Узы

Страх — забытое, атрофированное нечто. Он проникает запахом гари в носоглотку, оседает пеплом на языке, оставляет солёное металлическое послевкусие на рецепторах и стекает сукровицей по пищеводу вниз, вливаясь в нутро едкой отравой. Он змеится кублом удавов под рёбрами. Душит так, что не продохнуть. Заставляет захлёбываться рваными вдохами, давиться выдохами, не позволяя прочистить напряжённое горло. Чувство, давно исчезнувшее из памяти. Потерянное в безмятежности, в тошнотворно-болезненном спокойствии, безразличии к грядущему и настоящему. Въедливый, пронизывающий плоть, раскалывающий трещащую черепную коробку, страх. Не за других. Иной, первобытный. За собственное единичное существование. Настолько всепоглощающе сильный, что теряешь рассудок, не в состоянии обуздать инстинкт самосохранения. Ощущение не погибели. Чего-то совершенно несходного. Страшащее куда больше смерти или жестокой расправы. Неизвестность. Полнейшая дезориентация. Она ужасала до нервных судорог в конечностях, отнимала едва уловимые отголоски контроля. Превращала его в трусливого мальчишку, что не разбирая дороги нёсся через глухой лес. Утопал в снегу. Спотыкался, падая лицом в дары проклятья зимней стихии. Пальцы сминают белую крупу, практически добираясь сквозь недра сугробов до голой земли. Перчатки давно отсырели, промёрзли, покрылись ледяной коркой. Вскочить на ноги — просто, адреналин бурлит в крови двойной дозой, даёт фору на побег. Он зовёт его. Выкрикивает имя, просит остановиться, успокоиться. Слишком мягко, почти нежно. Человек с карминовыми глазами. Аномалия. Не тот, кто одним взглядом выворачивал душу наизнанку. Совсем не он. Чёртова шутка воспалённого мозга, не более. Очередные бредни подсознания. Чушь. Однако, что-то внутри панически кричит, надрывая голос, умоляет остановиться. Эта навязчивая идея ему не принадлежит, словно вложена в голову кем-то другим. Что происходит? Где он? Кто он? Почему бежит? Кто гонится за ним? Зачем? Почему зовёт с неприкрытой тревогой? Отчего руки так болят? Каждый шрам, скрытый под одеждой? Почему внутри так гадко и одновременно легко? Чувствует, как ускользает в забытье. И снова валится в снег. Промёрзлый воздух заполняет лёгкие, растягивает грудную клетку рваными вдохами. Он близко. Удушающее напряжение сжалось под рёбрами, сдавило трепещущее пойманной в силки птицей сердце. Рывок за капюшон. Руки держат крепко. Поднимают на ноги, прижимая спиной к телу. Пугающе бережно обвивают грудь и живот. Опоясывают смирительной рубашкой, стягивают неразрывными жгутами и, как бы он не извивался, вскидывая колени, как бы не впивался в чужую одежду на плечах, не отпускают. Не вырваться. — Юджи. Щёку обдаёт тяжёлым дыханием, опаляет ухо. Прозрачный туман закручивается паром изо рта перед лицом. Смешивается с его собственными, сбитыми всполохами. — Успокойся. Он не слышит. Не может разобрать. Судорожно продолжает метаться загнанной ланью из стороны в сторону, не находя себя в исковерканной реальности. Окружающий мир — нарисованная картинка. Лживая, абсолютно идеальная пародия на оригинал. Всего лишь ночной кошмар, порожденный вереницей недавних событий. Простая выдумка. — Всё хорошо, слышишь меня? — Всё в порядке. Щипающий скулы мороз. Ветер, терзающий неприкрытый затылок. Горящие раскалённым железом локти, запястья. Скованность в лёгких. Ладони, сжимающие бок и надплечье. Тёплое дыхание на лице. Так похоже на правду. Гул в ушах утихает лишь на секунду, чтобы вернуться после с удвоенной силой. Ударить по голове. Помутить рассудок. Вязкая, словно патока, одурь обволакивает напряжённое тело, вступает в борьбу с бушующим в кровотоке адреналином — бегущий по венам, он не позволяет поддаться слабости. Даже с непроглядной чернотой под веками, парень раненным, загнанным в ловушку зверем слепо рвётся на свободу. Дёргается, весь сотрясается в припадке, оттягивая удерживающие его руки. Сон, не отличимый от яви. Чёткий, скрупулёзно проработанный до мельчайших деталей. Тот, что в иной раз принимаешь за позабытые, искаженные самой памятью, воспоминания. Размытые временем, они не изобличаются сразу. Сначала в сомнениях ты присматриваешься получше, повнимательнее. Копаешься в черепной коробке до заламывающей мигрени в висках и вроде как для самого себя решаешь, что «да-да, вот так оно и было». А затем задумываешься вновь, сворачиваясь уроборосом, и, заглатывая собственный хвост, возвращаешься к самому началу. Парадокс, неразрешимый без посторонней помощи, взгляда со стороны. Вот только рядом не было того, кто мог уличить во лжи, учуять запашок разлагающегося мозга. Рваный вдох застывает в лёгких, когда чужая широкая ладонь накрывает лицо. Зажимает распахнутые в немом крике рот и нос, перекрывая доступ к кислороду. — Юджи. Беспрерывный, сливающийся в унисон шум рассыпается осколками разбитого стекла, тонким трескучим звоном оседая в ушных раковинах. Он наконец слышит его. Твёрдый голос. Предупреждающе холодный. Знакомый. Привычный. Близкий. Нервная дрожь прошивает насквозь, заставляет порывисто встрепенуться в крепкой хватке. Пальцы с силой надавливают на скулы, впиваются ледяными подушечками в онемевшую обветренную кожу, поворачивают голову в сторону, позволяя отыскать и зацепиться за колющий взгляд. — Слышишь меня? Парень не реагирует. Замирает, не пытаясь рвануться из пут ещё хотя бы раз. Косит на фантома глаза и, не моргая, смотрит. Ладонь мягко смещается к щеке, бережно оглаживает костяшками открытый висок. Всё ещё не дышит. — Помнишь что-нибудь?

Ты должен вспомнить. Снова.

