Узы

Сознание — мутные воды бездонного болота. Потерянное, разбитое, оно покрывается рябью перед взором, плывёт искажёнными картинками с тонущим смыслом. На периферии — осязаемая дрожь, пронизывающая беспомощное тело, лёгкой тряской исходящая извне, заставляющая притереться пульсирующим виском о костлявое плечо. Пелена сходит медленно. Он давно знает, где находится. Увы, облегчения от понимания не возникает. Напротив — расползающимися и извивающимися в желудке червями, волнение облекается в плоть, подёргивая похолодевшие кончики пальцев. За дребезжащим заляпанным окном проносятся очертания изогнутых стволов, изломанных веток. Поглощённые густым туманом, они оборотились крючковатыми фигурами, обманчиво живые, пошатывались из стороны в сторону. Старый, прогнивший автобус нёсся по пустынной дороге. Гнал на огромной скорости по рассыпчатому гравию, камешки с глухим стуком отлетали от проржавевшего металлического корпуса. Кругом непроглядное белое марево, впереди — путь в никуда, позади — неизвестное, тревожное предчувствие опасности. Попытки сдвинуться с места безуспешны. Он — безвольная кукла с запертой в пластиковой оболочке душой. Заурядный наблюдатель со склеенным ртом и негнущимися пальцами. Голова, намертво прикрученная, никак не хотела поворачиваться и откликаться на отчаянные сигналы мозга. В нагнетающем, ползущем под кожей страхе, он с опаской скосил глаза в сторону. Полностью парализованный ужасом, парень холодел с каждым скачущим сдвигом расширенных зрачков. Кромка век скребла по раздражённой слизистой. Он отчётливо чувствовал зуд, нарастающий где-то за глазными яблоками, мелкими личинками копошащийся меж пронизывающих череп нервов. Воздух со спешкой рвался наружу, так до конца и не проходя через лёгкие, зажатые в тугой корсет и не справляющиеся с нагрузкой. Омерзительно. Запах зловоний, сладковатый, доводящий до тошноты, застрял поперёк горла, стянул гортань в предупреждающем спазме. Он видит.. видит его чёрные колючие волосы, слипшиеся между собой. Серую безжизненную кожу, обтягивающую кости черепа. Исхудавшее лицо, покрытое трупными пятнами и изуродованное гниющими ранами. Видит их.. заплывшие кровью белки, прожилки капилляров, потухшие синие радужки. Глаза цвета бушующего океана обрушились взором на его собственные, и не было в них и капли жизни. Мёртвые, они представлялись лишь чернеющей бездной, беспросветной и глухой пропастью… Вырываясь из вязкого кошмара, парень распахивает веки и давится вдохом. Он чувствует, как противные липкие мурашки бегут по спине, спускаются к копчику и… Теряется. Чужое лицо так близко. Сердце бьётся загнанной птицей в груди, пульсирует в горле и зажатых под животом запястьях. Мандраж накрывает его не спеша, но приоткрытые губы уже покалывает в лёгком онемении. Тёмные, бездонные глаза прошивали немигающим взглядом насквозь. Изучающие, пристальные, они прибивали к месту, не оставляя и шанса на побег. Затаившись, юноша не смел от них оторваться. Как заворожённый, утопал в алых водах, ощущая трепет, сравнимый со свободным падением, скручивающим от страха внутренности в тугой узел. Горячее дыхание касалось кожи, оставляя на ней фантомные ожоги, и он всё не мог понять, когда именно пересёк грань между сном и реальностью.. или же.. всё это.. что? Слишком близко, незнакомо, чужеродно. Желание сбежать стучало набатом в голове, звенело в ушах проникновенным шёпотом, но его всё не отпускало. Наваждение, что овладело им — держало крепко, притягивало растерянный взгляд к карминовым радужкам. Всё отошло на задний план: жар, что так и не отступил, саднящее горло, муть, оставшаяся после сна, мигрень, долбящая по вискам. Прошлое вновь постучало в двери, без предупреждений, знаков и намёков. Впрочем, рано или поздно это должно было случиться.. вот только.. червонные глаза не имели с его воспоминаниями ничего общего.. неужели, это всё же реальность? Подумалось, что умом он так или иначе тронулся, но не в эту самую минуту, нет. Ещё давно, когда только начал осознавать масштаб разрушений, что нёс за собой… А сейчас.. сейчас притихшее безумие просто дало о себе знать. Где-то там, совсем далеко, шелестел глумливый смех, раздражающий и до тошноты знакомый. Слышал ли он его хоть раз по-настоящему? Разве когда-то нечто подобное вырывалось из него