Узы

Погожий денёк движется к полудню. Солнце стремится к середине неба, приближая наступление сумерек. Небосвод — сплошное, спокойно-ровное, гладкое полотно. Безоблачное. Неизменное. Из железной трубы кривым столбом валит дым. Поднимается к хвойным веткам, меж них теряясь, рассеивается полупрозрачным туманом высоко над соснами. Время течёт в этом месте совершенно иным образом. Не имея четких ограничений, явных точек отсчёта, календарных дат и стрелок с механизмом, оно растяжимо. И только длина светового дня создаёт измерительную видимость. Гробовая тишина. Молчаливые переглядки. Ни одного произнесенного слова, тихого усталого вздоха, смешков и попыток завязать разговор. Напряжение нависло над их головами, оседая тяжестью на плечах. После неожиданного заявления Сукуны, тени переметнулись на другую сторону, и часы, вроде бы, не проскальзывали на цыпочках мимо, но под прицельным, внимательным взором временной континуум словно разорвался. Красноглазый наблюдал за ним. Следил за каждым мимолётным движением, стоя чуть поодаль, и давление между лопаток напоминало об этом ежесекундно. Юджи догадывался, чего он добивался. Предполагал по чужим повадкам. Сукуна — странный тип из ниоткуда. Человек, делящий с ним лицо, тело. Всё, что он в данный момент желал знать, чем был заинтересован, какие способы избрал для преследования личных целей — выходило за рамки здравомыслия. Пытаться подтолкнуть к краю того единственного, кто может вывести к цивилизации — сумасшествие. Что же он делает? Молчит. Смотрит, выжигая в нём дыру неестественно яркими радужками. Ждёт, когда терпение Итадори кончится. Выжидает, когда он заговорит первым. Когда выложит ему всё как на духу. Без пререканий. Юджи держит рот на замке. Делает вид, что не замечает. Игнорирует. Ему неуютно находиться рядом с парнем, о котором он не знает совершенно ничего. Естественно, столько лет жить вдали от людей… Он уже ни в чём не был уверен. Может, проблема была в нём самом? Может, ему только чудится чужой взгляд в спину? Юноша стоит возле окна на кухне, зябко обнимая себя за плечи. Бездумно уставился вперёд. Кофта не согревает. По коже ползут противные мурашки. Его морозит. Простуда не отступает, грозясь плавно перетечь в болезнь посерьёзней. Позади, расположившись на расшатанном стуле, сидит Сукуна. Перебирает связку собственных ключей, тихо звенит металлом. На грани слышимости булькающе закипает вода. Першение в глотке переходит в слабый кашель, потонувший в прижатой к губам ладони. Его плечи слегка потряхивает, и Юджи устало облокачивается на широкую оконную раму, припадая горячим лбом к стеклу. Прикрывает глаза. Под веками — калейдоскоп белых и красных пятен. Он отчётливо чувствует слабость, тянущую к полу. Лениво размежая веки, выглядывает из-под ресниц, смотрит на снег за окном. И только сейчас осознает, что застопорился на одном месте. В пятках, коленях, пояснице, в каждом сгибе на теле скопилось напряжение. Делая шаг назад, он практически спотыкается, путаясь в своих же ногах. Оборачивается неспешно, обводя пространство расфокусированным взглядом. Дровяная плита растоплена, широкая стальная пластина раскалена до предела. На ней умостились, потерявшие блеск, кастрюля и чайник. Из тонкого носика просачивается пар. Он подлетает к потолку, попадая под солнечные лучи, и скапливается на самом верху лёгкой дымкой. Лисье мясо отмачивается в растворе уксуса с солью. Жёсткое и лишённое жира, оно тяжело в приготовлении, и сунуть его в рот они смогут только завтра. Ореховые глаза скользят дальше, сталкиваются в немом поединке с карминовыми. Итадори понимает, что ещё чуть-чуть, совсем немного, и он не выдержит. Пальцы перекручивают связку, останавливаются на продолговатом ключе. Сукуна усмехается, угадывая на чужом лице раздражение, скрытое за напускным спокойствием. Он продолжает играть в молчанку. Словно ему всё равно, словно так и должно быть. Один только Юджи здесь недоволен сложившейся ситуацией. — Я спать, — голос тихий, как и вздох, слетевший с сухих губ. Парень медленно бредет