Узы

Ноги утопают глубоко в снегу. Каждый шаг неспешный, практически беззвучный. Его не должны услышать. С обветренных губ срывается короткий выдох. Полупрозрачный туман очерчивает контуры лица, разлетается, разрывая неровные края, ускользает по промозглому ветру. Холодно. Пальцы оледенели, онемели, несмотря на тёплые перчатки, застыли на спусковом крючке в ожидании момента. Ружье, сжатое в руках, практически не дрожит; дуло движется плавно, по пятам следуя за парнокопытным, а после замирает так же, как и человек. Он останавливается, не рискуя сделать и одного лишнего движения. Глубокий капюшон прятал облик от колючего мороза, спадал на глаза, мешая обзору; светлый мех, обрамляющий головной убор, опоясывал ворот потрёпанной дублёнки, раздражал кожу, не прикрытую грубой вязью шарфа. Голова ощутимо тяжёлая, жар давит на виски, чувствуется на переносице, однако парень не теряет концентрации, держится бодро, несмотря на недомогание. На секунду он задумывается о том, что стоило бы переждать и отлежаться, но моментально осекается: спустя день промедления может стать только хуже, а есть и так практически нечего, добраться до деревни зимой куда сложнее, чем пристрелить какую-нибудь животинку поблизости, сейчас. Впрочем, особая возможность выбора отсутствовала, и лучше уж поскорее отмучиться, а после забыться на несколько дней под согревающим одеялом. Животное вдали не ведает об охотнике, не ощущает его присутствия, не чует. Ветер движется в совершенно противоположном направлении, уносит человеческий запах прочь. Олень затесался между деревьев. Его песочная шерсть мелькает меж голых стволов, притягивая взгляд карих глаз, что неотрывно следили за парнокопытным. Тихий вдох царапает воспалённое горло, и лёгкая дрожь в руках уходит насовсем. Выстрел уже гремит в ушах, хотя палец так и не сдвинулся с места. Парень медлит, по обыкновению чего-то ждёт. Металлический приклад обжигает щёку. Привычно. Заминка неуловимая. Секунда — не более, но ему кажется, что время упущено, а животное уже оборачивается в иную сторону. Небольшие ушки дёргаются. Охотник видит, как сильное тело напряглось, готовясь к рывку. Оглушающий звон бьёт по перепонкам, губы непроизвольно подёргиваются и кривятся от пульсирующей боли в висках. Вот же срань. Ещё чуть-чуть и облажался бы. Отдача от выстрела вторит дрожью рук, окоченевших ладоней, дёрганных пальцев, сжимающих старое охотничье ружьё в трясущейся хватке. Запах пороха забирается в нос, путается с морозной свежестью и, с ней в сравнении, мерещится излишне навязчивым. Ничего необычного. Ствол опускается к земле, и парень наконец расслабляется: выдыхает горячий воздух, разгоняя скопившийся туман возле лица, устало облокачивается плечом на тёмную древесную твердь, упирается в нее спрятанной под капюшоном головой. Как же хреново. Тело совсем никакое — одна сплошная, набитая в оболочку вата. Он прекрасно понимает, что следовало бы поторопиться в прогретый дом, однако продолжает сверлить взглядом алые кляксы на белоснежном снегу. Олень не мог заметить охотника. Что же его напугало? Животное смотрело в совершенно противоположную от него сторону, среагировало на шум и попыталось сбежать. Конечно же, безуспешно. Если какая-нибудь зверушка и шастала неподалёку, то после такого грохочущего выстрела наверняка уже унесла ноги, но… этот звук. Сперва он его не расслышал. Тихий и далёкий, сейчас доносящийся до его слуха куда отчётливей. Хруст снега. Между шагами слишком длинные паузы, долгие. Это не зверь — человек. Что здесь забыл человек? Деревня в другой стороне, если только не учесть, что неизвестный свернул с протоптанной дороги — она куда ближе. Однако, зачем сходить с тропы и забредать так глубоко в лес? Отрешённый взгляд скользит по умерщвленному телу, пятнистому боку, стекает к мощной шее и рогатой морде. Олень навскидку в метрах двадцати пяти-тридцати поодаль. Лежит меж стволов, не подавая и малейшего признака жизни. Шаги приближаются. Парень в очередной раз вдыхает поглубже. Закидывает ружье на плечо, не перезаряжая. Ждёт, когда заблудший появится в поле зрения. Резкий звук, куда громче прежнего, заставляет отлипнуть от древесной