Горечь и мёд

Остаток ноября истекал на грешную землю затяжными студёными ливнями. Плотные свинцовые облака сутками клубились в небе, будто готовились к зиме, — совсем скоро из них будет сыпаться ледяная крупа так же щедро, как сейчас крупные холодные капли и мельчайшая промозглая взвесь. Заморозки за ночь оплетали город ледяным кружевом, которое неохотно таяло к обеду. Леви не замечал дождей и холода, игнорировал тупую боль в повреждённых пальцах, которая с холодами становилась его постоянным сопровождающим. В Трост перевели выживших в Стохесе, как Эрвин и предполагал. В его правоте Леви не сомневался: он привык, что Эрвин думает на три хода вперёд и его расчёты оказываются безошибочными, но восхищаться проницательностью командира было некогда. Город захлестнула натуральная лавина насилия. Работы стало столько, что впору было на ней ночевать, и Леви перевёлся на ночные дежурства. Ему нравились темнота, огни фонарей внизу на улицах и обдувающий голову ветер, тёплый от испарений паровых двигателей фиакров. В «Координату» он приходил всё так же к обеду, только теперь в это время завтракал, иногда задрёмывая над чашкой чая. Ханджи его никогда не будила, даже если он на неё за это злился всерьёз. Спать было некогда. Военпол всё ещё нависал над патрульной службой как дамоклов меч, и Эрвин спешно переформировывал оставшихся в его распоряжении людей. Таким добровольно-принудительным способом у Леви появилась новая команда — первая после долгого перерыва, но одиночек патруль себе позволить больше не мог. Ворчать по этому поводу тоже было некогда: надо было засучивать рукава и работать. Леви даже нашёл плюсы в своём новом положении: львиную долю осточертевшей бумажной работы без зазрения совести скинул на педантичную и щепетильную Петру, а сам всю смену гонялся за нарушителями общественного спокойствия в компании Гюнтера, Оруо и Эрда. Команда ему попалась опытная, уже слаженная, и хорошо, что времени не было сравнивать её с прошлой. Изабель и Фарлана не вернуть и не заменить. Рана в сердце от их потери всё ещё болела, но Леви не позволял себе отвлекаться на боль. Некогда. Впрочем, мирозданию присуще милосердие, и хорошее этой хлопотной осенью тоже случалось. Ханджи умудрилась отыскать Нанабу, уговорила её работать в клубе и завела дневного охранника, тоже из числа уволенных. Моблит Бернер был совсем молодым парнем с дружелюбным лицом и на роль вышибалы совершенно не подходил, но Леви надеялся, что его и Нанабы хватит — всё же днём вооружёнными грабежами пока что не промышляли, а с залётным одиночкой двое бывших патрульных должны были сладить. В остальном «Координата» оставалась маленьким островком спокойствия — там ничего не менялось, и даже приклеившийся к крыльцу попрошайка очень быстро стал восприниматься как причудливая часть клубного интерьера. Леви видел его каждый день в нише под лестницей, и каждый раз казалось, будто замерший, потухший взгляд вспыхивал жизнью при встрече. Выше, на ступеньки, попрошайка ни разу не забирался, знал честь и держал свое слово, и бросать ему тоже монетку, как Ханнесу, быстро вошло в привычку. Как и уносить с собой стакан горячего чаю после завтрака и оставлять его на дворовых плитах. После этого Леви уходил не оборачиваясь. Он вообще ничего больше не говорил: всё, что хотел сказать попрошайке, он уже сказал, но парень упорно кивал ему при встрече, благодарил за очередную подачку, и его тихое «спасибо» потом всю смену грело изнутри, будто стакан того самого чая. Или грели воспоминания. Леви не задумывался об этом, но в редкие моменты передышек между погонями, когда можно было просто обвиснуть на тросах, выдохнуть и расслабить ноющее от ремней снаряжения тело, — он почему-то вспоминал тихий приятный голос, прямой усталый взгляд. Запомненное однажды за короткую первую встречу лицо намертво отпечаталось в памяти, легко всплывало в мыслях, и в груди что-то отзывалось, таяло, тянулось. Усталость растворялась в лёгком тепле, затихала ноющая боль в мышцах, и даже вокруг становилось как-то светлее, но суровая реальность не давала возможности осознать это как следует. Ухо ловило привычную трель тревожного свистка: