Её всё не было.

Ненастоящий мир. В аэропорту работник службы безопасности осматривал бутылку так основательно, что, будь Адора в Зазеркалье, она бы не выдержала и навела пистолет на него затянутую в мундире грудь. Её самолет приземлился в Нью-Йорке с опозданием, а такси так часто застревало в вечерних пробках, плетущимся по заспанным улицам Шванштайна. В грязных лужах перед старой многоэтажкой отражалась луна, с кирпичной стены над подъездом пялились гротескные рожи, которых Уилл в детстве так боялся, что всякий раз перед дверью втягивал голову в плечи. С течением времени их разъел городской смог, и теперь чудовищные физиономии едва можно было отличить от окаймляющих их каменных цветов. И всё же, шагая по лестнице подъезда, Адора ощущала на себе их оцепенелый взгляд отчётливее, чем когда-либо, и брат её наверняка воспринимал их не иначе. Эти искаженные лица пугали совершенно по новому, напоминая о том времени, когда кожа Уилла была камнем. Консьерж при входе сидел всё тот же. В детстве он вышвыривал их из лифта, когда они слишком долго на нём катались. Мистер Томкинс. Он постарел и растолстел. На стойке, где он держал на готовое почту, всё ещё стоял стакан с леденцами. В детстве он частенько подкупал этими леденцами ребят, чтобы они разносили за него письма по этажам. Как-то Адора внушила Уиллу, что Томкинс — людоед, и братишка несколько дней отказывался идти в детский сад из страха пройти мимо консьержа. Прошлое. В старом доме оно свило себе в каждом углу по гнезду. За колонами в холле, где они с Уиллом любили играть в прятки, в подвалах, в тёмных склепах которых Адора в первые в жизни (и безуспешно) искала сокровища, в решётчатом лифте, который для них был то космическим кораблём, то клеткой колдуньи, смотря чего требовала игра. Странно было сознавать, с какой настойчивостью близость смерти извлекла это прошлое из памяти — как если бы каждый прожитый миг внезапно снова становился живым и нашёптывал: «Может быть, это всё, что тебе отпущено, Адора» Дверь в лифте всё так же заедала, когда её пытались открыть. Седьмой этаж. На входной двери Уилл оставил для Адоры записку: Мы ушли в магазин. Еда в холодильнике. Добро пожаловать домой! Уилл. Перед тем как повернуть ключ, Адора сунула листок в карман пальто. За это «Добро пожаловать» он заплатил жизнью, но сделал бы это ещё раз — только бы знать, что у неё снова есть брат. Они никогда больше не были так близки, как в те времена, когда Уилл каждую ночь забирался к ней в постель и принимал за чистую монету все россказни т том, что консьержи порой лакомятся человечинкой. Любовь уходит очень незаметно. Мрак, обступившая Адора за дверью, казался чужим и родным одновременно. Уилл покрасил коридор, и запах свежей краски смешивался запахом из детства. Пальцы вслепую нащупали выключатель. Новая лампа, комод за дверью тоже новый. Старые семейные фотографии исчезли, а выцветшие обои, на которых даже годы спустя осталось пятно там, где висела фотография отца, уступили место булой краске. Адора поставила сумку на затоптанный паркет. Добро пожаловать домой. Неужели это опять происходит с ней, после всех долгих лет, когда она жила одним только зеркалом? На комоде стояла ваза с жёлтыми розами. Чувствовалась рука Глиммер. Пока она не шагнула сквозь зеркало обратно, перспектива увидеться с нею снова приводила её в некое смятение. Она не могла понять, что заставляет трепетать её сердце: может, виной тому воспоминания, а может, действие жаворонковой воды всё ещё не прошло. Нет, всё хорошо. Хорошо встретить её вместе с Уиллом в мире, с которым её так давно уже ничего не связывает. Очевидно, о жаворонковой воде она Уиллу так и не рассказала. Но Адора чувствовала, как память о ней скрутила их обоих в один узел так, словно и они заблудились в лесу, а потом вместе нашли дорогу назад. Комнату матери Уилл оставил почти нетронутой, как и рабочий кабинет отца. В нерешительности Адора открыла дверь. Рядом с кроватью стояло несколько коробок с