опоры и собраться с мыслями. Наступившая тишина напрягает. Охотник, недолго выжидая, двинулся в сторону прекратившегося шума. Широкая поступь оставляет проваливающиеся следы на снегу и волочит за собою борозды. Стоило поспешить. Дыхание сбилось, но он упорно держал рот закрытым, не рискуя и без того воспалённым горлом. Нет, эта неделя просто отвратительна: заболел, как последний дурак, лекарств нет, еда практически закончилась, ещё и столько времени убито, чтобы выследить чертову дичь. И что теперь? Из-за какого-то дурня, решившего полежать лицом в снегу, придётся бросить пойманного оленя. На глаза попался чёрный пуховик, отчего парень, стремясь поскорее добраться до лишённого чувств человека, ускорился. Огибая очередное, встречающееся на пути дерево, он подбирается достаточно близко, чтобы подметить деталей поболе: кажется, неизвестный примерно идентичного с ним роста, некрупный — такого дотащить на собственной шкуре ещё возможно. Что его действительно обеспокоило, так это разодранный в клочья рукав и высматривающееся испод раненное плечо: окровавленный пух торчал между расползшейся тканью, волнующе намекая на серьезное увечье. Тяжело дыша, охотник наконец добирается до незнакомца и без раздумий переворачивает его на спину, заглядывая в лицо: светлый шарф прикрывает всё, что ниже закрытых глаз, под капюшоном белая шапка, натянутая на брови. Может, в любой другой момент парню и стало бы любопытно, но не в столь неподходящее время и подобной ситуации. Не без затруднений он закидывает неожиданно тяжёлую ношу на спину и пытается не накрениться с ней набок. А так и не скажешь, что тело куда увесистее по ощущениям, чем предполагалось по виду. Ружьё надоедливо бьётся о бедро при каждом новом движении; чужие безвольные руки оплетают шею и грудь, раскачиваясь словно ветви на ветру; пальцы, удерживающие пострадавшего, не чувствуются, тянущая боль отдаётся в пояснице и каждом суставе — всё же недомогание дает о себе знать. Долго он так не протянет. Поудобней перехватив безликого человека и вдохнув поглубже, парень начинает учащаться, думая только о том, как хорошо будет дойти и улечься перед камином, прикрыть уставшие глаза, поднести промёрзшие конечности поближе к танцующим языкам пламени, почувствовать обволакивающее от кончиков пальцев до макушки тепло… Зря. Зря он это представил. Отдохнуть в ближайшие часы у него явно не выйдет: пока доберётся до дома, окажет хотя бы минимальную помощь — со скудными запасами можно только надеяться найти бинты и остатки спирта, потраченные месяца три назад на пострадавшую после рубки дров ногу — когда разберётся с непрошеным гостем, то сразу же отправится обратно, ведь если он поспешит, то, вероятно, хищное зверьё не успеет погрызть так доверчиво и милостиво оставленную тушу. Солнце сядет через пару часов, в лесной чаще скроется еще раньше, так что нужно уложиться до того, как наступит кромешный мрак, в котором даже обыватель рискует затеряться. Найденный на плече дышит тихо, спокойно, размеренно. Его вес придавливает к земле, делает каждый последующий шаг обременительней предыдущего, но это хорошо, это помогает, пока холодный воздух интенсивнее циркулирует через лёгкие, отрезвляя. Парень готов тащить незнакомца на себе столько, сколько потребуется. Оставляя клубы пара позади, облизывая обветренные губы и проклиная дурацкую привычку, он ощущает, как открытые участки кожи неприятно стягивает, царапает и жжёт колючим ветром. И всё, что охотник может противопоставить стылым порывам — это опустить голову пониже, пряча лицо в объёмном капюшоне. Зимняя стихия опасна. Вдали от цивилизации — смертельна. Знание леса вдоль и поперёк обманчиво не расслабляет, напротив — призывает к бдительности, предупреждая о последствиях и рисках любой халатной дурости. Вот только… дарует ли знание спасение, если это знание так и не уберегло человека во много крат мудрее и опытнее? Забавно. Сколь ни размышляй о смерти — никогда не предугадаешь, в какое мгновенье она решит присвоить твою душу, забрать её с собой, себе. Лишь на последнем вдохе, призрачным присутствием оглашает о неминуемой гибели. Стоит ли ждать её прибытия? Думать