Горечь и мёд

я видел тебя — и, стало быть, видел всё.

© Ёсими

Когда Леви увидел его в первый раз, небо отчаянно хмурилось, грозило вот-вот пролиться на грешную землю. Леви торопился, не желая оказаться на улице в момент, когда разверзнутся хляби небесные, шагал по тротуару, смотрел под ноги, обходя лужи, нашаривал в кармане монетку, которую привык бросать нищему старику Ханнесу, а нашарив — бросил и только потом понял, что на месте Ханнеса сидит кто-то другой. Этот кто-то не знал Леви и его привычек, монетку не поймал, дёрнулся от короткого замаха, будто в него камнем кинули, но блеск мелкого медячка всё же заметил, склонился над мостовой, высматривая, куда тот закатился; пряди длинных каштановых волос свесились вниз, пачкаясь в грязи. Леви прошёл мимо не останавливаясь. Настроение, и так подпорченное дождливой погодой и утренним совещанием, упало ещё ниже. Старик Ханнес был улыбчивым добряком, которого не ожесточила тяжёлая жизнь нищего, а теперь его нигде видно не было и на его месте сидел вот этот, новенький, в грязном тряпье и бинтах. Поднимаясь по изящным ступенькам на высокое крыльцо клуба «Координата», Леви подумал, что пора бы к этому привыкнуть: мир жесток и правят им не люди. Пять лет назад, после того как Шиганшину в клочья разнесло столкновением интересов Изнанки, было то же самое: Трост наводнили выжившие, потому что жить на земле, заражённой проявлением демонического гнева, было невозможно. Целый год разрушенный город был похож на раковую опухоль на теле человечества, с земли тянуло трупной вонью и болезнями, по округам то и дело вспыхивали эпидемии, а те, кому повезло выжить, выпрашивали милостыню по улицам, дожидаясь своей очереди на распределение по государственным работам. У Леви фантомно зачесалось лицо. Пять лет назад ему повезло оказаться в Шиганшине, и память о том, как быстро город может превратиться в бездну огня, отпечаталась на теле уродливыми шрамами и в душе — незаживающей, ноющей раной. В конце концов с трагедией удалось справиться. Беженцев распихали по окрестным городам и деревням, эпидемии поутихли, а пару лет спустя развалины города зазеленели, потихоньку избавляясь от яда и богомерзкой остаточной магии. Люди вздохнули спокойнее, ещё пару лет спустя, в газетах начали робко намекать на осторожные попытки освоения шиганшинских окраин, а ещё через год взорвался Стохес. Жахнуло так мощно, что в Тросте видели зарево, слышали гул и грохот, а долетевшая взрывная волна разметала черепицу у всего пригорода и бессильно разбилась о стену. Леви тогда подумал, что всё повторяется, — жертвы, беженцы, эпидемии, это всё уже было не один раз и будет до скончания времён, потому что такова природа демонов, и плевать нелюдям на мирный договор, который соблюдался сто лет. Хорошо, что в Стохесе не было никого, к кому он успел прикипеть душой. — Ты сегодня задумчивый. — Ханджи подлила ему чаю и поставила локти на стол, подпирая щёки ладонями. — На тебя тоже осень действует? — Демоны Изнанки на меня действуют, — мрачно буркнул Леви, погружённый в свои мысли, но чай отпил. — Говноедские ублюдки, не поделили, небось, какую-нибудь девку с девятью хвостами, а у нас минус один город и тысячи разрушенных жизней. Ханджи энергично вскинулась, но удержала энтузиазм в себе. Она обожала демонов — часами была готова обсуждать любые сплетни про нелюдей, но знала, что причины их ненавидеть у Леви веские и болезненные, и при нём сдерживалась, старалась не слишком распространяться на любимую тему, поэтому уткнулась в свою чашку и оттуда блестела любопытными глазами и стёклами очков. — Что-то ты припозднился с негодованием, Стохес неделю назад разнесло. — Неделю назад я представил объём предстоящей работы, когда в город опять ломанётся толпа беженцев, и пожелал сдохнуть каждому демону в страшных корчах, — поделился Леви. — И так конец года на носу, отчётов нужно писать море, военпол