наружу, вслух? Так, чтобы горло раздирало до хрипа, громко и пугающе отчаянно… Это случалось? Это важно? Он сошёл с ума, потерял рассудок? Галлюцинация или реальность, сон или воспаленное воображение… Безразлично. Размышлять об этом не имело смысла. Так ведь? Конечно, ведь не осталось никого, кто мог бы обеспокоиться его состоянием. Ему не о чём тревожиться, но тогда отчего на душе так неспокойно? Эти глаза… В один краткий миг время вновь возобновило свой ход. Приглушённый голос, ниже его собственного, с едва уловимым хрипом, подействовал отрезвляющей пощёчиной, выбивающей из колеи: — Не насмотрелся ещё? — тон насмешливый и в тоже время твёрдый, не терпящий пререканий. Сейчас его волновала не излишняя фамильярность. — …ы… — голос сиплый, пропадает, проглатывая букву, скрипит, царапая горло, — вы… — лежать рядом с кем-то, лицом к лицу, на расстоянии нескольких сантиметров и практически соприкасаться носами — неприятно. — …кто? — отстраниться ведь так просто… почему же тело не двигается? — Нет. Это ты кто? Руки под животом давно отнялись и потеряли чувствительность — вытяни, распрями их и кровоток восстановится, принося следом, стягивающую мышцы, судорогу, что после вонзится острыми иглами под кожу. Может, поэтому он продолжал ощущать на себе чужое дыхание? Спокойное, размеренное, в сравнении с его прерывистым. Молчание затягивается. Сжимается тугой пружиной, готовой выскочить в любую секунду, и кареглазый позволяет себе задуматься на секунду, отвлечься от цепкого взгляда. То и дело на периферии проскакивают оборванные клочки ушедшего сна. Дрожь все ещё блуждает по телу. Кожу морозит от повышающейся температуры. Где-то в районе затылка отдаётся тупой болью, стекающей в челюсть, к зубам. Парень упрямо игнорирует и жар, и мигрень, изо всех сил напрягая память. Светлые брови хмурятся. Оставляя думы, он чуть отстраняет голову, разглядывая лицо напротив. Вчерашние события… Как он мог забыть. Этот человек. Он нашёл его и принёс сюда, в этот дом. Незнакомца, похожего на него как две капли воды. — Я нашёл вас вчера. Когда охотился… — карминовые глаза отвлекают, сбивают с мысли, как и холодное выражение, застывшее неподвижной маской на лице. — Вы… — Охотился? — теперь и незнакомец откатывается назад: облокачивает голову на согнутую руку, щурится, перестукивая пальцами по макушке. Голос ровный, глубокий, гонит мурашки по спине, заставляя расслабленные мышцы заныть от внезапного напряжения. — Что вы там делали? — юноше это не даёт покоя, тревожит мысли. Слишком подозрительно, странно и до отвращения непонятно. Неведение может дорого обойтись. Вот только кому из них? — Где там? — раздражение проскальзывает на самой поверхности, выползает наружу. — С вами был кто-то ещё? — чужие губы кривятся, опускаются уголками вниз. Пальцы рвано дёргаются, замирают. Сжимают короткие пряди между собой. Кареглазый же спокоен. Внешне он — ровная гладь, внутри — кубло чёрных угрей. — Это допрос? Какого хера ты отвечаешь вопросом на вопрос? — радужки переливаются кровавыми разводами, глаза сверлят его с высоты, придавливая к кровати еще плотнее. Ореховые, напротив, отдают неприкрытой усталостью. В них нет и грамма агрессии, только очевидная осторожность, лишённая страха. Выдох выходит тяжёлым, громким. Он рушит тишину, что хуже оглушающего гула. — Вчера я нашёл вас посреди леса. Вы помните, как в нём оказались? — и ничего. На его вопросы никто отвечать не собирался. Впрочем, этого парня можно понять. Проснуться чёрт пойми где, рядом с человеком, отличающимся от тебя одной только причёской и цветом глаз… — Можете не смотреть на меня так, я и сам не в восторге. — Да? — ядовитая усмешка прячет за собой все предыдущие эмоции, фальшивое удивление наползает на лицо. — Почему-то мой дискомфорт не мешал тебе таращиться до этого. Возмущение поначалу еле ощутимое, накатывает волнами осознания. Он и сам ничего не понимает, а этот человек ещё и усложняет всё? Выражение его лица не дрогнуло. Как и осипший голос, царапающий воспалённое горло: — Я не таращился. А вот что делали ВЫ, пока я спал? Не поделитесь? Незнакомец и бровью не повёл. Неловкость или смущение, вина за излишнюю резкость и фамильярное обращение — ничто из этого нельзя было прочитать на лике наглеющего с каждой секундой парня. Высокомерие. Вот, что