Слизистую век жжёт сухостью, порошит палыми крупинками снега, однако он и не думает смежать ресницы. Страшится, что человек перед ним растворится подобно миражу. В одно мгновенье оставит его наедине с промёрзлым ветром, в белоснежной пустыне. Боится распустить пальцы. Сжимает их крепче, сильнее, так, что рукава на чужой дублёнке задираются, оголяя запястья. Опасается, сам не понимая чего. Надеется, что фальшивости. Но ощущает только инородное, непонятно откуда взявшееся, доверие. Оно кажется искусственным, очевидно поддельным, и разум сопротивляется, пытаясь выкорчевать растущее чувство. Чем яростнее он отпирался, тем стремительней происходящее начинало походить на действительность, обволакиваясь подробностями, и среди панических мыслей он ухватился за последнюю спасительную соломинку: Подобное уже случалось. Собственное имя в забвении. Его личность. Прошлое. Быть воплощением бессмертных мук — нерушимый приговор, вынесенный в судный день; жестокость, что поселилась в отбрасываемой им тенью. Колесо Сансары. Порочный круг. Без начала. Без конца. Путаница. О ней он забывает из раза в раз. Из-за неё теряется. Её стараниями находит себя в совершенно ином состоянии, времени, пространстве. Дрейфующая, накатывающая волнами боль приливает к темени, давит на череп. — Не смотри. Перед глазами — обсидиановая пелена с прорезями света между фалангами пальцев. Широкая ладонь спрятала потухший взгляд, но голова всё также задрана высоко вверх. Он до сих пор видит её лицо. — Ладно. Вдох застревает на корне языка, лёгкие так и не приходят в движение. — Ничего страшного, — разговаривает как с умалишённым. Спокойно так, ровно. Как делал это уже с десяток раз. — Тебя зовут… — Юджи. Тело тяжёлое. Переломанное. Неподъёмное. Руки тянут, ставят на не держащие ноги. — Помнишь, где ты находишься? Пальцы задевают замёрзшее покрасневшее ухо, зарываются в короткие волосы у виска. Мигрень молнией прошивает голову насквозь. — Пойдём. Всё было не так. Судорожный глоток ледовитого воздуха обжигает горло. Он больше не смотрит на его лицо, в его глаза. Отворачивается. Заходящимися в треморе ладонями тянется к макушке. Короткие. — Юджи. Перчатки летят в снег. Шрамы горят рубинами на коже. Всё совсем не так. — Пойдём отсюда. Висит в его руках, оставляя дом позади. Она всё ещё внутри. Ждёт его. Запах металла забивает нос, заливает сплавом гортань. Его не должно быть там. Влага стекает к напряжённым губам, капает алым под ноги. Он всё ещё держит его, не позволяя упасть на землю. — Скажи хоть что-нибудь. Его голос. Его руки. Его дыхание. Всего лишь фальшивка. — Юджи, — парня встряхивают, разворачивают к себе. В карминовых глазах насмешка тревога. — Ещё раз. В его руках страшно тепло. — Ты должен вспомнить..

Снова

Должен вспомнить? Вспомнить что? Знакомое имя продолжает утопать в нарастающей мигрени.

Юджи

…олжен — Ты должен..

Вспомнить

Мир — замерзший океан. Скользкая гладь для потерявших опору ступней. Ломающийся хрупкий лёд. Он проваливается под толщу. Снова. И снова. Сколько ни беги, а скрыться от себя не выйдет. Вакуум, в котором он существует — оправдание, отсрочка перед неизбежным. Вшивая тюрьма без надзирателей. Он знает об этом. Вспоминает лишь на секунду. Весь сюжет, пройденный тысячи раз. Яд в крови вытекает наружу, крапает на землю. Следует пятнами, вторит каждому его шагу. Орошает почву, губя корни в недрах земли. Он ощущает течение токсинов по извилистым венам. Неторопливое. Вязкое. Живое. Отрава, что затаилась под кожей — исходная единица — начало. Она оплела мышечные волокна и кости, поселилась в полости его брюха. Скоблит череп изнутри. Она его плоть. Его дух. И он боится. До исступления боится… Себя. Бешеный аритмичный пульс клокочет в груди, собирается в яремной впадине, поднимается по шее, к плотно сжатой челюсти. Так громко, что оглушает. Жарко. Влага скатывается у линии роста волос, по вискам. Лоб — холодная мраморная плита. Тело — горящее в огне пристанище. В глазах — тёмные воды с багровыми переливами. Где..? Запах сухой, древесный. С примесью золы, он полон пыли и тех неясных нот, что казались смутно знакомыми. Его запах. От лёгкого движения головы из горла вырывается жалобный стон. Жидкость струёй стекает в бок. Прилипает к переносице. Со стороны слышится шелест. Сквозь звон в ушах он звучит слишком громко. ГДЕ? Под клеткой рёбер бурлит пульсирующий жар, пузырится гнойными нарывами в лёгких. Он клейкий. Топкий. Разрастается, сползая в желудок, оседает язвами на слизистых стенках. Кислит на нёбе, горчит во рту. Он — неподъёмный вес на груди. Юджи слеп. Беспомощен. Его тело недвижимо, ему чуждо. Мысли спутаны, перемешаны, потеряны, разбросаны. Его трясёт. От неизвестности. От боли в каждом сантиметре всего его существа. От его запаха. Шелест режет перепонки. Снова. Это кажется важным. Его имя. Оно вертится на кончике языка. Гуляет шёпотом где-то рядом, не узнанное среди тысячи других. С какой буквы оно начиналось..? Может быть с М.. может, действительно с неё? Она кажется правильной, знакомой, приятной на слух. Он прогоняет её по кругу, прислушивается со всех сторон, водит эфемерными пальцами, мысленно дописывая в невесомом пространстве оставшееся. Нет. Совсем нет. Имя… Кожа на губах, лопаясь, расходится трещинами в вымученном вдохе. Сукуна. Позвоночник прошивает дрожь. Сукуна. Этот парень. Он был в лесу… Гнался за ним. Удерживал на ногах. Звал по имени.

Вспомни

Нет, нет, нет. Его не было там. Не было ведь..? Конечно, как бы он туда попал. Попал. Как он туда попал? Очередной кошмар? Точно. Да, всего лишь сон. Сейчас он откроет глаза и окончательно проснётся. Поглощённый воздух вздымает плечи, грудь. Только откроет глаза. Откроет глаза… Его старческие крепкие руки держат книгу, сминая ссохшимися гибкими пальцами пожелтевшие страницы. Хмурый безучастный взгляд бредёт по невидимым строкам перечитывает давно отпечатанное в памяти. Мужчина неподвижно сидит в изголовье кровати, по левую сторону от него. Мир плывёт, растекается бензиновым пятном на воде, становясь мутным, нечётким. Влага соскальзывает на щёку, тонким ручьём скатывается на подушку. Пожилое близнецовое молодое лицо меняется. Он замечает его. Руку, что тянется к нему. Чужие губы движутся. Безмолвно. Он слышит только стучащий набатом пульс в висках. Что-то под ладонью разливается на постель, обжигает дрожащие пальцы холодом, когда Юджи вырывает потёртую книгу, впивается в её раскрытые страницы шальным взглядом. В строки, которых нет. Пустая.

Как следующая и сЛедуюЩая и слеДуЮщАя и СлЕдуюЩаЯ и сЛЕдУ щ Я пУсТ яПуСтаЯп СтАЯ

Белые листы темнеют по углам, съёживаются. Тлеют. Горят под его прикосновениями, вплавливаясь в кожу. — Юджи. Шрамы на руках уродливые, рваные. Они гниют и кровоточат. Зудят до костей.