с кухни, еле переставляя ноги. Полузакрытые глаза устремлены только вперёд и всё же улавливают боковым зрением пристальный взгляд. Есть перехотелось. — Так это правда? — Итадори совершает шаг и останавливается в проходе, оборачиваясь лишь наполовину. Всё же не закончил. В голове пусто. В ушах лёгкий звон. В сознании эхом разносится вопрос. Он растворяется. Распадается на слова… …слова шелестят тихо, с надрывами в тяжёлых вдохах. Его голос, его дыхание растворяются под кислородной маской на лице: — Не смотри так. Истыканный катетерами от капельниц и измеряющими жизненные показатели приборами, болезненно бледный, с яркими выступающими венами под тонкой кожей, он лежит перед ним. Весь поломанный. Измученный. У Юджи бьётся пульсом не сердце — лишь одна мысль: Я должен быть на его месте. У самого руки забинтованы по локоть, скрывают лёгкие последствия аварии. Стёсанная скула, пара синяков. И чувство омерзения, с которым больше не хотелось бороться. Должен лежать в земле взамен тем девятнадцати. — Прости. Синие глаза смотрят устало, с упрёком. Но совсем не с тем, что должно в них быть. — Не извиняйся. Он делает шаг вперёд. Ближе к черноволосому парню. Раскрывает сухие губы. Ни одного звука из приоткрытых уст так и не извлекая. Прости. Он опускается на колени возле кровати, игнорируя рядом стоящий стул. Их лица оказываются на одном уровне. Перебинтованные ладони обнимают худую кисть, согревают ледяные пальцы. Дежурная улыбка сама собой наползает на губы. В утешении. — Прекрати, — ему тяжело говорить, но он всё продолжает выталкивать звуки наружу, — прекрати винить себя, — от взора васильковых глаз ничего не скрыть. Как бы Юджи не пытался, его лик расползался лишь в истрескавшемся и фальшиво-радостном выражении. Рот скривился в горькой усмешке. — Прости. Тошнота. Она встаёт комом под кадыком. Он не хотел вспоминать. Он гнал все мысли прочь. Он хотел забыть навсегда. Стереть память, выжечь её из головы. Забыть, кто он. Как жил. Сколько несчастий принёс другим людям. Всех близких. Он не мог. Вязкая слюна скопилась под языком. Прежде чем раскрыть рот, Юджи сглатывает: — Правда. Сукуна издаёт еле слышимый смешок. Смотрит на него горящими от любопытства глазами, будто увидел самого Инари. Сканирует с ног до головы. И откидывается на спинку стула, бросая ключи на стол. — Теперь даже не знаю, что хуже. Попытаться добраться до людей и замёрзнуть насмерть или остаться здесь, с тобой? Юноша недвижимо стоит на месте. Старается дышать ровно. Держать лицо. Не отражать эмоции, что скопились и бурлят внутри. — Что скажешь, Итадори Юджи? От собственного имени передёргивает. Нервно поджав губы, он отворачивается. Глубоко вдыхает, чувствуя дрожь в пальцах. Нарастающий свист чайника тревожит улей мыслей, путает их. — Мне интересно. Ноги прибиты к полу. — Ты поэтому живёшь здесь? — Чего ты добиваешься? — вопрос звучит, на удивление, твёрдо. Бесстрастно. Карие глаза широко распахнуты, немигающе уставились в одну точку перед собой… …перед мужчиной. Он пока не обнаружил подростка, зависшего в проходе. Продолжает шинковать овощи, поправляя вечно сползающие с носа очки. В прозрачных стёклах мерцают слабо различимые блики. На желтоватом свету волосы рыжеют, теряя привычно розоватые оттенки. В нос забивается запах сандала. Знакомый. Родной. От него щемит где-то под рёбрами. Сжимает так, что не шевельнуться. Юджи молчит. Не окрикивает. Не зовёт его, но мужчина всё равно оборачивается. Улыбается мягко. По-отечески. — Поможешь? Тишина, прерываемая тихим дыханием, в ответ. Чуть отведя взгляд, подросток застыл мрачной тенью перед ним. — Эй, иди ко мне. Глаза опускаются в пол. Мужчина не видит его лица, только предполагает, как нежные черты исказились чем-то непозволительно жёстким, совсем недетским. Мягкой поступью босые ноги шоркают по полу. Продолговато, неторопливо. Он подходит близко-близко, аккуратно обхватывая руками, словно парень может рассыпаться от мимолётного прикосновения. Ребёнок в его объятьях дрожит, прижимается к груди, опоясывая забинтованными