отражалось на физиономии его двойника. — Почему на вы? — осуждение в интонации слишком очевидное. Пренебрежение парня напротив — не меньше, но всё же что-то не давало ответить той же монетой и переступить через элементарную вежливость, уподобляясь преднамеренной грубости нового знакомого: — А почему на ты? Я вас первый раз в жизни вижу, с чего мне… — неопределённо отмахиваясь от своих же слов, юноша вздыхает, наконец переваливаясь на спину и освобождая онемевшие руки от тяжести собственного веса. Футболка в районе живота смялась, разошлась острыми складками — и для каких зрителей спрашивается ему гладить в этой глуши? — Как вас вообще зовут? — пальцы подчиняются его воле, и первое лёгкое движение отдаётся судорогой в предплечьях. — Сукуна. Он решает не уточнять в ответ, фамилия это или имя. Без разницы. — Юджи, — руки постепенно оживают, и резинка на запястье тугим обручем врезается в кожу, напоминая о своём существовании. — Так вы что-нибудь помните, Сукуна-сан? — А ты всё продолжаешь, — расслабленная поза и лениво откинутая на руку голова совсем не сочетались с цепким взглядом, что ни на секунду не отрывался от парня. Безразличие на чужом лице граничило с эфемерной заинтересованностью, угадывающейся по легкому отблеску на дне черных зрачков, поджатым пальцам, зарывающимся в коротких волосах их обладателя. Человек перед ним — загадка, ответа на которую он не имел. — Не помню, — собеседник хмурится, поджимает губы и прикрывает червонные глаза, пытаясь воскресить прошедшее. — Нихера не помню, — Сукуна ровно валится на спину, упираясь немигающим взором в потолок. Он озадачен не меньше него, по крайней мере, по первому впечатлению. Что в действительности кроется за непроницаемой маской — неизвестно. Деревянный потолок оплетен паутиной, свисающей тонкими нитями по углам. Очертания свода размыты яркими лучами, мелкая пыль кружится в пересвете утреннего солнца. Лёгкие неохотно наполняются спёртым воздухом и стоило бы распахнуть дверь, проветрить, но в доме и без того прохладно. Камин потух, и прогоревшие дрова превратились в тлеющие угли, отнимая тепло. Помятая постель поскрипывает, когда Сукуна порывисто садится, оглядываясь по сторонам. Зацепившись за что-то взором, он выпутывается из одеяла, небрежно откидывая его на лежащего рядом и уставившегося в потолок парня. Карие глаза заторможено перемещаются на чужую спину, обтянутую чёрной футболкой. Стоя без штанов посреди дома, непрошеный гость склоняется к полу, подбирая подранный пуховик и роясь в его карманах: сначала в одном, потом в другом, в конечном счете переключаясь с четырёх внешних на внутренний, из которого выуживает тонкую пластину телефона. Юджи заинтересованно приподнимается на локтях, до сих пор ощущая лёгкое покалывание на кончиках пальцев, и внимательно наблюдает за манипуляциями с устройством, завершенными в безуспешной попытке его включить. Может, он немного расстраивается, самую малость, ведь так давно не видел благ цивилизации. Хотя, включи Сукуна этот мобильник, миссия совершить звонок была бы также провалена. Связи тут нет. — Токио далеко отсюда? — Мы на Хоккайдо, почти на самой границе, — хочется отвернуться и закрыть веки, отгородиться от огорошенного взгляда, вызывающего необъяснимую неловкость. Он не виновен в том, что красноглазый оказался здесь. Не он привёл этого парня в лес, но… В то же время он опасался, что даже живя вдали от всевозможных человеческих контактов, умудрился доставить проблем. Ненамеренно. Впрочем, ничего не меняется: прячься — не прячься, хоть сиди в одиночестве и видь людей раз в три месяца на час, хоть нет — всё останется прежним. И он уверен — то, что случилось с ними, с Сукуной, всё это… — До ближайшей деревни сутки пути, одного я вас отпустить не могу, — сесть оказывается куда сложнее предполагаемого, а встать на ноги ещё труднее. — Сам я пока не в состоянии провести до места, — между лопаток припекает и, даже не оборачиваясь, Юджи знает − за ним следят. — Побудете на время у меня… — он бросает взгляд из-за плеча, моментально напарываясь на карминовые радужки. — Хорошо? Сукуна сидит на корточках, продолжая сжимать телефон в ладонях. Молчит. Что-то обдумывая, оглядывает юношу с ног до головы совершенно непроницаемым взором и, возвращаясь к лицу, цыкает языком, опуская