ВСПОМНИ

Всё размывается. Фокусируется с каждым заполошным ударом сердца. Кислорода совершенно не хватает. Он не дышит — болезненно хрипит. Бесконтрольно подаётся назад. Валится на пол. Шкребёт по доскам, загоняя занозы под обломанные ногти. Подрывается на ноги, запинаясь в них снова и снова. Сбежать. Уйти. Спрятаться. Там, где никого нет. Только он один. Плечо с грохотом створки врезается в дверь. Он распахивает её настежь. Падает на крыльцо, отбивая колени. Окунается в ледяной ветер. Рот кривится в преддверии крика. Отчаянного. Надрывного. Беззвучного. Всё разодрано. Исполосовано. Изувечено чудовищными когтями. Бурая кровь стекает по ладоням, струится между пальцами, заливает звериные борозды на досках. Он пятится. Пятится назад, скользя босыми пятками по заледеневшему деревянному настилу, наталкиваясь спиной на человека позади. Тошнота подкатывает к горлу. — Т-ты.. это.. ты видишь это? — собственного голоса, слабого и хрипящего, он не узнаёт. Голова запрокидывается. Касается затылком чужого колена. Сукуна взирает на него с огромной высоты своего роста. Далёкой, недоступной для ослабевших рук. Впивается взглядом. Холодным. Изучающим. У Итадори внутри всё отмирает, увядает. Потому что он видит это. Читает в его карминовых радужках.

ТАМ. НИЧЕГО. НЕТ.