конечностями. — Ты в больницу? Задушенный вздох застревает на подходе, впитывается в глотку ядовитым туманом и расходится по телу сковывающей судорогой. Тёплые ладони оглаживают спину, пытаются помочь, вытащить из оцепенения, но Юджи головы так и не поднимает. Только вяло отмахивается от вопроса, сжимая челюсть до ноющей боли. И этого хватает для понимания. В мягкие волосы вплетаются пальцы, поглаживают шею и затылок. Подросток себе отвратителен. Омерзителен. Тошен. Еле различимый шёпот опаляет макушку, приглушая так ненавистные ему слова. Пожалуйста, не вини себя. Позади он слышит скрип стула. Шаги. — Говорят… — голос низкий, вкрадчивый, доносится из-за левого плеча. Часть шеи, не скрытую воротом, обдаёт жаром. Сердце пропускает несколько лишних ударов, пока он поворачивает голову. — Если встретишь двойника — умрёшь, — Сукуна стоит позади, чуть склонившись вперёд. Глядит исподлобья кровавыми радужками, ищет отблеск нужной эмоции. — Как думаешь, кто из нас откинется первым? Его лицо совсем рядом, нос практически касается подбородка, и Итадори думает отскочить на два шага назад, но в последний момент останавливается. Наклоняет голову, сравниваясь с Сукуной, расслабляет лицо, возвращая ему пустое выражение. — А ты тот ещё кретин. Глаза в глаза. Одно дыхание на двоих. Свист чайника набирает громкость, но никто не собирается снимать его с плиты. Слишком близко. Снова. Юджи не понимает. Не находит ничего смешного в произошедшем. Злится на легкомысленное отношение. Почему только его волнует нахождение красноглазого здесь, в этом чертовом лесу, куда никто в здравом уме не подумает сунуться? За все прошедшие годы сюда добралось ровно ноль человек и вот нашелся один. Без сознания, раненный, лицом в снегу. Парень из ниоткуда, похожий на его близнеца. Сукуна знает его. И фамилией это знание не ограничивалось. Откуда? Додуматься несложно. В то время имя Итадори Юджи мелькало во всех заголовках газет, электронных изданий, обсуждалось в социальных сетях. О нем говорили повсюду: в школах, на работе, на улицах, в магазинах. Его искали. Поджидали на каждом повороте обезумевшие журналисты, охочие до эксклюзивного материала. Каждый житель Токио слышал о пятнадцатилетнем мальчике из средней школы Адачи. Исчезнув семь лет назад, оставив всё позади, он неосознанно втянул в поток всеобщего внимания своего двойника. Который спустя столько времени предстал пред ним, сам того не желая. На его устах пузырится ядовитая усмешка. В алых глазах плещется презрение. В них же и интерес. Тяга к тайне, раскрыть которую способен только её прямой обладатель. — Рис сейчас сгорит. Итадори не отстраняется. Смотрит в лицо напротив. Дышит ровно, полностью успокоившись. Он в полном порядке. Сукуна щурится. Молчит. Поворачивает голову чуть в сторону. А после делает шаг назад. Выпрямляется, не отрывая взгляда. Они не закончили. Но продолжать разговор никто не собирался. Он в последний раз окинул юношу взглядом и отвернулся как ни в чем не бывало. Подошёл к плите, снял кастрюлю и свистящий чайник, погружая дом в полнейшую тишину. Больше к Юджи он не оборачивался. Просто продолжал шариться по кухне, а Итадори, как идиот, стоял на месте, пытаясь понять человека перед собой. Что с ним не так? Эмоциональное возбуждение сходит на нет. Возвращается вялость и разбитость. Сонливость опутывает перегруженный организм, тянет к кровати, на которую парень без раздумий валится, утопая в мягком одеяле. Прижимается пылающей щекой к прохладной ткани, с блаженством прикрывая глаза. Сон близко, маячит на периферии туманной дымкой. Нужно отползти подальше от края, подтащить ноги так, чтобы не свисали. Но он постоянно забывает об этом. Только загребает под себя одеяло, утыкаясь в него носом. Вдыхает глубоко, чувствуя едва уловимый запах золы, что давно пропитал каждую вещь в доме. Он находит в знакомом аромате нечто новое, неузнаваемое, чуждое этому месту. Юноша ощущает его присутствие. Слишком явное, подавляющее. И он не может понять, отчего в груди цепенеет от одного только алого взора.