голову меж колен. — Ладно, — сгорбленная спина, коротко стриженый затылок нежного оттенка, длинные пальцы, что почти соприкасаются с полом — вся его фигура неподвижна. Секунда сменяет другую, молчание затягивается, и Юджи отстранённо отсчитывает минуту, прежде чем подцепить длинные волосы, захватывая их резинкой на запястье. Несколько непослушных прядок выпадают из низкого хвоста, щекочут нос, и незамысловатым движением парень убирает их за ухо. Несмотря на надетые еще вчера две пары штанов, в футболке всё же прохладно. Он зябко передёргивает плечами, ищет брошенный ком с вещами и находит его практически возле порога: ботинки завалились на бок, тёплые носки торчат наружу, рядом пристроилась дублёнка и вывернутая наизнанку кофта, шарф закинут в угол, и только ружьё аккуратно лежит чуть поодаль. Нужно идти. Стоит попытаться отыскать вчерашнее место — доказать самому себе, что мозги всё ещё на месте, и он может доверять собственным глазам. Его знобило, взгляд в сторону отдавался давлением в висках, горло саднило, в носу раздражающе свербело, но после сна стало куда лучше. Парень разминает шею, тянется руками вверх, с удовольствием ощущая растяжение мышц, задерживается на какое-то время в таком положении и поворачивается к Сукуне, так и не сдвинувшемуся с места. Так глубоко задумался. — Я отойду ненадолго, — чужая голова молниеносно поднимается. Юджи ведёт затёкшими плечами, отвечая на молчаливые переглядки приподнятыми бровями и, не услышав ни звука, разворачивается, голыми ступнями шоркая по щербистому полу: — Если приспичит, — ладони подхватывают кофту, — туалет в той стороне, — натягивая горловину на голову, он указывает на север, в сторону кухонного окна, — метров тридцать отсюда. Рядом есть фурако, но я не знаю, нужно ли оно вам. Колонка и ведро за домом, дрова там же. Можно проще − подогрейте воду в тазу, он в том шкафу, — голова кивает в направлении упомянутого предмета мебели. — Берите всё, что нужно и одежду потеплее. В том, что есть у вас − замёрзнете минут за двадцать. А… — под наблюдением юноша бодро пересекает помещение, дёргает дверцу на себя, доставая с полки чемоданчик и, подступая к кровати, кладёт его на смятое одеяло. — Внутри нитки, иголки, заплатки, вроде, тоже были — разберётесь. Хм, что ещё… — пальцы скользят к затылку, зарываясь в волосах, ореховые глаза устремляются к потолку. Свет пробивается яркими лучами в окно, очерчивает профиль, стекает золотистой полосой по носу, губам и, когда он поворачивается к новому знакомому, она смещается на уши и торчащие из-за них пряди. Нежно-розовый, с рыжими переливами, напоминающий персик оттенок привлекает внимание, и Сукуна цепляется за это, задерживаясь взором на узнаваемых чертах лица, дёргает бровями, спрашивая без слов. — Ваша рука, — красноглазый не понимает, о чем речь, склоняет голову набок, пару секунд спустя вспоминая, что имелось ввиду. Смотрит на бинты, крутит плечом: — Сойдёт. Юджи делает шаг. Второй, третий. Чувствует затылком взгляд, но не оборачивается. Игнорирует нервозность в груди, сохраняя внешнюю невозмутимость. Игра странная, бесполезная в своей бессмысленности, она держит напряжение, что удушающим дымом скопилось в комнате. Стоило бы развеять смог, взмахнув руками. Прекратить это, расставив все точки над и. Стоило бы, вот только ощущение, что овладело им с самого начала — не отпускало. Нечто внутри кричало: молчи. Это не страх. Нет. Совсем другое, оно было с ним раньше, шло под руку, подгадывая поступательные движения. — Может, всё-таки расскажешь, как добраться до деревни? Мало ли, что может случиться. Юноша не оборачивается, роясь в шкафу в поисках сумки из грубой ткани, внутри которой заранее припасены крепкая верёвка и запасное огниво. Нож в кожаном чехле находится возле снастей для рыбалки: резная рукоятка выглядывает наружу, поблёскивает на свету, привлекая внимание. Патроны на самом верхнем ящике — всегда на своём месте. Сукуна сидит на полу, ожидая услышать ответ, в то время как Юджи спокойно расхаживает из стороны в сторону, неторопливо собираясь. Натягивает ботинки, попутно вынимая из них носки; завязывает шарф; застёгивает пуговицы свободной дублёнки; надевает перчатки, натаскивая их на пальцы; перекидывает сумку и ружьё через плечо. Рука обхватывает ручку, толкает