— ТЫ ВИДИШЬ ЭТО?! — слова трещат, скрипят в подступающей истерике и ломаются на конце, путаясь в паутинных нитях слюны меж дрожащих приоткрытых губ. — Вижу что? — бесцветный баритон просачивается в уши сквозь шум. Алые глаза олицетворяют безразличие. Упираясь ладонями в помеченное зверем дерево, парень, согнувшийся дугой, пытается вдохнуть. Его рвёт себе под ноги. Выворачивает так, словно желудок забит до отказа, хотя наружу выходит одна лишь желчь. Когда он последний раз ел? День назад? Два? Когда нашёл этого парня? Сколько времени прошло? Когда он вообще последний раз выбирался за пределы чёртового леса? Язык вяжет кислотой желудочного сока. Раздраженную глотку сжимает и разжимает спазмами. Скрюченная фигура подрагивает, гнётся, измученная болезнью. Руки сухими ломкими ветками стучат локтями оземь, теряют последние силы. Рывок за шкирку спасает его от столкновения с изгвазданной лестницей. На шею давит натянувшаяся ткань ворота, удушающе подтаскивая поникшего парня повыше, позволяя подхватить его под мышки. В голове звеняще пустеет. Стихает как после грома выстрела. Крыльцо абсолютно чистое. Без следов чудовищных когтей. Без свежих рубцов на досках, на руках, подёрнутых старыми, давно побелевшими шрамами. Нет крови. Нет гниющих ран. Сукуна охватывает его поперёк груди, волочит в дом, умудряясь вместе с ношей одновременно неплотно закрыть распахнутую дверь. Он проворно закидывает повисшую плетью руку на плечо, держит за талию, остро впиваясь пальцами в бок, ставит на не держащие ноги. Тащит на себе вперёд. Опять. Когда схлынул адреналин, Юджи отчётливо почувствовал температуру. Удушающую. Изматывающую. От которой двоится перед глазами. Отяжелевшая голова невольно опускается, стукается подбородком о ключицы. Затуманенный взгляд натыкается на смятую постель, замечает перевёрнутую чашку с таящим в ней комом снега, валяющуюся на простынях. Острые края зловещей книги укрылись под лоскутом одеяла. Всё это выдумка. Помутнение изведённого жаром рассудка. — Ты с самого начала показался мне повёрнутым, но смотрю, — Сукуна небрежно ссаживает его на стул, вовремя придерживая накренившееся тело за плечо и предотвращая падение на пол, — от температуры у тебя совсем мозги поплыли. Юджи невидяще смотрит на глумливую физиономию, пропускает сказанное мимо слуха. Пальцы нервно подрагивают, пока пустое выражение лица застывает бесцветной гипсовой маской, прирастает второй кожей. Под черепом пусто. Ни одной мысли не посещает его. Восседая марионеточной куклой с оборванными верёвками на расшатанном стуле, он скорее походит на мертвеца, чем на молодого парня двадцати лет: глаза ввалились, залегли чернеющими тенями под веками, потускнели жухлой охрой и спрятались под растрёпанными волосами, налипшими на вспотевшие виски. Дремучий, мрачный лес окружает крохотный островок ветхого жилища. Обступает со всех сторон, нависает покорёженными хвойными пиками. Голодно скалится зубьями очертаний глубоких теней. Заглядывает в заиндевелые стёкла окон, ветром облизывает промёрзшие доски. Следит за ним. Ждёт. — Юджи. Парень судорожно подрывается с места, почти впечатываясь в лицо напротив. Тусклый дневной свет заливает янтарную радужку, растапливая в лихорадочно блестящих глазах засахаренный мёд. Чёрные сузившиеся зрачки испуганно мечутся, впиваясь в Сукуну, и расходятся широкими мазутными кольцами, стоит тому чуть сдвинуться. Итадори резко подаётся назад, скрипнув ножками стула по дощатому полу, и врезается хлипкой спинкой в стену. Поверхностное дыхание вздымает и опускает его грудь, колыхая складки на влажной, пропитавшейся испариной, растянутой футболке. Он хватается за край столешницы рукой, жмётся к углу, примыкающему к перегородке. Ждёт, сам не понимая чего именно. В воспалённому мозгу проносится избитая мысль о фальшивости происходящего. Режущая сталь в багряных омутах разубеждает его. Он настоящий. Облегчённый смешок срывается с обветренных растрескавшихся губ бессознательно. Растягивает рот в призрачной нездоровой улыбке. Сон размывается акварелью, его детали блекнут, контуры становятся невыразительнее, и теперь юноша не может уловить меркнущую картину целиком, хотя видение казалось слишком живым для обычного кошмара. Настоящий. — Псих. Он смеётся. Собственное больное хихиканье эхом резонирует в ушах. Его плечи ломано сотрясаются. Он ныряет носом в дрожащие ладони, щурится исподлобья, разглядывает растерянное выражение Сукуны. Отвращение в чужих глазах забавляет ещё сильнее. Хочется снять с себя шкуру, Стать кем-нибудь другим. Забыться, Отпустить навсегда. Накинуть верёвку на угольную ветку И затянуть потуже, Так, чтобы наверняка. Осознание запоздало растекается под рёбрами, быстро сменяя смешливую гримасу затаённой горечью. Юджи глухо сипит, стукаясь раскалённым лбом об охладелый стол. Привкус желчи, терпкий и мерзкий, вяжет язык. — Пошёл на хрен. Ресничные веки наждачкой проходятся по слизистой, и Итадори не видит, как высокомерная физиономия скривилась в гадкой усмешке, не предвещающей ничего хорошего. Сейчас настроение нежеланного гостя волновало его в последнюю очередь. Пусть хоть бьёт, хоть в снеге топит. Плевать. — Лучше подай воды, — парень потирается виском о гладкую поверхность и прижимается к прохладе дерева налившейся болезным румянцем розоватой щекой, — козёл. Стул накреняется вбок, зависая на двух пошарпанных ножках, упирается в ребро столешницы. Ладони, свисающие между коленей, в нервном тике смыкаются и размыкаются в вялые кулаки, подрагивают, стоит зазвучавшему над ухом голосу статься опасно низким: — Отродье, я тебе её на голову вылью, если ты продолжишь так со мной разговаривать. Стакан с живительной жидкостью он всё же подал. Поставил перед носом с грохотом, расплеснув половину. Тяжесть тела прибивает гвоздями к полу, тянет немощью в онемевших конечностях. Что произошло? Он просто отключился посреди разговора? Тогда, сколько он провалялся пластом на кровати? Мутный взор фокусируется на человеке, стоящем у кухонной тумбы. Он не знает о нём ни черта, кроме имени. Сукуна. Острый на язык, высокомерный ублюдок, с привычкой зубоскалить подобно дикому шакалу. Полный кретин, который… Искал его в ночной чащобе, тащил на спине через сугробы домой и.. сбивал температуру снежными компрессами. Почему его двойник такой двуликий? Разве он не может быть однозначным, хоть немного понятным? Юджи поверил бы даже в скрытое за двадцатью печатями человеколюбие, но те взгляды, что бросает на него красноглазый, убеждают в обратном. Его присутствие губительно. Оно душит. Выворачивает наизнанку. Оскверняет давно похороненное. Рядом с ним сгорает кислород. Смрадная вонь и формалин заменяют воздух. Итадори знает, прекрасно понимает, что с головой своей не в ладах. Столько лет жить с этим… Но сейчас — невыносимо. Все замки раскурочены, вскрыты без ключа, и те проржавевшие двери скрипят петлями. За ними — бездна, мрак с тысячью ликов и глумливых голосов. Ему страшно выпустить это на волю. Потерять себя полностью. И тошно от осознания — затвор не сменить, а назад ничего не вернуть. Сил больше не хватит. Не после того, как разучился жить. Не когда он существует в секунде от свершения прыжка в пропасть. А этот… Сон. На какое-то мимолётное мгновенье Юджи и впрямь показалось, что он всё забыл. Он помнил. Помнил, как внутренности закручивались в узел от осязания металлического спускового крючка под пальцами, от дикого зверя, взятого на прицел. Тот мальчишка боялся до дрожи, до перестука зубов. Страшился фантомного запаха пороха, забивавшего патроны и нос, смертоносного оружия в ладонях. Странно, но теперь парень не мог даже примерно представить животное. Ни его размер, ни окрас шкуры. Был ли это лис или олень. Может, обыкновенный кролик — безобидный ком шерсти без малейшего умысла за пушистой пазухой. Тот раз был первым, когда ружьё оказалось в его руках. Он так и не выстрелил. Старик тогда ничего ему не сказал. Просто аккуратно забрал ствол из детских ручонок и пошёл домой, уводя притихшего ребёнка за собой. Юджи никогда не жалел об этом. Скорбит только сейчас, в ощущении твёрдости спокойных рук после очередного выпущенного заряда дроби. — Итадори, — ровный голос вытягивает из лениво текущего потока мыслей. Ему так спокойно, ненормально умиротворённо. Парень понимал, что это ненадолго. Пройдут считанные минуты, и нирвана отступит, сдавая вахту липкому чувству. — Что? Прозрачный стакан, наполовину пустой, стоит перед лицом. Холодит стеклом кончик носа. Разлитая вода обтекает примятую щёку, изредка срываясь каплями с поверхности стола вниз, на влажное пятно, расползающееся по ткани хлопчатых штанов на коленке. Сукуна молчал. Осматривал цепко, с ног до головы, выискивая что-то понятное только ему самому. Непроницаемый взгляд отражал блики оконных отсветов, и в его радужке пляшущие огоньки пылали потусторонне ярко. Внутри