***

Он плывёт во тьме. Тонет в ней. Погружается на дно вязкой патоки. Тело налито раскалённым железом. Тяжёлое, объятое жаром, оно совершенно неподъёмное. Он старается очнуться, раскрыть веки. Не двинуться. Чувство невесомости пропадает также неожиданно, как звуки обрушиваются на него бушующей, неукротимой стихией. Шорохи крадутся со всех сторон. Медленно нарастают. Доносятся едва различимой непонятицей и вновь стихают до шелеста. Плоть не хочет поддаваться. Она борется, извивается. Опутанная невидимыми нитями, содрогается в беззвучном крике. Шум вокруг не прекращается. Опора под ногами шаткая. И когда он в яростном стремлении рвётся вперёд, тело подводит. Валится на колени, ощущая полную свободу действий. Руки беспомощно шарят по полу, ощупывают всё, до куда только могут дотянуться. Дальше и дальше, так ничего и не находя. Подступающая паника подобралась к сердцу. Сжала его в прочные тиски, усиливая пульсирующую хватку с каждым безрезультатным движением пальцев. Он не понимал — открыл глаза или нет, чернота вокруг заслоняла собой все предположения. Она путала, насылая жуткие видения, и он гнал страх прочь, ползя на коленях вперёд, доверившись непонятно откуда взявшемуся предчувствию. Кончики пальцев во что-то упёрлись. Жадно поползли вверх, соскальзывая на ладони. Неспешно он поднялся на ноги. Опирается на плечо. Нащупывает холодный металл. Тянется к низу. Теряет равновесие. Слепнет. Дезориентирован в пространстве. Сердце стучит где-то в горле. Быстро-быстро. Сбивается дыхание. Зловония забивают нос. Воздуха нет. Тошнотворно-сладкий запах. Желудок скручивается, толкая его содержимое к горлу. Наружу ничего не выходит. Тёмный плывущий коридор. В жухлых зелёных тонах. Облезлый. Длинный, без видимых границ. Позади — ничего, пустота, путь в темноту. Шелест неясных голосов звал его. В глубины тьмы. Тянул в черноту. Бессознательно. Холодно. Он ковыляет, опираясь на стену. Осыпает плечом треснувшую краску. Неуклюже перебирает руками, шагая заплетающимися ногами. — Юджи, — голос нежный, мягкий. — Сынок. Хромает, пытаясь ускориться. Хочет успеть. Заранее знает, что опоздал. Коридор длинный и короткий, узкий и широкий одновременно. Он сглатывает. Продолжает идти. Не оборачиваясь, останавливается на месте. Натыкается на приоткрытую дверь. Тянет к ней руку. Толкает. Эхом разносится скрип ржавых петель. Вонь бьёт в нос. Несёт мочой. Перед глазами слабо освещённый силуэт. Он незаметно болтается из стороны в сторону, словно недавно подвешенный. Тёмные волосы закрывают лицо, пережатую верёвкой шею. Ему кажется, что это он. Он это сделал. В глотке комом застрял крик. Он хочет сделать шаг. В противовес стоит, не двигаясь. Не моргает. Не дышит. Чувствует пронизывающий тело мороз. Пытается выдавить из себя хоть что-то. Бесполезно. Синие обескровленные губы шевелятся. Нашёптывают его имя. Тянут уголки вверх и повторяют, повторяют, повторяют:

ЮДЖИЮДЖИЮДЖИЮДЖИЮДЖИЮДЖИЮДЖИЮДЖИЮДЖИЮДЖИЮДЖИЮДЖИЮДЖИЮДЖИЮДЖИЮДЖИЮДЖИЮДЖИЮДЖИЮДЖИЮДЖИЮДЖИЮДЖИЮДЖИ

Шаг назад. Ещё один. И ещё, до тех пор, пока он не разворачивается, оставляя дверь открытой. Позади. Впереди клубится чёрный дым. Заполняет коридор. Отхватывает сантиметр за сантиметром. Вырастает непреодолимой стеной перед ошарашенным парнем и накрывает с головой. Всё вокруг идёт рябью. Краска отслаивается змеиной кожей. Стекает вниз, к оледеневшим ногам. Их прошивает острыми иглами. Они поднимаются, колются по икрам, переходят на дрожащие бёдра. Впиваются в каждую клеточку тела. Кости ломит. Колени перестают справляться с весовой нагрузкой. Он крутится из стороны в сторону, рвано мотая головой туда-сюда, размахивает руками. Слепой, ищет опору. Под иссеченными ладонями что-то царапает кожу, впивается в неё, не раня. Изо рта вырывается пар. В уши въедается звериный вой. Разбитое состояние не даёт собраться с мыслями. Оно нестабильно подрывается ввысь, в тот же миг низвергая к самой земле. Бьёт об неё головой. Насылает прерывистые помутнения. Зрение складывается мозаикой, просачивается изнутри наружу, и Юджи вскидывает голову. Он видит мертвые ветви, торчащие из необъятного ствола озёрного дерева. Голые ступни в плену зимней стихии, потеряли чувствительность, и он стоит только благодаря тому, что цепляется одеревеневшими пальцами за кору, впиваясь в нее сломанными ногтями. Обмороженный, юноша трясётся в конвульсиях, бесконтрольно стучит зубами, пытается пропихнуть в лёгкие