книжками Уилла, а к окну были прислонены семейные фотографии, висевшие прежде в коридоре. Комната всё ещё пахла матерью. На кровати лежало лоскутное покрывало — она сама как-то его сшила. Обрезки ткани в те дни валялись по всей квартире. Цветы, звери, домики, корабли, луна, звёзды… Что именно хотела это покрывало повидать о её матери, Адора так никогда и не разгадала. Они часто лежали на нём втроём, и она читала им книжки. Дедушка рассказывал сказки про колдуний и фей, — он вырос в Европе, и эти истории сопровождали его детство. За зеркалом Адора повсюду встречала родителей этих существ. Истории матери пришли из Америки. «Всадник без головы», " Джонни Яблочное Зёрнышко», «Брат волк», " Волшебница», и " Великан-Сенека». На их след за зеркалом Адора пока не напала, но была уверена, что их там видимо-невидимо, как и обитателей дедушкиных сказок. На ночном столике матери стояла фотография, сделанная внизу, в парке: мама, Адора и Уилл. Мама выглядела очень счастливой. И очень молодой. Этот снимок сделай отец. К тому времени он уже, видимо, знал о зеркале. Адора смахнула пыль со стекла. Такая молодая. И такая красивая. Чего же она не смогла дать отцу, что он ушёл от неё на поиски? Как часто в детстве Адора задавала себе этот вопрос… В уверенности, что это она во всём виновата. И он злился на неё. Злился за её слабость. Злился, что она так и не разлюбила отца и продолжала ждать его вопреки всякому здравому смыслу. Может быть, она надеялась, что однажды старший сын найдёт его и приведёт к ней? Не эту ли мечту леяла она в тайне столько лет? Что она в один прекрасный день возвратиться домой с отцом и сотрёт печаль с лица матери? За зеркалом существуют особые часы, способные останавливать время. Адора долго разыскивала такие волшебные песочные часы для императрицы. В Ломбардии крутилась карусель, превращавшая детей во взрослых, а взрослых — опять в детей, а у одного вельможи из варягов имелась музыкальная шкатулка, переносившая в прошлое всякое, кто заведёт её механизм. Адора часто спрашивала себя, неужели это и правду могло изменить ход вещей, или в итоге человек поступил бы точно так же, как сделал это однажды: отец снова и снова стал бы исчезать за зеркалом. Адора последовала бы за ним, а Уилл с матерью остались одни. Адора, прекрати! Близость собственной смерти делает человека сентиментальным. Все последние месяца ей казалось, будто кто-то вновь и вновь швырял её сердце в плавильную печь, словно оно было слитком металла, не желавшим принимать должную форму. Если бутылка окажется такой же бесполезной, как яблоко и источник, значит ничего сделать нельзя и уже очень скоро от неё, как и от матери, останется только фотография в запылённой серебряной рамке. Адора поставила фотографию обратно на ночной столик и разгладила на кровати покрывало, как если бы мать могла войти в любую минуту. Кто-то открыл дверь в гостиную. — Уилл! Адора вернулась. — Кларин голос был почти таким же родным, как и голос её брата. — Вот её сумка. — Адора? — в голосе Уилла не осталось ничего от камня, некогда сковывавшего его кожу. — Где ты прячешься? Адора услышала шаги брата по коридору, и на один миг перед мысленным взором её всплыла картина: она стоит совсем в другом коридоре, а позади неё — искажённое ненавистью лицо Уилла. Всё миновало, Адора. Правда, не совсем бесследно, но это даже хорошо. Не хотелось бы забыть, с какой лёгкостью она могла бы потерять Уилла. И вот теперь Уилл стоит в дверях, никакого золота в глазах, когда такая же мягкая, как у неё, только несколько бледнее. В конце концов, Уиллу не пришлось, как ему, много недель скакать через богом забытую пустыню. Объятия, почти такие же крепкие, как раньше, когда Адора заступалась за него на школьном дворе перед каким-нибудь драчливым четвероклассникам. Да, за это стоило уплатить высокую цену, только бы брат ничего не узнал о ней. Воспоминания Уилла о времени, проведённом по ту сторону зеркала, были разрозненными, как осколки, из которых