всё противно заворочалось, зашевелилось. Застучало участившимся ритмом сердца. Щупальца сомнений начали обвивать голые щиколотки, окольцовывать лодыжки, ползти по усыпанным мурашками ногам, пылающей коже. Вверх. До самого горла. Кисло-горький привкус желчи перекатывается на языке. Голова настороженно приподнимается, волосы отлипают от столешницы, стул возвращается в исходное положение, с преувеличенно громким стуком, отскакивающим от притихших стен, становясь на четыре ножки. Червонные глаза мгновенно впиваются в его мокрое лицо. Намертво. Капли скользят по скулам, режут напряжённые челюсти, собираются у подбородка. Срываются вниз, разбиваясь о пол. — Что? — тот же вопрос, заданный с диаметрально противоположной интонацией: натянутая тетива связок и резкость отчеканенных звуков. Безмятежность растворилась дымом. Мглистая серость комнаты обрисовывала очертания монолитной фигуры, скрадывая туманом вокруг всё, кроме неё. Выделяла среди пепельной золы алые угли горящего взора двойника. — Я по-твоему что-то спрашивал? — Сукуна звучит ровно, остро. Жестоко. Юджи перетряхивает вовсе не из-за враждебности в глубоком голосе. — Ты.. не звал.. меня? — Итадори говорит осторожно, будто ступает по тонкому льду. Кончики пальцев подрагивают от нарастающей тревоги. Мерзкое чувство поселяется в желудке, разливается зловонной жижей, булькает, обжигая стенки пищевода ядовитым волнением, что так и норовит завладеть им полностью. Успокоиться. Нужно успокоиться. Незваный гость смотрит дико. Скалится с мрачным весельем в глазах. Парень знает, что он всего лишь подозрительный тип. Обычный мужчина с дерьмовым характером. Однако, в такие моменты он напоминает ему оборотня, нацепившего на себя человеческую личину. — Только в твоей отбитой башке. Светлые брови поневоле сходятся к переносице. Он действительно не звал его? Губы неодобрительно кривятся, смежаясь в тонкую линию. Или решил в очередной раз поглумиться? — Лицо попроще сделай. Юджи нахмуривается сильнее, и кожа на носу свирепо сморщивается, пока он сам поддаётся вперёд, уверенно отвечая на пренебрежительный тон: — А то что? Сукуна отталкивается поясницей от кухонной тумбы. Почему всё снова сводится к этому? Парень никак не мог взять в толк, отчего. Двойник воздействовал на него магическим образом, с лёгкостью заражая собственной злобой. Словно они в королевстве кривых зеркал, где чужие эмоции наваждением находили отражение в нём, откликались, раскаляя нутро до предела. Наверное, дело в том, что красноглазый лезет не в своё дело. Расковыривает гниющие раны, бередит их по новой. Гневается за то, что его коснулась история с Итадори и растравленной гадюкой плюётся ядом за доставленные проблемы. Действительно, может, он имеет на это право, а Юджи, как истинно виновный, должен принять всё со смиренно склонённой головой? Вот только не рычать в ответ у него не получается. А возможно, попросту тошнотворно видеть на, казалось бы, собственном лице отвратительные гримасы, полные высокомерия и ехидства. Стакан падает на пол, глухо отскакивая от деревянных досок и разбрызгивая остатки воды по кухне. Комната заплясала белёсыми мушками перед взором и померкла на секунду. Широкая ладонь впилась в хмурое лицо, впечатывая Итадори затылком в стену. Сквозь щели между фалангами он различил жуткие кровавые глаза, уставившиеся на него. Спинка стула болезненно впилась в лопатки, когда вторая рука надавила на плечо. Сукуна держал крепко, не давая вырваться, но и ничего больше не предпринимая. Прибил к месту, как бабочку булавкой, и пялился. Задумался над чем-то. Склонился вперёд, заглядывая в прорезь растопыренных пальцев. Неподатливое тело сопротивлялось как могло, будучи не в состоянии освободиться, и эти беспомощно жалкие попытки оседали на подкорке гнетущим чувством. Сомнительным. Неясным. Казавшимся смутно знакомым, давящим на грудь, распирающим её изнутри, стискивающим жизненно важный орган в хомуте рёбер. В пережатом носу раздражённо засвербело. Слабые, но настойчивые руки накинулись на недвижимую, застывшую изваянием фигуру, упёрлись в каменные грудь и плечи, сминая колючий свитер. Ничего. Только задушенное дыхание и скрип антикварного стула. Голова, также крепко привинченная к стене. Затылок, притирающийся к перегородке. Туман густеет, подпитываемый его немощью и чужой силой. Юджи сжимает челюсть до боли, едва ли не рыча сквозь зубы: — Ублюдок. Сукуна смотрит. Буравит немигающим взглядом. Неотступно нависает над ним, даже когда Итадори смыкает пальцы в коротких волосах мужчины, почти вырывая пряди с корнем. Ступни скользят по полу, барахтаются между расставленных ног красноглазого, задевая по касательной чужие голени. Слишком слабо, чтобы лишить равновесия проклятую тварь. — Успокойся. Негромкий и спокойный. Без яда. Без насмешки. Безмятежный баритон. И почему-то только он со всей дури хлещет наотмашь. Жутко слышать его голос таким. Минувшее сновидение всплывает на кромке сознания, напоминая о себе. Трепещет под толщей воды, скрытое мутной гладью. Растворяется, стачивает острые углы, идёт ко дну, утопая во мраке. Как бы он не пытался разобрать очертания, увидеть их чётче, спокойные волны накатывали всё гуще, яростней. Они уносили быстрым течением кошмар вдаль от берега, на котором он стоял. И водной дымкой заслоняли взор, оставляя за собой лишь призрачную завесу, занесённую прошедшей бурей. Что он упускает? Тяжёлое дыхание шумным выдохом облизывает сковывающую ладонь, настойчиво скользящую вниз, вдоль мягких черт. Хватка на запястьях отводит ослабевшие конечности от безжалостно растрёпанного ёжика волос. Он ведь отчётливо помнил, так почему сейчас… Пальцы вьются лозой, мимолётно опутывают предплечья. Распускаются, позволяя иссечённым кистям опасть плетьми между разведённых колен, удариться о деревянную сидушку. Не понимает, отчего это кажется важным. — У тебя волосы мокрые, — отстранённо бормочет юноша, направляя потерянный невидящий взгляд на стоящего рядом мужчину. Прежняя пустынность заполняет вакуумом голову, переводит мозг в вегетативное состояние. Важным… разве это… — Блядь, что с тобой не так? — на неуместный бред Сукуна реагирует с обновлённым оттенком пренебрежения. Юджи не замечает. Он, не смежая широко распахнутых век, наблюдает за ним из-под упавших на лоб длинных прядей волос. — …ты мыл её? — рука тянется к влажной шевелюре, моментально отбитая шлепком чужой ладони. Раздражение, более чем очевидное, накрывает саваном другие эмоции и раскалывает брезгливым изгибом рта лик двойника. Недовольство сталкивается с глухим любопытством, цепким и непрерывным. Юджи кажется контрастно настойчивым в пассивном отклике таращившихся глаз и монотонном отзвуке произнесённых слов. Он ждёт ответ, не предавая значения установившейся тягучей паузе и тем зля свою копию ещё сильнее. В голове смазанными штришками вырисовывается ленивая картина: железная ручка в обхвате ладони, взволнованная вода, гуляющая от одного деревянного борта к другому. Туда. Обратно. Туда. Обратно. Туда. Обратно. Туда… — Ты набирал бочку… — задумчивое утверждение поднимается в воздух, клубится в прострации вялых размышлений. Янтарь в очах перетекает золотистой смолой в сторону, упираясь в стену и глядя точно в направлении офуро за домом. Застывает так на долгие секунды, прежде чем вернуться к рассматриванию рубинов. Рваный вздох и скрип соседнего стула разрезают тишину. Шаткие ножки проводят мокрые линии по дощатому настилу, не задевая опрокинутый стакан, и придвигаются к столу. Двуликий человек садится рядом. Опирает локоть о столешницу и облокачивается виском на костяшки. — Почему у тебя есть трава, но нет сраных антибиотиков? — обыденный тон, с долей неизменного раздражения, сквозит упрёком. Подобное обвинение не вызывает ничего кроме безразличия. Оно не затрагивает ни совесть, ни чувства, залёгшие на дно. Его бесцветный голос отчуждённо поясняет: — Она для продажи. Сукуна выглядит не впечатлённым, но, может быть, он поймёт, почему Юджи так легко затягивался едким дымом его сигарет. — Кисэру тоже? — леность выгнутых бровей недоверчивая, наводящая на глупость отпирательств. Впрочем, парень этого мимического жеста не замечает, продолжая осматривать короткие розоватые пряди, потемневшие от влаги. — Она не моя, — Итадори заторможено моргает, — откуда ты о ней знаешь? — он в раздумьях отводит карие глаза в сторону. Почему-то этот вопрос кажется непомерно глупым. Таким глупым в своей очевидности. В ушах мерещится скрежет проржавевших механических суставов. Подняться куда тяжелее привычного. Ноги зыбко удерживают его в вертикальном положении, пальцы растирают пролитую воду по поверхности стола, находя дополнительную опору для шаткой устойчивости тела. Юноша косится вбок, медленно смыкая и размыкая веки. Становится тихим, бесшумным в своём дыхании. Глаза потухают в теневом обрамлении длинных волос. — Ты