дверь, и парень оборачивается, напарываясь на сталь и лед в кровавых омутах. — Я вернусь через полтора часа, — он набрасывает капюшон на голову, огораживая лицо. Солнечные блики исчезают в потемневших карих радужках. Лицо расслаблено. На нем не читается ни раздражения, ни презрения, ни отвращения, ни дружелюбия. — Не скучайте. Дверь громоздко хлопает, и Юджи, не выжидая, переступает через лестницу, направляясь за дом. Солнце отражается от снежной глади, слепит белизной и заставляет щуриться от рези в глазах. Он натягивает капюшон пониже, смотрит под ноги, концентрируясь на ботинках. Каждый шаг сопровождает тихий скрип и шелест от трения одежды. Ружьё легко покачивается, изредка перестукивая дулом по бедру и сумке, висящей на уровне поясницы. Длинная тень растекается синей кляксой, пряча склад с дровами и, укрытый под навесом, небольшой верстак с вставками для столярных инструментов. Парень уверенно обходит продолговатый стол, покрытый тонким слоем инея и пыли, приближаясь к каморке с низкой дверцей. Проржавевшие петли противно скрипят, но поддаются легко, без заминки. Всё здесь на последнем издыхании и, по-хорошему, уже давно следовало бы заменить половину содержимого старого дома. Но прошёл уже не один год, а ничего так и не изменилось. Внутри склада темно: редкие лучики пробиваются через щели в досках, являясь единственным источником освещения в пыльном сарайчике. Приходится приглядываться, лишь бы заметить стоящий в углу топор. Крупно рубленные деревяшки уложены ровным рядом, уходящим под потолок: чтобы просунуть подобное в камин — придётся помахать колуном, прислонившемся к стене возле двери. Ему же нужен тот, что в углу — он поменьше, острее, без проблем поместится в сумку и сослужит хорошую службу, если всё же удастся отыскать тушу оленя. Даже если там что-то и осталось, в мёрзлом состоянии он её не утащит, а вот отрубить кусок — вполне себе вариант — отсечь ноги по бедро и можно сыто жить. Тяжелый вздох разлетается полупрозрачным туманом по сторонам и остаётся где-то позади. Юноша аккуратно пролез внутрь. Он стучит жёсткой подошвой по пыльному полу. Запах древесины заполняет собою всё пространство, оседает на языке привкусом опилок вперемешку с песком, и Юджи расслабленно пропускает его через себя, забывая на мгновение о человеке в доме, о том, что морозит и ломит всё тело, о кошмаре. Топор быстро кладётся в сумку, торчит рукояткой из узкой прорези, и парень отодвигает её чуть в сторону, так, чтобы ружьё не соприкасалось с деревяшкой. Прислушавшись к себе, он вновь обдумывает, в какую сторону следует направиться. Решает двинуться к озеру в трёхстах метрах от дома. По крайней мере, вчера он ориентировался на водоём: обманчиво мелкий и в меру заполненный подводными обитателями. Озеро, как источник пресной воды, не годилось, ведь лесные жители никогда не чурались гадить там же, где и пьют. Впрочем, приметил юноша его вовсе не по этой причине: в летний период окунуться в прохладу, а заодно и помыться — значительный плюс для жизни вне цивилизации, где явные удобства и возможность налить ванну по щелчку пальцев отсутствуют. Вроде, озеро как озеро. Однако была в нём одна особенность: ни трава, ни цветы — ничего вокруг него не росло. Кроме старого дерева на самом берегу. Чёрный гнутый ствол не обхватить и двум парам рук. Крючковатые ветви торчат пиками. Мёртвое, оно никогда не зацветало. Почки, листва не пробивались на свет. Давно иссохшее и безжизненное. Не дерево — могильная плита, пустая оболочка. Как ни странно, оно совсем не отпугивало — напротив — Юджи отчего-то вечно тянуло к нему, к этому месту. Порою погружаясь в думы, парень мог обнаружить себя на берегу у мутной водной глади, и остаться так, там до самых сумерек. В последний год приступы стали происходить всё чаще и чаще. Отстранённый от реальности, запертый в бесконечных, ни к чему не ведущих, раздумьях, он брёл, словно на привязи, через лесную чащу. Вот и сейчас, забывшись, юноша не замечает, как отошёл от дома на добрые сто метров. Шёл бы так и дальше, но взгляд зацепился за один из многочисленных древесных стволов. Грубая кора разодрана, с высоты двух метров и до самой земли, покрыта глубокими бороздами от когтей, следами, которых здесь никогда не было. Ни одно животное к дому не сунется — будь то