промёрзлый воздух. Он не может понять, как очутился здесь. Головокружение накрывает волнами, даруя мимолетные прояснения. Порезанными кадрами киноплёночной ленты Итадори смотрит на мир вокруг. Все ощущения притупляются. Он во сне, где ничего нет. Только пронизывающий до костей ветер. Его тянет к земле. Чужое тепло внезапно обжигает плечи. Его встряхивают, разворачивают лицом, вжимают в горячее тело. Напряженный голос просачивается через глухой заслон: — Обхвати меня ногами. Ступни вырывает из снега и, в стремлении удержаться, он хватается за шею, обвивает ногами торс, скрывая их под распахнутой дублёнкой. Сукуна держит крепко. Матерится себе под нос и тащит его, вышагивая по припорошённому льду озера. Пробирается через сугробы, зачерпывая ботинками снег. Юджи только и остаётся, что жаться теснее, уткнувшись ледяным носом в сгиб чужой шеи, прятаться в широком распахе. Сознание отключается. Оно плавает в мутных водах, погружая на глубину, и он в бессилии не замечает, как расслабляясь, перестаёт держаться. Распускает руки, моментально начиная соскальзывать. Приходит в себя только тогда, когда его встряхивают, перехватывая под бёдра, подтягивая безвольное тело. Вероятно, Сукуна мог бы закинуть его на плечо, но решил смилостивиться и не подставлять замёрзшего парня на растерзание зимней ночи. Итадори заметно трусило. Из последних сил он цеплялся за несущего, вжимался в него, пытаясь впитать чужое тепло, хоть немного согреться. Полная луна освещала дорогу, блестела на снегу переливами, и в его поплывшей голове это представлялось морем, накатывающим лёгкими волнами. Холод сменился жаром. Таким адским, что хотелось вырваться из крепкой хватки и провалиться под лёд под ногами. Последние крупицы осознанности твердили держаться, не обманываться, терпеть. Ведь если он умрёт от обморожения, то обречёт и Сукуну на худшую участь. Он размышляет об этом слишком долго, заторможено и когда приходит к решению — подтягивается, в тумане прикладываясь к уху посиневшими губами. Говорит на выдохе, чувствуя, как пальцы на бёдрах на секунду сжимаются сильнее: — Сначала.. сначала в сторону озера на восток… — горло раздирает надрывный кашель, Юджи им давится. Утыкается в ворот дублёнки, заглушает все звуки и, вдыхая поглубже, продолжает. — Когда.. дойдёшь до скалы, двигайся к реке.. на севере.. по протоку вверх… — Рот заткни, — Сукуна не слушает, грубо подволакивая его, как слепого котёнка, носом к меху возле горла. Итадори зависает. Ощущает, как раздражение скапливается под рёбрами, сжимает клацнувшую челюсть. Одеревеневшие пальцы впиваются в дублённую шкуру на спине, стискивают, не признавая боли в каждой фаланге. Парень нем. Заглох, как старый мотор, не в силах завестись вновь. Он желает отстраниться, послать куда подальше эту паскуду, прежде профилактически пройдясь костяшками по наглой роже. Но осознаёт глупость этого мимолётного порыва, знает, что поддавшись, пожалеет и потому мирится с грубостью. Как бы не хотелось, распоясываться сейчас не время. Оно ушло вместе с детством. А дурость отчего-то осталась. Вой протяжный, сжимающий трепещущее сердце в груди, не прекращается ни на миг. Становится всё громче и громче. Въедается в голову навязчивым гулом, ревет в унисон с пронизывающими порывами ветра. Шум смешивается с шёпотом из прогнившего коридора. Юноша жмурится. Весь сжимается в крепкой хватке Сукуны. Покрепче опоясывает его ногами, скрывая босые ступни от ломящего холода. Беспомощность душит. Затягивает тугую петлю на шее и тянет. Тянет так, что он болтается высоко над землёй, не в силах её коснуться. Жалкое зрелище, от которого не оторвать зачарованного взгляда. Хочется дождаться кульминации действа, отпустить, наконец, оставить всё. Забыть. Уничтожить следы собственного существования. Не сегодня. И не завтра, ни через неделю, ни через месяц. Он не поддастся соблазну, что всегда приводит его к чернильному дереву. Слишком просто. Слишком милосердно для кого-то вроде него. Юджи загнанно дышит. Хватает промёрзлый воздух, обжигая обветренные губы. В голове — муть. В её трясине отдалённо вязнут мысли. Ночь светлая, теплее, чем обычно бывает в это время. Он понимает. Ему повезло. Если бы не безоблачное небо, Сукуна не нашёл бы его по следам, не отыскал, хоть и промёрзшего до костей, но живого, не тащил бы сейчас к ненавистному дому. Повезло. Как же ему повезло. Итадори непроизвольно кривится, отплёвывается