слил воду? Доски натужно стонут под его весом. Ступни скребут по полу, несут пьяными наплывами, раскачивают маятником походку. К выходу. Позади слышится эхо шагов. — Нет, — раздаётся над ухом в тон безмятежному голосу Юджи. Больного подхватывают под локоть, следуют по пятам живой тростью. Он выглядит настолько плохо для этого? — Ты искал антибиотики… — чужие пальцы опаляют холодом обожжённую кожу, — кажется… — поддающаяся трезвым рукам дублёнка падает на плечи, закрывает голову, — …я их выбросил, — дверь позади хлопает. Когда…? Оступается. Не помнит, как ноги утонули в расшнурованных ботинках. Широкие ладони, пожимающие его стопы. Ведущие выше, к костлявым лодыжкам… Запоздало оглядывается. Ковыляет по ступеням. Прислушивается к звенящему спокойствием безмолвию. Тихо. Серое марево нависает сплошным полотном над горизонтом, заслоняет солнце тучевой плащёвкой. Небосвод прячется за лысыми кронами и хвойными ветками, устремлёнными ввысь. Дикая глушь. Оледеневшая от кончиков корней до самого сердца. Немая в безветрии, парализованная в мгновении, застывшая во временной петле, замурованная льдами зимней стужи. Дремучий лес, пропитанный скорбным духом. Бездушный, жестокий. Сечённые изломанные сучья деревьев. Чернильные тени, затаившиеся меж илистых стволов. Далёкие, едва различимые для глаз силуэты, сгущающиеся в узких просветах снежным туманом, удушливым, клубящимся червивым пологом, растворяющим в инеевой дымке все приходящие мысли. Абрисы во мгле перешёптываются в мёртвой тишине. Еле слышимо. Хрустом затмевающихся под сенью искр снега. Шелестом, ползущим по сугробам. Всё ближе. И ближе. Дыхание застыло паром в воздухе. Льдистыми кристаллами осело на мех ворота. — Ты вспомнил… — последний шаг скрипнул под подошвой, и он обернулся, заглянул из-под низкого капюшона в пустое лицо двойника, — …как попал сюда? — колющие морозом пальцы туже стягиваются в хватке, сжимают его ноющий локоть в быстротечной паузе. Один вдох. Один выдох. Ушедший за плечи десяток секунд сравним с часом. — Нет. — Нет, — вторит Юджи мужчине, внимательно всматриваясь в нечитаемое выражение, в крохотные белёсые блики на алой радужке, в чернеющие провалы зрачков и абсолютное ничего — за ними. Что прячется там? В самой глубине непроницаемого разума? Волнение? Страх? Любопытство? Скука? Или всепоглощающая пустота? — Куда мы идём? — глаза безынтересно возвращаются к темнеющей чащобе. Шуршащий гул теней почти неуловим. Призрачные помехи на общей частоте белоснежного леса. Если подойти поближе, он сможет разобрать обрывки их несвязных фраз? Но они так далеки для его ослабевших ног… Его тянут вперёд, и угольные могучие стволы урывками расплываются мягкими решётчатыми линиями. Слишком далеко. Даже привычные тридцать метров от дома — непреодолимая пропасть. Когда-то давно дед рассказывал ему о смрадной старухе, живущей в чернолесье. Ведьме, принимавшей добродушный облик, ожидавшей его с ласковой улыбкой и манившей мягкими морщинистыми ладонями, укрытыми широкими рукавами узорчатого кимоно, к себе. Потеряйся он — старушка непременно бы предложила помощь, обещая тёплый ночлег. Её голос был бы тихим, по-старчески воркующим, а светлая низенькая фигура — приветливо располагающа, доверительна в неуклюжих шагах, уводящих его за собой. Она могла бы нашёптывать ему на ухо истории о Кодама, прикладывая узловатый палец к ссохшимся губам и заставляя прислушиваться к стрекоту среди деревьев; навеивать образы о тусклых огоньках, мерцающих в аспидном мареве поодаль от них. Путь к её хижине стал бы неторопливой прогулкой. Она бы сытно накормила его, напоила, а после уложила в пуховую постель, обнадёжив, что с первыми лучами восходящего солнца он непременно отыщет свой дом. И когда он легковерно сомкнул бы веки, заснул, погрузившись в сладкие грёзы, она подошла к его футону. Огладила тельце ребёнка поверх толстого одеяла. Зачаровала наивного мальчика. И сбросила бы с себя фальшивую шкуру, воплощаясь уродливым ёкаем — седовласой ведьмой с острыми жёлтыми зубами и, истекающим ядовитой слюной, безобразным ртом. Может, сейчас она тоже могла быть там. В неотступной лесной тени, на недостижимом для него расстоянии. Старая Ямауба, о которой много лет назад его предостерегали. Впивающаяся острыми когтями в промёрзшую кору, голодно облизывающаяся, высматривающая человека в зазорах меж деревьями. Ждущая его до сих пор. Холод тянется обручем к шее, плечам. Сукуна — непозволительно близко. Высится в метре от него. Маленькая комнатушка, всё ещё тёплая, прогретая, заполонённая влажным воздухом, окутывала липкой пеленой, обступала их бревенчатыми стенами со всех сторон. Дублёнка покоилась в руках двойника, не удосужившегося накинуть на себя хоть что-нибудь поверх свитера. — Что…? — Раздевайся, — безучастный голос пронизан стальными нитями. Лицо, не тронутое ни малейшей эмоцией, холодно. Направлено прямо к нему с пустым выражением. Лишь поблёскивающие наливным цветом глаза живут на сером портрете мужчины. Не понимая, что делает здесь, Юджи заторможено оглядывается, с оттяжкой возвращаясь к созерцанию бесстрастной физиономии собственного отражения. Ощущение потерянного времени настойчиво давит на виски. Сколько они уже стоят так? Сукуна ожидает пробуждение осознания в замутнённом взгляде напротив. Молчит. И, даже не раскрывая рта, умудряется одним своим присутствием прижимать к полу. Очередная, канувшая в небытие минута лишает его терпения. Бушлат виснет на дверном крючке позади, освобождая чужие ладони. Итадори мог бы отступить назад. Поднять руки в предостерегающем, останавливающем жесте. Но вместо этого он недвижимо замирает, позволяя краям футболки задраться у поясницы и двинуться вверх. Стянувшаяся горловина рассыпает волосы по обнажённым плечам. Кончики прядей щекочут выступающие ключицы, виляют по коже вместе со стылыми пальцами. В опустившейся черноте век шероховатые холодные подушечки в ощущении чудятся тающими льдинками. Шнурок на низкой талии поддаётся простым манипуляциям, развязывается, приспускает глубокими складками к изношенным ботинкам объёмные штаны. Встречать взор алых глаз, позволяя утащить за собой на дно чернильных зрачков — проще простого. Расшнурованная обувь почти не держится на ступнях. Он легко вызволяет их из жаркого плена овчинной подкладки, стоит только шагнуть вперёд. В кровавых омутах нет жалости, нет сострадания. Его помощь кажется негласно заключённым пактом, с двойным возмещением убытков после. Высокомерным снисхождением, порождённым скукой. Забраться по невысокой лестнице, переступить через бортик сложно как никогда. Вода, ещё не остывшая, трепещет разгребающими потоками под ногами, окружает их водоворотом, затягивая тело в ласкающие плоть, омывающие объятья. Хрустальное полотно идёт рябью, искажая на поверхности отражённый мрачный лик, размывающийся в опадающих конденсатом каплях. Открытые выступы колен окружены стеклянными кольцами, расходящимися по поверхности гнутыми оборванными кругами. Мягкими волнами они оцеловывают деревянные края, отталкиваются от кромки с плещущим эхом, накрывая юношу прозрачным переливом… …переливом медных волн, отчеканенных дуговым узором на аверсе потёртой монеты. Пустая квадратная середина, пронизанная красной утолщённой нитью. Шелковистая пряжа, продетая несколькими оборотами в фиксирующей вязке. Амулет Ханамусуби — неизменная алая полоса на шее. Он всегда был при старике, примыкал к груди, прячась под воротами одежды. Парень не знал, откуда этот оберег взялся, почему никогда не снимался. Не ведал и отчего был так важен пожилому мужчине. Ни единой причины. Но что тогда, что сейчас тот талисман для Юджи был и останется лишь потемневшим моном, таким же бесполезным, как и гофу, развешанные в доме на стенах. Уродливые символы удачи, не имеющие и капли силы. Эта идиотская монета. Вода колышется, зачерпывается в лодку его ладоней. Омывает лицо. Пустая надежда, не принёсшая ничего хорошего. Итадори знал, что дед думал точно также. Что сам не верил ни в амулеты, ни в молитвы. Он никогда не ходил в храмы, не делал подношений, не знал о большинстве традиций или же просто игнорировал их, словно тех никогда и не существовало. В нём не было веры, уважения к духам. Однако, Ханамусуби бессменно висел на морщинистой шее. Как и гофу, обновляемые из года в год. Раскалённый лоб прижимается к поджатым к груди ногам, утыкается в острые коленки. Влага пожирает розоватые кончики, изъедая нежно-персиковый оттенок локонов ржавыми потёками. Собственное лицо в отражении — зловеще-правдивое, пустынное. Старик говорил ему. Каждый раз, когда он прятался от самого себя. Пытался забыть. Повторял одно и тоже. Всегда… Всегда стоя к нему спиной. Скрывая ненавистное, тошнотворно-жалостливое выражение. Не убегай. Он говорил и повторял, продолжая отворачивать голову. Не убегай. Продолжая таскать медную монету на шее. Не убегай.