медведь или лиса, они боятся подходить ближе. Звери сторонятся этой крохотной, занятой человеком, территории. Так было всегда. До сегодняшнего дня. Ошарашено осматривая масштаб разрушения, он подходит ближе, ступая в тень. Выдыхает, выпуская тепло из лёгких и тянется пальцами к стволу, так и не соприкасаясь с ним. Поэтому Юджи и не рассказал, как добраться до деревни. Если Сукуна сдуру решит отправиться один, то не факт, что его не раздерёт какой-нибудь встречный зверь. Что ещё вероятней — обморожение и ледяная смерть. Заблудиться в здешнем лесу — легко, а вот найти нужную дорогу и выбраться без определённых знаний сможет только самый везучий сукин сын на земле. И судя по тому, что Сукуна оказался здесь, он навряд ли тот самый счастливчик. Оглядываясь по сторонам, парень на долю секунды задумывается и в тот же момент стопорится. Снег. Возможно, ночью был сильный ветер, но.. следы. Их не было. Абсолютно никаких признаков чьего-либо присутствия, за исключением изувеченного дерева. В памяти всплывает рана на чужой руке. От бредовых предположений перехватывает дыхание. Он спешно их отметает, ссылаясь на вьюгу, ведь человеческих следов, кроме его собственных, также не наблюдалось. Пальцы подцепляют лямку с ремешком от ружья, стягивают в крепкой хватке так, что перчатки скрипят. Лицо остаётся безучастным, несмотря на сумбур в голове. Ему нужно идти. Срочно, просто необходимо. Разворот слишком резкий. Шаги излишне широкие, торопливые, они растрачивают последние крупицы силы в ослабшем теле. Юджи этого словно не замечает. Упрямо двигается в сторону озера. Не доходя до берега, сворачивает в сторону, следуя вчерашнему маршруту. По правую сторону — пустошь, ледяное поле, укрытое белоснежным покрывалом. На противоположной кромке мельтешит чёрным пятном дерево. Он старается не обращать на него внимание. Поднимает голову к небу. Наблюдает за безоблачными просторами меж хвойных веток — не останавливается, лишь слегка замедляется, поправляя съезжающую сумку. Сегодня теплее. Ноги погружаются в снег по самую щиколотку, сминают белую крупу, создавая приятный для слуха скрип, ведут по тропе, которой нет. Глаза, затемнённые капюшоном, оглядываются по сторонам, ищут следы, зацепки, способные подсказать верное направление. Прошедшая ночь их скрыла. Парень идёт наощупь. Отовсюду доносилось щебетание птиц. Они прятались на высоких ветках, с опасением поглядывая на, не жалеющего себя, надрывающегося, переступающего через сугробы, человека внизу. Юджи и не думал повернуть назад. Нет, он упрямо и без оглядки углублялся в лесную чащу. Тяжело дышал, разгоняя туман пред лицом. И, чувствуя, как не сдержавшись вдыхал через рот, утыкался носом в шарф, уберегая горло от мороза. Юноша держался, несмотря на собственное плачевное состояние. Он стойкий. Редко, когда поддавался слабостям организма. Боль и болезни не страшили его. Не страшили и здешние обитатели, вполне способные растерзать насмерть. Резкий звук осекает, выводит из раздумий. Он снимает ружьё, перехватывая его ладонями. Прислушивается, замерев на месте. Оглаживает указательным пальцем спусковой крючок. Разворачивается. Целится. Стреляет.

***

Громкий треск раздаётся следом за прицельным ударом топора. Широкое полено разлетается на две части. Замёрзшие пальцы подхватывают половинки, откидывают в нарубленную кучу дров и берут ещё одно целое: ставят на сечённую колоду, хватаются за ручку массивного колуна. Солнце окатывает спину, прикрытую одним свитером, рисует теневые очертания на примятом снегу. Фигура замахивается и сбрасывает топор, раскалывая очередное полено. Треск. Юноша опирается на длинную ручку, запрокидывает голову, щурится и лезет в карман свободных штанов, выуживая смятую пачку. Под ногами валяется пара рыжих бычков и несколько десятков неудачно зажжённых спичек. Карминовые глаза зависают на них, в то время как руки отточенным движением вынимают сигарету, практически переломанную на конце, и подносят к тонким губам, перехватывающим фильтр. Пачка сменяется полупустым коробком и, прежде чем провести по черкашу, парень срывает шапку со стриженной головы. Треплет влажные волосы, пропуская прядки между пальцев. Надевает обратно. Одна, вторая, третья, пятая, десятая, пятнадцатая. Ветер тушит огонёк одновременно с его появлением. Сукуна