над душой стоит, и конца-края ебучим бумажкам не видно. А сегодня увидел, что Ханнеса нет, на его месте новенький сидит, и подумал, что это несправедливо. Твари с Изнанки себе конечности отращивают за несколько часов, а у нас люди мрут как мухи и полные улицы бездомных бродяг из-за их магии. И не угадаешь, какой город рванёт следующим: плевать они хотели на мирный договор. — Я его прогоню, если тебе так будет спокойнее, — Ханджи с сожалением посмотрела в окно. Леви вздохнул. Ханджи он знал давно, у неё было доброе сердце и деятельный нрав. У ворот клуба всегда подкармливали бродячих кошек, собак, нищих, и новенького очкастая тоже, небось, уже собралась угощать выпеченными с утра мягкими ароматными лепёшками. — Да он-то тут ни при чём. — Он допил чай, аккуратно поставил чашку точно в центр узорного блюдечка. — Но ты усиль охрану, что ли. Твой клуб торчит среди трущоб как бельмо на глазу. Эрвин говорит, что до конца года всех выживших в Стохесе наверняка переведут сюда, и если он прав в своих предположениях, то тут начнётся настоящий адок — грабежи, кражи, убийства... Будет печально, если что-то случится. — О, — Ханджи игриво улыбнулась и протянула через стол руку, чтобы фамильярно ущипнуть Леви за щёку. — Ты такой милый. Бросай городской патруль, переходи ко мне работать, а? — Не думай о себе слишком много. — Она говорила не всерьёз, шутила, и её ладонь Леви тоже шутливо прихлопнул к столу. — Я просто не хочу искать другое место для обедов, у тебя единственной приличный чай. — И божественные зефирки, — Ханджи подвинула корзиночку с зефирками поближе к Леви, зная о его маленькой слабости, и улыбнулась, когда он не устоял и взял одну. — Если будут опять сокращать патруль — ты подумай, а? — И, прежде чем Леви прожевал и ответил, быстренько перевела тему. — Как Майк, как Нанаба? Давно от них вестей не было. — Сократили Нанабу, — только-только разгладившееся лицо Леви снова нахмурилось. — Сраный военпол. Через пару лет от патруля останется один Эрвин. Ханджи успокаивающе погладила его по лежащей на столе расслабленной ладони, прикусив губу. Она хотела его отвлечь, а не расстроить. — А что слышно про того безумца, который кричал на площади, будто на стене Мария погасли защитные глифы и мы все умрём? — Ничего, — Леви пожал плечами. — У него явно не в порядке с головой, но военпол переполошился и забрал дело. Всегда знал, что там сплошное сборище трусов и паникёров, хотя гонору до небес. Вот теперь довольная Ханджи широко улыбнулась — словесно унижать военную полицию Леви мог долго и со вкусом, жаль, что времени на это практически не осталось. Сквозь приоткрытое окно вливался мерный шум дождя и мелодичный звон городского колокола, отбивающего второй час дня. Обеденный перерыв капитана городского патруля Леви Аккермана заканчивался. Леви встряхнул зелёный форменный плащ, накинул на плечи. — Кстати. — Ханджи отвлеклась от своей чашки с какао и внимательно на него посмотрела. — Зал на третьем этаже на конец года ещё никто не занимал? Эрвин хотел собрать всех, кого сможет найти, из нашей старой команды. — Ты же знаешь ответ, Леви, — Ханджи просияла, улыбаясь до ушей. — Для городского патруля я могу не только зал забронировать, но и весь клуб целиком! — Я так и передам, — прощаясь, Леви почти улыбнулся, но улыбка вышла грустной. Он познакомился с Ханджи в патруле, и она же была первой, кого сместил военпол, поставив на её место своего человека. Её дурацких шуток громким шёпотом ему до сих пор не хватало посреди долгих унылых совещаний. Хорошо, что Ханджи Зоэ была не из тех, кто унывает или опускает руки: она открыла ночной клуб — «Координату», — и все праздники городской патруль начал отмечать весело и с размахом. В Тросте каждая собака знала, что клуб находится под пристальным наблюдением патруля, а мародёры из новоприбывших будут промышлять в основном одиночными нападениями и