Снова и снова и снова и снова

Как? Как он мог по-другому? Иначе? Как мог терпеть этот гул в голове? Как мог дышать, если шрамы горели огнём на коже? Как мог позволить себе? Как? И он бежал. Бежал так долго, что в действительности всё позабыл. Замуровал, запечатал. Зарыл в памяти так глубоко, что, казалось, навсегда. И только сейчас он понимал. Стоило разобраться ещё тогда. Поджечь фитиль, а не его тушить. Дать пожару разрастись, сгореть в нём дотла. Возродиться из пепла и продолжить жить, а не закапывать себя под землю с бьющимся, кровоточащим сердцем в груди. А что отныне? Сможет ли, даже если захочет, разобраться? Сумеет обуздать безумие, набирающее разрушительную силу с каждым новым днём? Он ведь знает. Стоит закрыть глаза, как душа снова вернётся туда. К истокам, изуродованным сожалением и скорбью. Что-то под черепом навязчиво скрежетало, давало понять, что одолжённое время заканчивалось, подходило к концу. Счёт идёт уже не на годы и не на месяцы. Сломанный механизм часов пришёл в движение, запустив проворот пожранных ржавчиной шестерёнок. Они одновременно спешат, сходясь зубчиками, и отстают, застревая. В круговом ходе хронометрических деталек нет закономерности, нет малейшей слаженности, однако их протяжный лязг вносит ту пугающую ясность: если сейчас не остановиться, продолжить бежать, то не останется и шанса, ни единой возможности сохранить остатки рассудка. Двери уже не закрыть. Больше нет. Но после стольких лет забвения… проще отдаться на растерзание зимней стихии. Вода утекает сквозь фаланги пальцев, окропляет лицо. Ночь на глазах безлунна, затянута тучами. На небосводе век нет созвездий и млечного пути, только поднимающийся по трахее дым и копоть, разъедающая лёгкие. Кубирэ-Они давно им овладел. Затянул тугую петлю на шее, вот только утащить за собой не смог. Привязанным грузом продолжал плестись за мятежным духом. Присутствие его тяжело ложилось на плечи, жадно впивалось ногтями под кожу, неотрывно нависало над ухом и нашёптывало мрачную мантру. Неси свой крест, помня о грехах свершённых. Храни сожаления под сердцем И горечь скорби за душой, Навечно в царстве мук, с безумием под руку. Неужели всё так и закончится тем, что он загнётся в потёмках замурованной темницы, не увидев ни крохотного просвета, ни солнечных лучей? Безвольно поддастся тому, что наказано судьбой. В чём же сложность? Разве есть хоть какая-то разница? Зачем надеяться? Чего-то ожидать? Что тогда, что сейчас… всё едино — бесполезно. Даже если попытаться и разгрести кашу в голове, ничего не изменится. Лес уже не отпустит. Но что делать с Сукуной? Оставить с тварями за окном? Бросить посреди оледеневшей чащобы? Совсем одного…? А какое ему, собственно, дело до парня, что не умеет держать язык за зубами? Человека, одним своим появлением разрушившего с трудом достигнутого им отчуждения, апатичного спокойствия и, накачанную морфием, изорванную на части душу. Чушь. Двойник не заслуживал подобной участи. Никто не заслуживал. Как же быть? Как найти давно занесённую тропу? С какой стороны подойти, чтобы наверняка? С чего…