где-то звали на помощь, ловили вора, отбивались от грабителя или насильника, и Леви привычно забывал обо всём, что не было связано с работой. И не удивлялся даже, что по ночам, быстрой бесшумной тенью пролетая мимо двора «Координаты», всегда вспоминал яркий блеск зелёной радужки, как наяву слышал голос, пытался вообразить его силуэт в пёстрой мешанине людей. Ночью клуб Ханджи оживал: из светящихся окон доносилась музыка, у ворот дежурила пара суровых вышибал, толпился народ, а у чёрного входа собирались шлюхи всех мастей. Ночи попрошайка проводил где-то в другом месте и у чёрного входа не появлялся, как и обещал. Не то чтобы Леви высматривал именно его, но нищий инвалид среди разодетых ночных бабочек выделялся бы за версту. Против шлюх Леви ничего не имел — хоть сертифицированных артелью увеселений, хоть одиноких уличных — и никого не осуждал за этот выбор. Этим зарабатывала его мать, пока была жива, и если бы это касалось кого-то другого, он бы и ухом не повёл. Ему не было дела до чужого выбора, пока этот выбор не нарушал закон. Но он видел, куда этот выбор ведёт — к мучительной, страшной смерти: его мать подхватила какую-то болезнь от клиента и умерла у него на глазах, и Леви не хотел, чтобы зеленоглазый попрошайка закончил свою жизнь так же. Тем, кто протягивает руку за милостыней, обычно терять уже нечего. Попрошайке удалось сохранить при себе гордость, честность, прямоту, себя самого, но Леви знал, что дно рано или поздно утянет этого несчастного к себе. Утянет — и раздавит, изменит, испачкает, приветливый парень растеряет свою любезность, вежливость и прямые бесстрашные взгляды, но недели сменяли друг друга, а этого всё никак не происходило. Леви так много раз видел опустившихся и отчаявшихся, что был уверен — с одного взгляда поймёт, когда что-то изменится, и тогда странный попрошайка окончательно потеряет свою исключительность, смешается с толпой таких же безликих, одинаковых, и легко сотрётся из памяти. К середине декабря Леви окончательно привык. Привык к короткому беспокойному сну: он и раньше не очень-то хорошо спал, Шиганшина не хотела его отпускать и гналась во снах по пятам; привык к возросшей нагрузке и увеличенным сменам, привык к неизменно вежливой тихой благодарности в мягком голосе попрошайки, цена которой — мелкий медячок. У судьбы было изощрённое чувство юмора. Только-только всё снова стало привычным и обыденным — Леви повредил колено. Это была не его зона ответственности, не его район и даже не его смена, но потихоньку замерзающие на улицах люди взбунтовались против принудительного отбора всех работоспособных мужчин в добровольческие отряды по расчистке шиганшинских окраин. На совместную операцию с военполом Эрвин сдёрнул всех, кого мог. Леви уже собирался домой, его смена закончилась, но развернуться и уйти не позволил долг, а куцый остаток дня пришлось провести в госпитале. После Шиганшины Леви больницы не любил, и когда Эрвин перешагнул порог его палаты с печатью вины на лице, почувствовал себя так, словно вернулся на пять лет назад. Даже шрамы от давно заживших ран тоскливо заныли, будто одного повреждённого колена было недостаточно. — Прости, что вытащил и тебя тоже. — В звучном голосе командора отчётливо звучало раскаяние. Леви подумал, что после такой заварушки командор городского патруля Эрвин Смит должен быть где угодно, только не в крошечной палате военного госпиталя, но он был тут, сожалел о случившемся, как и пять лет назад. — Мне сказали, что минимум на три недели тебе стоит забыть про полёты на УПМ и дежурства. — Ерунда. Леви это тоже сказали, но следовать рекомендациям он не собирался. В его планах было отлежаться день-другой, пока спадёт отёк и колено начнёт самостоятельно сгибаться без острой боли, и вернуться обратно на службу. Вывих коленного сустава большего не заслуживал, однако начальство считало совершенно иначе. — Я уже подписал твой больничный лист на все три недели. Леви напрягся. — Я вообще-то не ноги лишился, чтобы надо мной так трястись, — злобно процедил он, прожигая тяжёлым взглядом форменный китель командора, потому что терпеть не мог задирать голову, чтобы смотреть в лицо. — Ты