магазинами, но после того как в Шиганшине погибли Фарлан и Изабель, Леви предпочитал держать всех «своих» как можно ближе к себе. Ханджи была «своей». За дверью клуба его встретила сырость, стена дождя и мелкая водяная пыль, которую ветер щедро швырял в лицо. Леви облокотился на узорчатые перила, окинул хмурым взглядом соседние обшарпанные дома — дождь лил как из ведра, и мокрые старые здания выглядели ещё хуже, чем обычно. Пять лет назад денег у Ханджи было в обрез, поэтому «Координата» открылась не в каком-нибудь чистеньком и приличном районе Троста, а в душных грязных трущобах, прилегающих почти вплотную к городской стене. Впрочем, через месяц весь город будет кишеть бездомными нищими бродяжками, которых отчаяние и желание выжить будут толкать на шпионаж, воровство и убийства, и даже в самых благополучных районах будет хватать всякого отребья. Кстати, об отребье. Леви поискал глазами новенького попрошайку и нашёл его возле крыльца. Он прятался от дождя, вжавшись в тесную нишу под лестницей, и, почувствовав на себе пристальный взгляд, обернулся. Леви к нему не приглядывался, когда проходил мимо, а теперь посмотрел внимательно — и удивился. Парень был молодым, Леви ему и двадцати бы не дал; неожиданно чистеньким — насколько вообще может быть чистым уличный попрошайка. Грязно-серый плащ, в который он кутался, был старым, заношенным и застиранным до унылой серости, но и только. Лицо, едва-едва тронутое редкой щетиной, тоже было чистым и наполовину замотанным в полотняный бинт, кожа — гладкой, без следов от дурных болезней. Даже взгляд у него был не такой, какой полагается иметь нищим голодранцам, а Леви голодранцев повидал немало сперва в нижнем городе под столицей, потом на службе в патруле. Помойные крысы — так говорили о них стражники. И повадки у подзаборных оборванцев были натурально крысиные — цепкий, настороженный и оценивающий взгляд, готовность в любой момент отпрянуть и сбежать или, наоборот, напасть на того, кто послабее. Этот же смотрел прямо, как на равного. Равнодушно смотрел, устало, безразлично — не привык оценивать каждого, кто проходит мимо, не привык заискивающе заглядывать в глаза, не привык к своему положению. Леви подумал, что он на улице совсем недавно, — возможно, первая ласточка из Стохеса; и его опрятный для бродяжки вид и открытый взгляд Леви понравились. А вот то, что он почти забрался на крыльцо «Координаты», — нет. Даже Ханнес, которого все окрестные собаки в лицо знали, не позволял себе заходить на территорию клуба и смиренно мок под забором. Не дай бог этот новенький вынюхивает тут чего, Ханджи лишние проблемы не нужны. — Спасибо, — попрошайка первый подал голос, звучный, чуть хрипловатый, красивый. Он не боялся изуродованного лица Леви, смотрел открыто, прямо, благодарил непонятно за что. Леви вздёрнул бровь, и оборванец пояснил: — За монетку. Неудивительно, что он запомнил Леви в лицо, — не так уж много людей ходит по улицам, не закрывая ничем морду, порванную в лоскуты, но в груди внезапно шевельнулось что-то. После Шиганшины под рёбрами осталась звонкая пустота, в которой без остатка растворилось всё светлое, что было в его жизни, оставив после себя только слабые тени счастья, любви и радости. Жалость к светлым чувствам относилась очень условно, но Леви давно никого не жалел. И сейчас тоже не собирался. Задавил это чувство в зародыше и тоскливо подумал о том, что Ханджи не хватает охраны: мимо вышибалы ни один нищий бы не просочился, каким бы жалостливым на вид ни был. Открыть просто кафе Ханджи показалось скучным занятием, поэтому «Координата» была ночным клубом, и наёмные охранники приходили под вечер вместе с основным наплывом посетителей. Утром и днём тут было сонное царство лёгких перекусов, ленивых обеденных чаепитий и поздних ланчей, но будь воля Леви — и охрана стояла бы у ворот круглосуточно. Хватит с него потерь. — Забор видишь? — сварливо