Начни сначала

— Что? — тяжёлая голова, увлечённая голосом, следует за ним, поднимаясь вверх. Ноги приминают эластичное облако, свисают, касаясь стопами деревянного пола. Влажный удушливый воздух сменился древесным сухим. Руки бредут по окружающему пространству. Ощупывают гладкие простыни. Неровные складки на ткани. Внезапная ясность после сумрака оглушает, и Юджи стопорится, встречаясь со скучающим выражением лица. — Оклемался наконец, — Сукуна не спрашивает — констатирует, смиряя его оценивающим взглядом и окончательно заземляя своим мрачным присутствием, — воду возьми. Конденсат стекает по гладкому боку кружки, срывается каплями, ударяясь о жилистые пальцы, оседая блескучей влагой на них. Ладонь недвижимо зависает перед носом. Он здесь. Сидит на кровати, посреди старого дома, пялится на собственного двойника. Колючий свитер натирает распаренную кожу, а волосы навязчиво липнут к лицу. Он здесь… здесь. Сипящий вдох растягивает грудь. Находить себя по кусочкам, склеивать все осколки и собираться воедино, пазлами воссоздавая в голове недавне произошедшее — тяжело. Болезненное состояние организма усложняет эту задачу во много крат, путает его, точно непроглядная пурга — странника посреди снежного извилистого пути. Невыносимо сложно держаться на поверхности болота, из последних сил болтать одеревеневшими конечностями, захлёбываясь в трясине, и вязнуть только глубже от совершаемых движений. Есть в этом что-то забавное, ироничное. Ведь ответы, что так нужны, залегли на илистом непроглядном дне. Смехотворно. Бумажные обереги на стене позади Сукуны почернели, пожухли пеплом по краям. Юджи знает, что так не должно быть. Хрипящий вдох царапает нёбо. Во рту пересохло, губы слиплись, а горечь рвоты всё ещё жгла язык. Расслабиться, нужно просто расслабиться. Отпустить. Выдох — предвестник его ровного голоса: — Ты так и не вспомнил, как попал сюда? Мужчина смотрит косо, одним взглядом нарекая парня идиотом, и, немного погодя, небрежно всовывает кружку в безвольную кисть Итадори. Влажные керамические бока холодят пальцы, покрывают росинками иссечённые суставы, хрустальными каплями скользят по костяшкам, очерчивают проступающие жилы, спускаются к запястью, пропадая в теплом рукаве свитера. Матрац проминается рядом под чужим весом. Сам хорош, так и не вспомнил ведь, где нашёл своего двойника. Алые брызги на белом снегу, заледеневшая шерсть, въедливый запах пороха. Все ощущения чёткие, пугающе детальные, но как бы он не извращался, сколько бы раз не проматывал плёнкой тот день в голове, всё оставалось неизменным. Юджи не знал, как дошёл до леса, как вернулся назад с бесчувственным телом на спине. Лабиринт памяти, в котором не найти выход, существует в вечном искажении. Он живой и переменчивый, его стены движутся, смещаясь, выстраивая новые ходы, закрывая лазы, образовывая тупики каждый раз, как их пленник отворачивается в сторону. Собственный разум насмехается над ним, шкодливо дёргает за волосы, отвлекает. — Помню, как ехал к клиенту, — Сукуна кажется задумчивым в лености приглушённого голоса, далёким от нахождения в пыльном пространстве жилища. Итадори следит за рябью жидкости в небольшой окружности кружки, но даже так отчётливо представляет, как блекнет алая радужка. — Херня какая-то, — бесцветный отстранённый тон рушится смешком. Забывший, каким образом оказался в глуби сумрачного леса. Застрявший в западне с парнем, поражённым болезнью. Его единственная возможность выбраться — не в состоянии твёрдо стоять на ногах. И всё же, он так спокоен. Ни грамма взволнованности или страха. Нерушимое самообладание. Юджи мигает глазами, неспешно размышляет, плавно поворачиваясь к мужчине. Расслабленные черты встречают безразличием. Возможно, он начинает привыкать к подобному. К запинанию на собственном лице, принадлежащему совершенно иному человеку. У этого лика другое имя, мышление, прошлое, низкий баритон, так очевидно отличающийся от его голоса, интонации и манеры речи, каждое движение и каждый взгляд. Полная противоположность. — Клиенту? — все звуки выходят изо рта ломаными нотами, скрипят и обрываются на конце, и он тяжело сглатывает, возвращаясь к созерцанию ёмкости в руках. — Вёз заказчику очередную голову? Сукуне требуется не больше секунды, чтобы понять заложенный подтекст небрежно брошенной фразы. — Я адвокат, недоумок, — он мог бы выглядеть оскорблённым, хотя бы немного, но всё, чего удостаивается Итадори в ответ — лишь скептически изогнутые брови. Истрескавшиеся губы припадают к гладкому бортику кружки. Остылая вода ошпаривает стенки горла не хуже раскалённого на сковороде масла. — Знаешь, ты больше похож на того, кто ради веселья людям пальцы отрезает, но точно не на их защитника в суде, — опустившееся на бедро дно посудины холодит кожу сквозь тонкую ткань штанов, впитывающих хлопком конденсат. — Ты работаешь на якудза? — А ты всё нарываешься, — Сукуна сидит близко, снова пренебрегая его личным пространством и практически соприкасаясь с ним коленями. Не обращает внимания ни на что, кроме собственных интересов. Нагло расшатывает временную устойчивость. Ненамеренно возвращает Юджи в реальность. Её же сам и рушит. — Выглядишь жалко. Парень не собирается оспаривать. Не в этот раз. Только поднимает взгляд, наблюдая свойственное двойнику высокомерие. Карминовые глаза внимательны, всецело сосредоточены на нём, и Итадори, почти привыкнув, ощущает тяжесть, насевшую сверху. Глубокое дыхание сбивается незначительно, становясь едва ли шумней и учащённей. Проходит несколько мгновений, прежде чем нечто в переливах янтаря гасит его интерес. Мужчина падает на спину, расслабленно закладывая руки за голову, и будничным тоном спрашивает, точно о погоде: — Собираешься подохнуть? Он нарочно, со стуком ударяет коленом по его собственному, умиротворённо прикрывая веки. Действительно, просто ублюдок без «если» и «может быть». Слишком правдивый в мерзости человеческой сути, честный в пренебрежении, в жестокой откровенности неприятия, в надменной снисходительности. В нём нет жалости, сострадания и милосердия — одна лишь скука, временами сменяющаяся сомнительным интересом. Любопытством к смрадному, полному скорби ушедшему прошлому, к истории, которую лишь Итадори может рассказать. И от этого проще. Он не попытается помочь. Не станет утешать. Не будет осторожен в словах. Он никогда не скажет:

Не проклинай Не взваливай всё на свои плечи Ведь в этом нет твоей вины

Он не подарит умиротворения. Не станет скрывать едких мыслей. Не будет оправдывать нежной проповедью. Быть может, именно с ним Юджи сможет отыскать точку опоры, дойти до конца? С тем, кому абсолютно плевать на его утраты и горести. Ведь, несомненно, Сукуну интересует лишь цветущее алым проклятье внутри. — Подстрижёшь меня? Если дверь не закрыть, остаётся только войти. И узнать, что скрывается в темноте.