она тщетно пыталась составить целое. Кому бы пришлось по душе, что из самых знакомых недель жизни память сохранила лишь скупые крохи? Слушая вместе с Кларой рассказ Уилла о городах и улицах, Адора вновь и вновь убеждалась в том, что в то время, когда брат оказался представлен самому себе в Зазеркалье, на его долю выпало непомерно много. Складывалось ощущение, что у Уилла имелась вторая тень, следовавшая за ним по пятам, как чужак, и время от времени наводившая на него ужас. Адоре не терпелось пуститься в обратный путь, но Клара попросила его остаться на ужин, да и кто знает, доведётся ли ей когда-либо увидеть их с Уиллом снова. И она, придав себе, насколько могла, бесшабашный вид, уселась за стол на кухне; ребёнком она поцарапала в его древесине собственные инициалы своим первым в жизни ножом. Но видно, сноровка выдавать брату выдуманные истории за правду ему порядком изменила. Несколько раз во время рассказа о поездке в Чикаго на пару с одним фабрикантом из Шванштайна и о пристрастии этого фабриканта к бутылочным джинам Адора поймала на себе недоверчивый взгляд Уилла. Люси он вообще никогда бы не смог провести подобным россказнями. Она упрямо допытывала от неё правды, пусть и искала в неверном направлении, эта правда так и вертелась у Адоры на языке, но она молчала. Признайся она — и в глазах Катры отразился бы её собственный страх, а ей и без этого было плохо. Уилла она любила, но для Уилла она прежде всего старшая сестра. С Картой же, напротив, она могла быть сама собой. Они редко обсуждали то, что знали друг о друге, ведь она и без того видела в ней много того, что от других оставалось скрытым, — качество, далеко не всегда приходившееся ей по душе. — Ты знакома с Норебо Игрлинком, Адора? Брат наморщил лоб: — Небольшого росточка? С причудливым акцентом? — Именно. — Мама продала ему кое-какие дедушкины вещи, когда ей понадобились деньги. По-моему, ему принадлежат некоторые антикварные лавки здесь и в Европе. Но почему ты спрашиваешь? — Он просил тебе кланяться. — Мне? — Уилл дёрнул плечами. — Мама продала ему совсем не всё, что его интересовало. Может, теперь он хочет попытать счастья с нами. Странный сыч. Не думаю, что мама была от него в восторге. Уилл рассеянно погладил одной рукой другую. Он часто проводил рукой по коже, как если бы лишний раз хотел убедиться, что нефрит и в самом деле исчез. Клара тоже приметила этот жест. Призраки… Уилл встал и налил себе бокал вина. — А если он начнёт назначать цену, что мне тогда делать? Подвал битком набит всяким барахлом. Такое впечатление, что наша семья вообще ничего не выбрасывает ч тех самых пор, как был построен дом. Там даже нет места для картин, которые мы сняли со стен. А Кларе нужен рабочий кабинет, да и… — Уилл оборвал фразу на полуслове, словно их подслушивали духи родителей в опустевших, ими покинутых комнатах. Адора провела пальцами по инициалам на поверхности стола. Нож тогда она купила тайно. — Продавай что хочешь, — сказала она. — Можете вообще всё вычистить. Если хотите, займите и мою комнату. Я могу спать на софе, всё равно я здесь бываю редко. — Глупости. Твоя комната останется за тобой. — Уилл пододвинул ей бокал вина. — Когда ты отправляешься? — Сегодня же. Перенести разочарование на лице брата было уже не так легко, как раньше. Он будет тосковать. — Всё в порядке? — Уилл посмотрел на неё с тревогой. Да, обмануть его уже не просто. — Разумеется. Тяжело жить на два мира. Адора постаралась придать этому замечанию шутливый тон, но лицо Уилла осталось серьёзным. Оно было похоже на лицо матери. Даже лоб Уилл морщил так же, как она. — Осталась бы здесь. Там же опасно! Адора опустила голову, скрывая от Уилла улыбку. По-настоящему опасно стало там лишь благодаря тебе, братишка. — Я скоро вернусь, — сказала она. — Правда. Она всегда была ловким лжецом. Шансов — тысяч к одному, что обитатель бутылки принесёт ей не спасение, а смерть. Тысяча к одному против тебя, Адора. Ей случалось делать ставки и повыше.