поинтересовался он и ткнул пальцем в декоративную ограду по периметру клуба. — Это частная территория, не наглей и сиди там. — Хорошо, — покладисто согласился бродяжка, потянулся куда-то под крыльцо и вытащил грубый деревянный костыль. Леви почувствовал, как непроизвольно дёрнулась бровь. Правило частной собственности так или иначе нарушали все бездомные: просачивались на чердаки жилых домов, спали в тёплых подвалах, прятались от снега и дождя в незапертых подсобках, но, будучи пойманными, никогда не расставались с занятым местом так легко — упрашивали, давили на милосердие и сострадание даже зная, что патрульные не склонны к поблажкам. И заодно он убедился, что на улице парень оказался недавно. Матёрые попрошайки всегда выставляли свои увечья напоказ, старались вызвать жалость, чтобы кинули монетку-другую. У этого не было ноги: левая пустая штанина болталась, завязанная узлом ниже колена, и Леви этого раньше не заметил, потому что попрошайка выбирал позы, в которых его инвалидность не бросалась в глаза. Если он не отбросит гордость и не научится выпрашивать достаточно убедительно, то долго на улице не протянет. Впрочем, до судьбы этого несчастного Леви не было особого дела. Всем нуждающимся не поможешь, хотя… Работа городского патруля — это делать жестокий мир чуточку лучше. — Эй. — Высунувшийся из-под крыльца попрошайка обернулся, на глазах промокая до нитки. — Сиди. Но когда дождь кончится — чтоб убрался отсюда. Неловко развернувшись, парень снова спрятался под лестницей. Переложил поудобнее костыль, отжал мокрые волосы, поёжился от холода и скрючился, едва не сворачиваясь в клубок. Леви еле слышно ругнулся под нос. Если бы не выгонял попрошайку из-под защиты крыльца, сидел бы парень в сухости, а теперь мёрзнет по его вине, промокший до нитки. Внутри что-то засвербело, не позволяя наплевать и уйти по своим делам, — невовремя проснувшаяся совесть, что ли? Леви развернулся, дёрнул на себя тяжёлую дверь, вдохнул тёплый воздух, всё ещё пахнущий утренней выпечкой, и почти передумал, но его заметила Ханджи, вопросительно подняла бровь. Пришлось зайти, взять у неё стакан с горячим чаем и попрощаться ещё раз. — Пей. Стекло громко звякнуло о дворовые гранитные плиты. Попрошайка неуклюже распрямился, едва не перевернув стакан, удивлённо посмотрел на Леви. Единственный глаз его оказался глубокого зелёного цвета, слишком чистого и насыщенного, — у людей такого почти не бывает. Леви подумал, что в парне, должно быть, есть капелька крови демонов, поэтому он такой… Необычный. Ещё бы взгляд, уставший и потухший, не портил молодое привлекательное лицо, и бинты не мешали... — Спасибо. Руки у попрошайки были красивые: большие ладони, длинные ровные пальцы, которые чуть подрагивали, греясь о тепло гранёного стеклянного бока. — И чтоб у чёрного входа я тебя никогда не видел. — Леви отвёл взгляд, чтобы не пялиться на изуродованную красоту, и постарался говорить так сурово, как только мог. — Иначе к «Координате» на выстрел гарпуна не подойдёшь, усёк? — Конечно, — снова легко согласился попрошайка. — Как скажете. И присосался к стакану. Лёгкость, с которой он соглашался с требованиями, вызывала подозрения и тревожность — зубы заговаривает. Не дай бог что-то случится с «Координатой» — и Леви этого одноглазого и одноногого из-под земли достанет. Память на лица никогда не подводила, но на всякий случай он проверил, хорошо ли запомнил это подозрительное чистенькое лицо, и обнаружил, что лучше, чем мог ожидать. Под закрытыми веками он видел его как наяву — лёгкую щетину на челюсти, мягкий, чуть округлый подбородок, ещё по-детски пухлые губы, ровный, аккуратный нос, высокий лоб в бинтах и густую изящную бровь. И глаз — зелёный, как бутылочное стекло, — в обрамлении длинных тёмных ресниц. Леви вернулся на дежурство и с головой ушёл в работу, чтобы не думать о том, что запомнил это лицо слишком хорошо.