о ней? Разве это что-то изменит? Быть осторожней, распоряжаться жизнью и моментом, что есть сейчас, в его полной власти — всё, что он может. А то, что будет после — просто будет. — Наконец-то, — меж покрытых инеем стволов показалось небольшое строение. Темный деревянный остов, нетронутый снегом, прикрывала глубокая двойная крыша, удерживаемая тонкими балками и выходящая за пределы небольшим козырьком по всему периметру старого дома. Белоснежная крупа осыпала возвышенные грани, прятала жилище от лишних глаз и любопытных носов, которые, впрочем, никто сюда и не совал. В чаще леса обитали одни только дикие звери, да и те, редко когда подбирались достаточно близко. На многие километры вокруг он — единственный человек, и стоило бы уже с этим смириться. Прошёл почти год, но ничего так и не изменилось, хотя.. лучше так. Он не имеет права привыкать. Он не имеет права смириться, пока не найдёт его. Любую, связанную с ним деталь. Всё что угодно: ничего не значащую безделушку, клочок одежды. Останки в этих лесах — не забота городских в форме — забота необузданной природы. Парень уверен и не надеется — за столь долгий срок их уже давно растащили по норам, не оставляя и следа от некогда живой плоти. Солнце тянулось к горизонту, обрекая на подступающую промёрзлую ночь. До заката оставалось ничтожно мало времени. Охотник подхватывает крепче свою ношу, дёргая и подвигая соскальзывающий ремешок ружья поближе к шее, под прут чужого веса. Воздушный туман вырвался всполохами из приоткрытого рта. Дыхание совсем сбилось, ноги вконец окоченели, отнялись пальцы. Выбираясь из сугроба, он нырнул под крышу, неуклюже отряхнул ботинки, стукнув тупыми носками о невысокую лестницу, и с расползающимся на душе облегчением дёрнул плотно прижатую дверь на себя. Лицо обдало прогретым воздухом. Ненавязчивый запах древесины, пыли и еле уловимой сырости после длительного отсутствия улавливается в разы ярче. Сквозняк студит ноги, вытягивает накопленное домом тепло, унося его за собой, и парень без промедления захлопывает дверь, ограждая себя и незнакомца от ледяных порывов. Места не так уж много, впрочем, как и мебели. Обшарпанный деревянный пол: доски старые, сухие, тонкие прожилки пустотами отделяют их друг от друга — когда-нибудь стоит их обновить, столярные инструменты у него имеются. Семь лет назад он и представить не мог, что подобные мысли появятся в его голове, но ничто не вечно.. так ведь? Внутри довольно светло, несмотря на то, что окна всего два: первое рядом с дверью, второе — на перпендикулярной от входа стене, в кухне с продолговатой, подпирающей стену тумбой и многолетней, причудливой по краям резьбой на ней, с дровяной плитой, опоясанной стальной трубой и уводящей дым — пространстве, отделённом от основной комнаты тонкой перегородкой со сквозным проходом, и примыкающий к ней столик с парочкой расшатанных стульев. Широкая двуспальная кровать с ворохом смятых одеял, напротив — камин и исходящий от него мягкий желтоватый свет, видимый даже при свете дня. В неширокой нише под очагом просыхающие сырые дрова, недавно принесённые из запасов за домом. Неподалёку умостились два шкафа: один, что покомпактней, задвинут в угол, другой, достающий почти до потолка, прятался в тени поодаль. Нет фотографий, нет украшений и вещиц, нет глупых фигурок с сакральным смыслом. Аскетичная пустота, развеиваемая лишь шорохом сыздавна висящих, выцветших и истертых ходом времени бумажных амулетов, не несущих в себе ни веры, ни избавления. Позволяя себе расслабиться и почувствовать долгожданное тепло, излучающееся от тлеющих дров, парень на секунду смыкает глаза — веки неприятно смежаются по пересохшей слизистой — он игнорирует это. С собственными ботинками разберётся позже, сейчас стоит заняться делами более насущными — состояние человека на спине беспокоит куда сильнее онемевших пальцев, запертых в обуви. Доски под ногами поскрипывают в такт шагам внутрь дома, колени упираются в кровать. Аккуратно он снимает с себя незнакомца и укладывает на постель, одновременно пытаясь выровнять ком под чужой спиной. Ружьё, удерживаемое ремешком, практически слетает с плеча, но, вовремя перехваченное, кладётся