от ядовитого тона. Держаться. Нужно держаться хотя бы ради человека, за которого он так отчаянно сейчас цеплялся. Взять себя в руки, собраться, даже если крыша помахала ручкой и начала конкретно съезжать с катушек. Неуверенность в здравости и трезвости ума щекотала нервы. Может, ему всё кажется? Нет никакого двойника, пристреленного оленя, разодранного ствола вблизи дома. Может, он так и сидит возле синюшного трупа матери? Упирается коленями в зловонную лужу на полу, моментально впитывающуюся в ткань штанов. Смотрит в обескровленное лицо, запечатанное смертью. Не замечает течения времени. Опустошенно созерцает сжирающую изнутри вину. Агонию, выжигающую дыру в ноющей груди. Он и сам как то дерево на озере — создаёт лишь видимость жизни. Существует истлевшей оболочкой. Без чёткого понимания, без цели. Хоть чего-нибудь, за что можно уцепиться. Доказать, что его существование — не ошибка. Все прожитые годы — одно сплошное наказание за грехи, о которых он не ведал. То, от чего отворачивался, не в состоянии посмотреть на картину целиком. Собственным невежеством, неведением, подкрепляемым трусостью, самоубеждением, звучащем ежедневной молитвой, он самолично растоптал, изничтожил, превратил в пепел самое бесценное. Безвозвратное. Как дерево, отравленными корнями искоренившее в почве жизнь. Ссохшееся, просто стоящее посреди пустоши. Оно — мрачное напоминание. Приговор без права на обжалование. В бреду утекающего сознания Юджи не сразу понимает, что они наконец добрались. Слабые отблески от камина разгоняют густую темень по стенам, танцуют узорами на полу, отпечатывая на нём очертания языков пламени. Тёплый воздух хлещет по открытой коже кипятком, бурлит под одеждой, возвращая ощущение холода. Сукуна не церемонится. Скидывает на дощатый настил около открытого огня так, что продрогший парень с тихим стоном валится на бок, стукаясь чумной головой. Сверху падает дублёнка, а после и все одеяла, что есть в доме. Красноглазый приземляется где-то рядом. Суёт руки под все слои, нащупывая голые ступни, и тянет Итадори на себя, складывая его ноги на колени. Растирает грубыми, лишёнными аккуратности движениями, разгоняет кровь по застывшим венам. Юджи ничего не чувствует, натужно сопит, сжимаясь в комок. Сотрясается, пытаясь притянуть ступни обратно, дёргает ими, так и не выскальзывая из плена чужих ладоней. Спрятанный в материи с головой, ищет спасения от холода. Инстинктивно придвигается ближе к камину, нелепо переваливаясь с бока на живот. Высовывает руки наружу, тянется к трещащим дровам и едва не обжигается. Сукуна вовремя перехватывает запястье. Одёргивает, стаскивая одеяло с головы, а после вновь принимается за ступни. Итадори не видит его. Не может открыть веки, взглянуть в наверняка раздражённые глаза, с ярким отблеском алого на дне. Онемение постепенно сходило, парень мгновенно это ощутил. Пальцы вывернуло в тупой тянущей боли, изломало под неестественным углом, оставляя каждую фалангу на месте. Он сбито выдыхает через зубы, пытаясь сцепить их вместе, и не дрожать так открыто. Чужие руки не жалеют, давят на суставы, с нажимом ведут по жилам, точно наказывают за доставленные неприятности. Юджи знает, понимает и всё равно возмущённо шипит, когда короткие ногти оцарапывают кожу на щиколотках. Дёргается, приоткрывая веки. Наблюдает из-под дрожащих ресниц за парнем, что нашёл его в ночи, тащил на себе, так и не выслушав то, о чем совсем недавно хотел знать. Сукуна словно почуял взор. Повернулся, заглядывая прямо в глаза. Всё смазалось. Пошло рябью. Парень щурится, перекатываясь чуть на бок и упираясь локтем в доски. Тени мягко перетекают по носу и губам, скрывая часть лица, превращая привычные светлые черты в готичные, мрачные. Под сенью ночи юноша выглядит старше своих лет. Итадори надрывно вздыхает, приоткрывая обветренные губы, больше не чувствуя тёплых ладоней. Смотрит устало, не к месту тоскливо и с усилием опирается на обе руки, приподнимаясь. Подтаскивает ноги поближе. Красноглазый наблюдает всё с тем же непонятным выражением на лице. Прибивает взглядом к месту, словно чего-то ждёт. Следит за продрогшим юношей, шатко пытающимся принять сидячее положение. Что с ним не так? Юджи силится разобрать размывающуюся перед ним картинку. Сотрясается, натягивая сваленные на него слои ткани выше, крючками впивается в них. Знает, что отогреется не скоро и потому сжимается в комок. Утыкается лицом в