не можешь решать за меня. — Леви. — Эрвин сел на шаткий стульчик для посетителей, вздохнул, но взгляд его был твёрдый и решительный. — Пять лет ты работал без групповой поддержки, с одним выходным вместо положенных трёх в неделю и перерабатывал как никто другой. Лучший боец патруля. Отдохни, Леви. — Это приказ? Какое-то время они сверлили друг друга взглядами. Эрвин был суровым командором и дисциплину держал железную, его решения не подвергались сомнению и беспрекословно выполнялись, но с Леви была совсем другая история. Лет семь назад именно Эрвин протянул руку безродному разбойнику из нижнего города, вытащил со дна и позволил жить свободной жизнью. Леви не забыл и платил неподкупной верностью. В его понимании верность и беспрекословное подчинение — разные вещи, и Эрвин его в этом почему-то понимал, позволял оспаривать приказы и время от времени шокировал возможных свидетелей спора тем, что внезапно соглашался, меняя свою точку зрения. Но именно Эрвин пять лет назад отправил его, Изабель и Фарлана в Шиганшину под прикрытием совместных учений за компроматом на оппонента в политических игрищах, и нужные бумаги Леви ему принёс. От Изабель и Фарлана не осталось даже нашивок. Леви не забыл и пять лет смотрел, как железного командора городского патруля жрёт вина. — Ты не запрёшь меня в доме, где каждая мелочь напоминает мне о тех, кого я лишился. Это был запрещённый приём, Леви играл грязно — и выиграл. Эрвин сдался. У маленькой победы оказался очень горький вкус. — Три дня ты не появишься в департаменте. Потом свободное посещение, архив и бумажная работа. — И без того поникшие плечи командора опустились ещё ниже. — И я отвезу тебя домой. Против этого ты же возражать не будешь? — Не буду. Пешком от госпиталя пришлось бы ковылять через весь город. Эрвин протянул ему руку, помогая подняться, и на этот раз предложенную помощь Леви принял. И, пока паровой фиакр командора трясся по брусчатке, понял, что вынужденный отдых будет очень кстати: он устал. Причём не столько от тяжёлой работы, травмы и суток без сна, сколько от внутреннего напряжения. Хотелось расслабиться, но оно не отпускало даже дома. Особенно дома. Не помог осторожный тёплый душ, любимый чай и гладкие простыни. Леви всю ночь бесцельно ворочался на постели, ненадолго задрёмывая, а утром перетянул колено тугой повязкой и потащился в «Координату». Потому что его собственная двухкомнатная квартира была единственным местом на всём земном шаре, куда всегда хотелось возвращаться поздней ночью, шатаясь от усталости, и откуда, открыв поутру глаза, невыносимо хотелось убежать. Квартиру выдал патруль — документы Лобова, добытые в нижнем городе, подняли влияние командора Смита так высоко, что он мог позволить подобную щедрость — и выдал не конкретно Леви Аккерману, а им троим: Леви, Фарлану и Изабель, вместе с паспортами и билетом в новую жизнь. Изабель и Фарлана Леви потерял в тот же год в Шиганшине, которая по вине демонов за несколько минут превратилась в воронку огня, а квартира осталась ему одному. С тех пор в осиротевшей двушке ничего не менялось. Леви маниакально содержал комнаты в чистоте и так же маниакально следил за тем, чтобы каждая вещь оставалась на своём месте. На тумбочке у кровати стояла рамка со снимком, слегка выцветшим за прошедшие пять лет, — Фарлан и Изабель беззаботно смеялись в камеру, Леви был сосредоточен и хмур. Этому снимку Леви всегда говорил: «Доброе утро», открывая глаза, и быстро вставал, никогда не позволяя себе понежиться в постели и подремать, даже если было время. Кровать была слишком большой для одного Леви. На кухне его каждое утро встречала разноцветная кружка Изабель: она жила на столе, потому что Изабель везде оставляла свои кружки, и с ней Леви тоже здоровался. Торопливо пил чай, стараясь не смотреть в ту сторону, где стояла яркая кружка на махровой аккуратной салфеточке, так же торопливо уходил. В холле, уходя или возвращаясь, всегда цеплялся за зонт Фарлана. У Фарлана была ужасная привычка класть вещи так, что Леви всегда на них натыкался, — и раньше убирал на место, а теперь бросал короткое: «Прости», и педантично поправлял как было, чтобы