на пол. Ноги неизвестного свисают с края, упираются грубой подошвой в настил, образуя под собой влажные пятна. Сойдёт. Тихий вздох слетает с губ, когда парень тянет онемевшими плечами вверх, выпрямляясь и разминая одеревеневшие мышцы. Он хватается за мешающий обзору капюшон, одним рваным движением стаскивая его с лохматой головы. Юноша, на вид лет двадцати, взволнованно оглядывает разорванный чёрный пуховик, большие светло-карие глаза цепляются за скрытое одеждой лицо, заледеневший от чужого дыхания шарф. Нежно-розовые пряди, выпавшие из низкого хвоста, опустились на зеницы, только он склонился над неизвестным и протянул к нему ладони, укутанные в тёплые перчатки. Кто он вообще такой? Что делал один, посреди глухого леса? Почему ранен? Молния с шумом скользнула вниз, открывая взору спрятанный под пуховиком тёплый свитер крупной вязки. Осторожно приподнимая бесчувственное тело, парень становится на колени, облокачивая незнакомца на себя, придерживает поникшую голову, взгромождая ее на собственное плечо. Разматывает шарф, снимает шапку, не удовлетворяя порыв рассмотреть безликого. Позже. Аккуратно стягивает дутую куртку вниз, стаскивает её сначала с одной руки, потом с другой. Свитер ждет та же участь, и вскоре он летит к остальной куче на полу. Осталась одна чёрная футболка, но и с ней легко разглядеть четыре рваные полосы, рассекающие руку чуть выше локтя. Выглядит не так уж плохо, раны неглубокие, на морозе кровотечение остановилось. Зря волновался. Ладно, без разницы, перевязка этому человеку всё равно необходима, не хватало ещё воспалений. Придерживая раненного за шею, парень перемещает его обратно на спину. И замирает. Нет, ему срочно нужно поспать, уже при свете дня мерещится всякое. Жар от простуды явно не идёт голове на пользу. Светлые глаза немигающе уставились на бессознательного, со скепсисом разглядывая узнаваемые черты лица. Нос, губы, форма челюсти, даже волосы, разве что причёска другая. Кто он, черт возьми, такой и почему выглядит как его сраное отражение? Не, не, он просто переутомился. Да, так и есть. К тому же, когда он последний раз свою рожу-то видел? Зеркало ещё полгода назад разбил, вот и путается. Саднящее горло окольцевало лёгкой судорогой, от неожиданности или от ледяного воздуха, которого наглотался по дороге — он не знал и, возможно, подумает об этом завтра. На свежую голову. Юноша в последний раз оглядывает парня под собой: его умиротворённое лицо, от которого по позвоночнику пробегает холодок, разодранную руку. И выдёргивает ладонь из-под чужой шеи, наконец, отстраняясь. От накопившейся усталости колени подкашиваются, и он опускается на скрипучие доски, облокачиваясь спиной о кровать, впритык к свисающим с края ногам. Висок едва не соприкасается с чужой голенью — совсем чуть-чуть, и он бы нашел голове опору, но двигаться в сторону даже на миллиметр нет ни сил, ни желания. Взор падает на плотные перчатки, и, не без удовольствия, юноша стягивает их с онемевших пальцев, один за другим, затем стремительно принимаясь растирать фаланги, разгоняя кровоток. Левую щёку пригревает жар от камина, он ласкает замёрзшую кожу и тяжёлые веки опускаются все ниже и ниже сами собой, скрадывая свет. Дальше на автопилоте: тугие пуговицы на дублёнке, колючий шарф, обмотанный вокруг шеи, зашнурованные намертво ботинки, что никак не хотели поддаваться подрагивающим пальцам. Одежда ворохом приземляется на пол возле камина — пускай прогреется, пока он со всем разберётся. Желание провалиться в сон граничило с чувством ответственности, которое настойчиво навязывали ему в детстве, и с вымученным стоном он вскидывает руки, накрывая лицо ладонями. Все ещё холодные пальцы остужали голову и пожар под веками, придавая парню бодрости, не давая забыться. Отлипая от кровати и широко раскрывая глаза, юноша поворачивается к ногам, задевшим плечо, и спускается взглядом к ботинкам незнакомца. Ну и кто в таких по лесу ходит? Слишком короткие, стылые даже на вид, да и.. пальцы приподнимают край свободных штанов, обнажая носки. Ладно, либо он слабоумный, либо и не собирался вовсе гулять по лесу. Молния на обуви заледенела и шла туго, но с