колени. Понимает, что вопросов не избежать. Уверен, что Сукуна всё ещё смотрит, но отчего-то молчит. Его присутствие осязаемо. Тяжело наседает на согбенную фигуру. Нагнетает. — Ну, и? — низкий голос — свет маяка в туманную ночь, выводит из заторможенного состояния. — Часто прогуливаешься без ботинок? Итадори головы не отнимает. Продолжает обнимать колени, стараясь разобрать, что ему говорят, с трудом концентрируя внимание после пережитого кошмара. — Настолько тронули мои слова, что ты решил самоотверженно пожертвовать собой? — очевидная насмешка отзывается внутри чем-то паршивым, оседает горечью на корне языка. — Так не терпится сдохнуть? Слабого тычка хватает, чтобы он снова завалился на спину, так и не открыв глаз, не двинувшись. На лице насела маской болезненная отрешённость. Сукуна, очевидно, ждал бурной реакции. Отговорки или возмущённые крики. Но встретил лишь тихое безразличие. Юджи лежал, так и не распрямив ноги, раскинув руки по разные стороны. Расслабленно, умиротворённо. Словно погрузился в сон. Подмял под себя дублёнку и одеяла, оставаясь полностью открытым. Его заметно знобило, что слышалось в рваных вдохах, читалось по дрожащей челюсти, трепещущим ресницам, бледным губам, нездорово пунцовым щекам. Свет пламени обтекал всю фигуру мягким полутоном, примешивая к блеклым оттенкам осязаемо теплые. Красноглазый безмолвно наблюдал в ожидании, но, рассудив, что ничего не добился, презрительно цыкнул, собираясь немедленно подняться на ноги. — Ты… — на фоне треска дров шёпот породил случайную иллюзию, принявшую форму голоса. Надрывного, осипшего. Сукуне приходится подобраться ближе, склониться к отражению лицу, уперевшись ладонями под раскинутыми руками. Колени Итадори разъезжаются по обе стороны вклинившегося торса, почти соприкасаются по бокам, сохраняя считанные сантиметры между ними. Прохладная кожа горит от чужого дыхания. Покрывается неприятными мурашками, гуляющими вдоль позвоночника. Юджи незаметно кривится, ведя плечом. — Что? — Сукуна опускается совсем низко, слегка поворачивая голову. Ожидает услышать тихий шёпот в ответ. И осекается, когда Итадори резко хватает его за грудки, выставляя и упирая колено в напряженный живот, и сталкивает их лбами, раздражённо шипя в ухмыляющийся рот. — Сраный говнюк. Юджи — неагрессивный парень. Не тот, кто намеренно ищет конфликт. Но он не может сдержаться, когда его расшатанную психику терроризирует непонятно кто. Он злится. Он не в состоянии удержать эту злость в себе. Юноша сжимает ворот футболки так, что ткань под пальцами жалобно трещит. — Скажи уже прямым текстом, чего хочешь. А если я так бешу, пожалуйста, бей. Обещаю полежать ничком специально для тебя. Кажется, что он задумался. Даже глаза в размышлении отвёл. — Чего хочу… Безмятежное лико обманчиво. Ложь легко разрушалась, словно карточный домик, языком его тела: тем, как оно давило на выставленное колено, как размеренно прижимало дрожащее бедро к торсу, как пальцы змеями оплетали напряжённые запястья, стягивая их железным хомутом крепкой хватки. Сукуне не потребовались усилия, чтобы оторвать от себя чужие ладони, прижать ослабевшие руки к полу. — Свалить отсюда, думаю. Итадори сопротивляется. Извивается, дёргается под ним, горячо выдыхая в губы напротив. Смотрит блестящими глазами, весь растрёпанный, покрасневший от злости и натуги. Болезнь подкосила его. Его силу. Всё, на что он сейчас способен — попытаться оттолкнуть развлекающегося парня. Красноглазого, несомненно, забавляют тщетные трепыхания. Он отстраняется лениво, ни на секунду не разжимая тиски. Окидывает юношу взором с высоты. Ухмыляется. Не токсично, странно так, по-дикому. У Юджи от его взгляда внутренности скручиваются в узел. — Выглядишь как малолетка, — смешок выжигает дотла. Приводит в ярость. Итадори не думает. Он взбрыкивается, выгибая грудь, давит коленом на недвижимый торс и хрипит сдавленным голосом: — А самому сколько? Тридцать? В действительности, при первом рассмотрении мнилось, что внешних отличий между ними нет. Однако, после непродолжительного совместного времяпрепровождения, Юджи установил — его двойник старше. Может, зрелость читалась во взгляде? Или в движениях, в размеренной походке, по мимике лица, низкому тембру голоса? Неважно. Ведёт он себя как самоутверждающийся придурок подросток. Насмехается: — Засранец. — Недоумок. Итадори шумно сопит. Хмурится, поджимая губы. И не прекращает дёргаться, борясь с весом