вынимает еще одну. Проводит по стёртому краю, находя свежее место. Спичка ломается пополам. На мгновение он прикрывает глаза, рвано выдыхает, роняет голову вниз и трёт холодными пальцами переносицу, так и облокачиваясь на топор. Нервно сминает грубой подошвой бычки, втирая их в снег. Сопит заложенным носом, пережимая деревянную ручку фалангами. Замирает. Вслушивается. Распрямляется, озираясь. Алые радужки неспешно обводят тёмные стволы, огибают взглядом каждый, подмечая всевозможные неровности и сколы, извилистые ветки, опавший на них снег. Он останавливается, обернувшись в сторону запада. Шум шагов становился отчётливей и спустя пол минуты меж деревьев показался человек в глубоком капюшоне. Закинутая на плечи лиса бликовала ярким мехом на фоне монохромного пейзажа. Юджи ступал, не торопясь. Заторможено и вяло. Частично скрытое лицо выражало абсолютное ничего. Когда он поднял на парня глаза, Сукуна встретился с мрачными ореховыми радужками, без особого энтузиазма его рассматривающими. Ружье, прикрытое сумкой, мелькало где-то позади; штаны облеплены снегом по самое колено; руки в перчатках перетягивали темные лапы животного, удерживая его на месте. Старая дублёнка, слишком объёмная для тела, свободно висела, закрывая ноги по середину бедра. Юноша казался в ней неумелым мальчишкой, практически ребёнком, нацепившим на себя куртку отца. И этот образ совсем не вязался с очевидным опытом выживания в дикой местности. Приблизившись на расстояние пяти метров, Юджи замедлился, со слабым любопытством оглядывая фигуру своего гостя. — Поделиться? — Сукуна дёргает сигаретой, пережатой меж зубами, зажёвывая некоторые буквы. Он неотрывно смотрит в глаза напротив, пока охотник окончательно не подходит вплотную, останавливаясь в шаге от него. Укутанные ладони отпускают задние лапы, перевешивают лису на одно плечо, слегка подкидывая её, поудобней укладывая. Так, чтобы точно не свалилась. Мятая пачка призывно открыта и, потупив взор, кареглазый стягивает одну из перчаток, засовывая в карман. Вытягивает предложенную сигарету, сминая обветренными губами, и перехватывает брошенный коробок — один из стопки в шкафу. Спичка загорается с первого раза. Без труда подпаляя светлую бумагу и табак, завёрнутый в неё, Юджи смотрит под ноги, неопределённо ведёт уголком рта и, глубоко затягиваясь, подставляет всё ещё не погасшую деревяшку к чужому лицу. Никотин обжигает воспалённую гортань, забивается в лёгкие, оседает горечью на языке, после выходя плотным терпким дымом, струясь волнами из приоткрытых губ. На краткий миг он улавливает удивление, промелькнувшее на дне червонных глаз, но оно быстро пропадает, сменяясь знакомым высокомерием. — Крепкие, — севший от холода голос скрипит, пропадает где-то в конце, и юноша затягивается вновь. Сукуна делает то же самое. Перехватывая животное поудобней, он выдыхает смог, тут же разлетающийся по ветру. — Благодарю. Охотник обходит парня, едва не задевая того плечом, и, не оглядываясь, идёт к верстаку. Тень за домом сжалась, подобралась ближе к стене, уступая место солнцу. Иней на длинном столе заискрился блестящими песчинками. Сизый туман тянется следом, закручивается, попадая под капюшон, медленно снимающийся с лохматой головы. Расслабленный хвост совсем растрепался, и несколько крупных прядей падало на лицо. Почти приблизившись к верстаку, он слышит звонкий стук позади и мысленно благодарит нового знакомого за помощь. Неприкрытая ладонь тянется под стол, выуживая из открытой полки кусок полиэтилена, сложенный в несколько слоёв и порванный в некоторых местах. Юноша разворачивает его перед собой, разравнивая складки одной рукой, и укладывает сверху лису. Светлый мех застыл комьями, начиная с шеи и заканчивая кончиком продолговатого уха, часть морды покрылась потёками. Юджи обескровил её ещё в лесу: подвесил на дерево, проткнув артерию, сидел перед ней с час, наблюдая за растекающейся алой кляксой на снегу. Его всё ещё знобит, но пальцы тянутся к пуговицам на дублёнке, расстёгивая одну за другой. Зависают на пятой, с трудом выпихивая её наружу. Снимают ружьё и сумку, стягивают одежду с плеч, скидывая всё на стол. Вторая перчатка летит туда же. Не вынимая сигареты, он вдыхает промёрзлый воздух. Закатывает рукава кофты, открывая предплечья. Чувствует, как