приложенным упорством поддалась: что первая, что вторая. Ткань в районе пальцев покрылась инеем, и парень надеялся, что не увидит почерневшей кожи под… Обошлось. Сколько часов этот человек бродил между деревьев, в сугробах по колено? Что же, он всегда успеет об этом спросить. Похлопав по чужой коленке, он через усилие поднялся на ноги и, не оглядываясь, направился к одному из шкафов. Внутри несколько глубоких полок — большинство забито тряпками разномастной величины, одеждой, постельным бельём, дополнительным одеялом. На самой верхней уместились и керосиновая лампа, и несколько стянутых обрывком ткани свечей, и стопка спичек, на случай, если с огнивом что-то случится, и объёмный ящичек с проржавевшими застёжками, вытащенный юношей. Увесистый, резной чемоданчик с шумом ставится на пол, рядом приземляется пара тёплых носков. Нитки, иголки, несколько заплаток, потрёпанный кошелёк, рассыпанная на дне мелочь, тонкий размокший путеводитель с поплывшей надписью «Токио», нелепые очки с толстыми стёклами в прозрачном исцарапанном футляре. Бинты нашлись в углу, придавленные сверху пожелтевшей книжкой — он хорошо помнил её содержание, как узловатые пальцы перелистывали страницы, загибали уголки, как написанные слова оживали речью, тихой, но отчётливой… Не меняясь в лице, он выуживает небольшой моток и, не возвращая портфель на место, подхватывает носки. Несколько слоёв одежды сковывают движения, однако снимать их не заманчиво — согреться так куда проще. Парень скидывает на кровать всё, что подобрал и шаркающими шагами плетётся на кухню. Остальное парень находит в полках с посудой, остатками риса и прочим надобным барахлом: две стеклянные бутыли — одна наполнена до краёв, другая практически пуста — с прокипячённой водой и жалкими остатками спирта. С обработкой раны от заразы юноша управился минут за десять, хотя думал, что незнакомец от жжения наконец очнётся. Тот даже не поморщился, не то, что в сознание пришел. Оставалось только надеяться, что в скором времени это изменится. И всё-таки… В очередной раз рассматривая парня, он никак не мог взять в толк, как что-то подобное в его жизни могло произойти, и какова вообще вероятность найти своего двойника там, где и люди-то не обитают, притом напороться во время охоты… Проклятье, охота. Закатывать глаза и раздраженно вздыхать не имело смысла, но кто он такой, чтобы противиться этому порыву? Ореховые глаза устремили взор к окну, молниеносно подмечая близость солнца к линии горизонта. Если не поторопиться, оленя он уже не увидит. Да, отвратительный день. Вновь прикипая взглядом к незнакомцу, какое-то время выжидая и не подмечая ничего, вызывающего беспокойства, юноша подходит ближе. Штаны всё ещё ледяные наощупь, и он, не задумываясь, стягивает их с чужих ног и бросает поближе к постепенно угасающему огню; натягивает на ступни пару тёплых носок и неуклюже затаскивает парня на кровать полностью — поперёк, конечно, но какая разница — ноги больше не свисают и хорошо. Выдернуть из-под бесчувственного тела смятые одеяла не так просто, особенно, когда горячка отдается головной болью и тянет все конечности к мягкой постели. Помучившись и пересилив себя, он накрывает двойника одеялом по самый нос и с чистой совестью плетётся к оставленной возле огня верхней одежде. Главное, не уснуть по пути под каким-нибудь деревцем…

***

Ноги утопают в снегу по колено. Тяжёлые, они неуклюже переступали с места на место. Дрожь в мышцах множилась с каждым шагом и двигаться вперёд казалось невыполнимой задачей. Он бродит между голых стволов, кружит вокруг, безуспешно пытаясь разыскать нужное место, словно привязанный за лапу ворон, лишенный полета и возможности с высоты углядеть верную тропу. Лес пугающе тих, безмолвен. Слышен лишь похрустывающий скрип снега под ботинками и стук ружья о спину. Рыжие полосы блестят на снегу, глушат белоснежное мерцание, тянутся разводами меж мрачных крючковатых теней. Солнце спешит, спускается всё ниже и ниже, тянется к краю этого мира. Времени больше нет и следует повернуть назад, немедленно, без лишних раздумий и сожалений о напрасно убитом и оставленном животном. Сейчас. Потом будет слишком