. После этого он повернулся и исчез в пышно разодетой толпе. Адора посмотрела на визитку в своей руке: Норебо Джон Ирлинг. Только и всего. Аукционист протянул ей бутылку.