дым заполняет лёгкие. Поджимает сухие губы, убирая волосы за уши. В голове мельтешит минувший кошмар. Непроизвольная дрожь встряхивает тело, и он зависает. Смотрит в одну точку, не моргая. Напрочь забывает, что стоит на улице. Омерзительный сон извлекает глубоко сокрытое наружу, впивается во что-то внутри, не думая отпускать. Тлеющий пепел скопился на конце, прогнулся, готовый опасть в любой момент. Холодный ветер бьёт в лицо, забираясь под одежду, морозит открытую кожу — Юджи не реагирует до тех пор, пока до ушей не доносится звонкий стук. Парень вскидывает голову, стряхивая прогоревший табак на землю. Оглядывается, натыкаясь на знакомую фигуру, отбрасывающую части расколотого полена. Отмирает, растирая плечи руками и возвращаясь к лисьей туше. Слабость растекается по венам и, более не медля, юноша лезет в сумку. Достаёт острый нож, сжимая блестящую рукоятку в мозолистых ладонях. Поодаль слышится стук дров, сгребаемых в одну кучу, скрип снега под ботинками, а после — хлопок массивной двери. Какофония звуков заезженной пластинкой играет на фоне, пока он, наклоняя лезвие, прошивает шкуру на задних лапах, аккуратно её подрезая и оттягивая к голове, пропускает колючий мех между пальцев. Кажется, даже не стараясь скрыться, Сукуна остаётся незамеченным, вставая по другую сторону стола в надетой недавно куртке. Он опирается на поверхность руками, заглядывает в опущенное и сосредоточенное лицо. Юджи выглядит уставшим, измотанным. Под ореховыми глазами залегли глубокие тени. Плечи опущены. Фильтр сигареты небрежно пережат губами, едва не выскальзывая изо рта. Сукуна давно докурил. Возможно, он бы достал ещё одну, но мучиться со спичками не входило в его список желаний. Сейчас он не заинтересован в этом, совсем нет. Внимательным взглядом парень рассматривает юношу перед собой. Жилы на предплечьях метались спицами под кожей, пока гибкие пальцы проворно управлялись с тушкой, выверено орудуя ножом, словно созданы для этого. Кожа расчерчена мелкими шрамами и царапинами, большинство из которых рисовалось на фалангах и внешней стороне ладоней. — Это ведь ты, — не вопрос − утверждение, на которое Юджи никак не реагирует, продолжая заниматься делом. — Итадори, — нож в руке замирает, и пальцы прошивает заметной дрожью. Он поворачивает голову, подставляя глаза солнцу, каменеет, упираясь в карминовые радужки. — Тяжело не запомнить человека, из-за которого журналисты подсиживали меня на каждом углу, — Сукуна насмехается, это прослеживается и в мимике лица, и в приподнятом подбородке, и в низком тембре голоса, поверхностного, безэмоционального — в каждом крохотном движении. Он отыгрывается, ведь если сказанное им — правда… Он просто не может быть не зол. — Что? Даже не попросишь прощения за причиненные неудобства? Взгляд больших глаз завораживающе холодный, твердый, не дающий и шанса на сомненья. Они — шафрановая смола, что застыла каплями на жестком стволе. Хрустальное золото, пронизанное солнечным светом. Янтарь с примесью бронзы, с десятком горящих бликов на поверхности. Сигарета в зубах тлеет. Сгорает оседающим пеплом на кончике. Когда обветренные губы пережимают мягкий фильтр — искры слетают вниз, мимолетно задевая грудь, падая меж поношенных ботинок. Молчание затягивается. Вязкой патокой липнет к ушам. Гнетущей тишиной давит на затылок. Шумный выдох мерещится чрезмерным. Скопившийся смог густым облаком тянется изо рта, раздувает крылья носа, скрывая лицо сизым туманом, не мешая пристальному взгляду светлых глаз впиться в нагло ухмыляющегося парня, которого, очевидно, веселит пограничное состояние длинноволосого юноши. Сукуна кривит рот в сожалеющей, приторно-фальшивой полуулыбке и с неприкрытым интересом оглядывает застывшую фигуру названного Итадори. Его растрепанные волосы; непроницаемое выражение, замершее на красивом лице; губы, сминающие фильтр в самом уголке; яркую радужку, горящую на солнце. Туман размывает правильные черты, и когда рука тянется вверх, подцепляя багровыми пальцами истлевшую сигарету, Сукуне остается лишь угадывать секундное изменение. — Ты закончил? — спросил Юджи − о дровах или же об обвинениях − не имело никакого значения. Проснувшаяся фамильярность приятно била по ушам, и красноглазый ухмыльнулся только шире, явно довольный своей провокацией: — Не думаю.