обязательно наткнуться на этот чёртов зонт в следующий раз. Любимый стол в «Координате» был не занят: в такую рань посетителей в зале вообще не было — две официантки шептались о чём-то в уголке, Нанаба сидела на мягком диванчике и спала с открытыми глазами. Ханджи отчаянно зевала, заваривая чай, тихонько бубнила под руку что-то о том, как ему повезло, что по четвергам привозят свежие продукты и ей приходится вставать в несусветную рань из-за доставки. Леви смотрел в окно, слушал вполуха её сонный утренний монолог и думал не о том, что если бы ненавистью можно было убивать, то в мире не осталось бы ни одного живого демона, и не о том, что он понятия не имеет, что делать со свалившимся на него свободным временем в целых три выходных. Из окна было видно ажурные кованые ворота, сонного Моблита — и попрошайку, которого пустили во двор, на привычное место под лестницей. Леви смотрел, как он ковыляет по двору, тяжело опускается на землю, цепляясь за костыль, и думал, что всё это время, пока сам Леви зашивался на работе, парень как-то незаметно худел и хирел. Что, оказывается, Ханджи перестала подкармливать нищих: их развелось столько, что с окрестных улиц на халявные харчи сползалась настоящая толпа, и за каждый кусочек хлеба разгоралась нещадная грызня. И что внутри что-то знакомо ворочалось, остро кололо в омертвевшее после потери близких сердце, заполняло привычную пустоту. Леви забыл, как называется это чувство, и боялся вспомнить. — Что у тебя сейчас есть из горячего и сытного для заказа? — вклинился он в короткую паузу между ленивой жалобой на растущие налоги и пятым по счёту вопросом о самочувствии. Ханджи удивилась — по утрам её дорогой друг мог впихнуть в себя только пару печенек с чаем, — хлопнула большими глазами, которые за толстыми стёклами очков казались ещё больше, и потянулась потрогать у Леви лоб. — Это не мне, — пояснил он, уклоняясь от её ладони, и кивнул в сторону окна. — Это ему. Не переживёт же холода. — Многие не переживут, — вздохнула Ханджи. — Как неудачно Стохес рванул, перед самой зимой. Со вчера каша с мясом вроде бы оставалась, я попрошу подогреть. Может, пригласить его сюда? Пусть посидит в тепле, погреется, всё равно сейчас никого нет. — Обойдётся, — буркнул Леви, отворачиваясь от окна. — Хватит с него халявной жратвы. Нарочитая грубость должна была компенсировать несвойственную заботу, но не справлялась. Пока неожиданно бодрая с утра официантка ходила на кухню с распоряжениями, Леви два раза пожалел, что не удержал в себе этот внезапный, как понос, приступ альтруизма. Одна тарелка горячей каши ничего не изменит. В Трост пришли холода, и нищий бродяга-инвалид либо приспособится выживать, либо умрёт, другого не дано. — Ешь. — Вместе с привычным звоном стакана о гранитные плиты двора глухо стукнуло деревянное блюдо. Леви сжал зубы, выпрямляясь, — колено, потревоженное пешей прогулкой в два квартала, не перестало ныть. Хорошо, что неугомонная Ханджи наотрез отказалась выпускать его на своих двоих и за воротами уже ждал паровой фиакр, стоянка которых была недалеко от клуба. — Здравствуйте. — Голос у попрошайки тоже изменился, стал хриплым и более низким, царапал что-то в груди, с лёгкостью проникая сквозь рёбра. — Спасибо большое, вы мне очень помогаете. Леви швырнул в него монеткой, развернулся и поковылял к воротам. И, пока ехал в удобном, тёплом салоне домой, подумал, что мог бы организовать помощь посущественнее, чем тарелка горячей каши. Городской патруль вёл списки выживших, в архивы поступала отчётность из больниц, моргов и благотворительных фондов, туда же свозили уцелевшие документы из Стохеса: родильные книги и родословные семей, из столицы прислали многостраничную перепись населения. Попрошайка мог бы назвать имена и фамилии, кто-то из его окружения мог выжить и помочь. После Шиганшины Леви таких историй навидался достаточно. За окном обшарпанные дома трущоб сменялись чистыми и ухоженными, он жил в тихом хорошем районе, хоть и близко к окраинам. Леви смотрел в окно и ужасался тому, что только что допустил в мыслях. Использовать служебное положение в чьих-то интересах… И ради кого? Попрошайка ему никто.