поздно. Может, завтра он попытается снова, чтобы просто убедиться. Ему же не привиделось? Нет, пустые гильзы лежат в кармане. Но что это даёт? Выстрел ничего не означает. Перед глазами алый снег, песочная светлая шерсть, ветвистые рога, простреленная шея. Как же так… В голове шумит. Пред глазами мутная пелена. Длинные тени накрывают его с головой, отрывают от уходящего дня, и он теряется. Холод наступающей ночи забирается под одежду, обжигает открытую кожу. Заблудиться при свете солнца невозможно, и ноги несут его точно к дому, не виляя, тащат через глубокие сугробы вперёд. От внутреннего жара тело ослабло, обмякло. Тяжелое — оно не поддавалось внятному контролю. Он уже близко, совсем рядом. Последние шаткие шаги и ботинки упираются в деревянную лестницу. Наконец. Дверь за ним захлопывается с неприличным грохотом, до которого никому нет дела. Чернильные тени затянули потолок, ползли по стенам, стекаясь к полу, и лишь слабый свет угасающего огня разгонял их по углам. Иней, налипший на мех, осколками слетает с капюшона, оставляя разбитые капли и брызги за собой одновременно с тем, как парень тянет ткань, срывая её с головы. Саднящие губы плотно сжаты, светлые брови хмурятся, сходясь на переносице, и парень заваливается плечом на стену, со стуком прижимая к ней пульсирующий висок. Дышит тяжело, надрывно, злясь на собственный организм. Кожа под грубой тканью словно покрыта ожогами, горит изнутри, и он нетерпеливо стягивает удавку с шеи, сбрасывая ее вниз. Шумный выдох через нос, и веки опускаются на карие глаза, расслабляя напряжённые лицевые мышцы. Складка меж бровей разглаживается, исчезает хмурость, возвращая лицу мягкое выражение. Ружьё аккуратно отставляется около его ног. Рядом валится дублёнка и тёплая кофта, под ней — одна только тонкая футболка, влажные перчатки. Расшнуровать ботинки сейчас — не по силам — юноша изо всех сил тянет ногу на себя, второй наступая на пятку. Носки остаются внутри, чего он так и не замечает. Ноги ватные, ощупывают голыми ступнями незначительные щели между досками, еле двигаясь, ведут парня к очагу. Присаживаясь на корточки, он практически валится назад, но удерживается. Сдвигается к дровам в нише, закидывая несколько штук в огонь. Языки пламени сходятся волнами, трепещут рыжими хвостами, притягивают к себе тлеющее и разгорающееся вновь внимание. Словно под гипнозом, он наблюдает, как жадно огонь захватывает светлую древесину, пожирает, оставляя обугленные края. Тихий причмокивающий треск закрадывается в уши. Сидя так близко, юноша чувствовал, как жар пламени обволакивающе согревал. Голова опускается между разведённых колен, низко-низко, так, что кончики растрёпанных волос касаются пола. Он прикрывает глаза, ощущая тепло на затылке. Нельзя так засыпать. Резинка, стягивающая нежного оттенка прядки, оказывается на пальцах, смещается браслетом на запястье, и не столь длинные волосы рассыпаются, лишь мимолётно задевая опущенные плечи. Терпеть их не мог, но ничего с этим не делал. Так глупо… На секунду, одно жалкое мгновенье, вспомнил теплые пальцы, перебирающие, поглаживающие пряди на висках, мозолистые, сухие… режущий звук холодного металла… Жизнь — океан, полный печалей, утрат и разочарований. Солёные воды с бескрайними просторами — в них нет ни лодок, ни островов. Ты ныряешь, гребёшь ко дну, отращивая жабры, адаптируешься, пытаясь найти никому неизвестное счастье. Мир жесток — в нём нет милосердия — только смердящая жалость, бесполезная, никому не нужная, омерзительно кислая на вкус. Жалость к себе тошнотворней во сто крат… В коленях дрожь, но он с усилием поднимается, пытаясь удержать шаткое равновесие. Незнакомый, неизвестный, безликий — с его ликом — человек не волнует, и юноша валится рядом, погружаясь лицом в постель, так и не вытаскивая одеяла из-под себя. С чего ему тревожиться — кровать его, рядом сопит кто-то одного с ним пола, да и на психа он вроде не смахивает, придушить во сне не должен. Сознание спешно ускользало, как песок сквозь пальцы, и на грани яви и сна парень улавливает спокойное дыхание под ухом… как же давно это было… так странно чувствовать чьё-то присутствие спустя столько времени…