тела над собой. Чувствует как температура повышается, выходя за пределы нормы. Организм бунтует против него самого, превращая всё сопротивление в фарс. — Жалкое зрелище, — звучит, как характеристика всех его бессильных действий. Вероятно, в иной раз Юджи не стал бы спорить. В сложившейся ситуации ему хотелось сломать чужой нос. Упорства Итадори не занимать. Однако, в нынешнем состоянии оно не имело смысла. Через минуту он плюнул на всё, оставив как есть. Расслабился в крепкой хватке. — Отцепись, а… — дышит рвано, устало прижимаясь багряной щекой к краю дублёнки, ощущая, как жар от трещащих дров припекает лицо, отогревает, — …тяжёлый. Сукуна не двигается, но пальцы на запястьях ослабляет. Ведёт ими по коже, соскальзывая в углубления на ладонях. Склоняется низко-низко и замирает возле прикрытого длинными прядками уха: — Какой неблагодарный, тащишь его на себе, а в итоге… — Прекрати делать вид, что сделал это не для себя… — юноша поворачивается не до конца, мажа скулой по чужому носу. Погружается в карминовые омуты, пронизанные слабыми лучами света. — Если я умру — ты застрянешь тут надолго. Ногу Юджи так и не убрал. По-прежнему упирался ею в старшего. Выстраивая между ними пропасть длиною в сантиметры. Он смотрел в упор. Не мог по-другому. Ждал очередную колкость. Чувствовал на лице спокойное дыхание. — Ты дверь закрыть забыл. — А? Сукуна плавно приподнимается, безлико созерцая удивление парня. Отпускает руки, опираясь на ладони возле его головы. — Просыпаюсь — дверь на распашку, шмотьё твоё в доме, а тебя нет, — в один миг человек, нависший над ним, переменился. Холод, скука и властное высокомерие. Итадори блуждает. Раз — незнакомец обретает имя. Два — превращается в того, кого он мог бы узнать. Три — становится незнакомцем вновь. Он теряет счёт. Он заблудился. Поверхностное понимание, догадки, зацепки, чужие повадки — всё это полная чушь. — Давно лунатишь? Расскажи лучше заранее о всех своих заскоках. Хочу быть готов в следующий раз. Юджи не знал ответа на заданный вопрос. Он не был уверен в том, что за последний год обращал хоть на что-то внимание. Не помнил, как проходили его дни. Он жил на автопилоте, не задумываясь о часах бодрствования или сна. Бесцельное существование. Абсолютно бесцветное, монотонное. Истощение подбирается не спеша. Вцепляется в лицо, обезличивая его черты. Шумит в голове. Путает мысли, сталкивая их в противоречиях. Юноша не замечает, как вновь ускользает от реальности. Один в глуши. Потерянный для мира человек. Итадори давно перестал считать дни и месяцы. Забыл дату своего появления на свет. Прекратил исчисление текущего года. Его время продиктовано ярким светилом на небе, тени — стрелки на циферблате, дающие ориентир, закаты и рассветы — звон будильника. Он вдыхает поглубже. Тонет во мраке сомкнутых век. Теряет ощущение тела. Растворяется в чём-то гораздо большем, чем он сам. Он словно парит над небосводом. Несётся на огромной скорости навстречу земле. Не чувствует давления воздуха. Он — подбитая птица с оборванными крыльями. Полёт волнителен, скребёт под рёбрами, ворошится роем в животе, подёргивает промёрзшие пальцы. Нагнетающее предчувствие не покидает ни на мгновение. Слишком тихо. Холодно. Глаза открываются сами собой. Щурятся. Слепнут от окружающей яркости. Выдох. Белёсый туман размывает прицел, притупляет видимость. Во рту пересыхает. Хочется сглотнуть, но горло сжалось так, что не продохнуть. Олень на мушке. Стоит чуть поодаль, шевеля небольшими ушами. Смотрит в глаза маленькими чёрными бусинами. Палец завис на спусковом крючке. В секунде до оглушающего выстрела. Замер в невозвратном мгновении. Паника, приходящая с лёгкой дрожью, одолевает стремительно, заставляет сердце зайтись в бешеном ритме. Отшатнуться, роняя ружьё. Обветренные губы в безмолвии шевелятся. Не выпускают ни звука. Всего этого не существует. Он бьётся спиной, находя себя в чьих-то руках. Они держат крепко, не дают упасть в снег под ногами. Он цепенеет, поддаваясь страху. Не существует. Низкий голос приглушается, лик скрывается глубоким капюшоном. Он не видит стоящего позади. Не существует. — Если продолжишь в том же духе, то никогда не научишься, — непривычно тёплый тон. Непривычно. Он его не узнает. — Юджи? Итадори трясёт. Колени подгибаются. Он впивается в поддерживающие его руки. Отрывает от себя. Валится в снег. Лицо обжигает холодом. Он приподнимается, не замечая, как его за шкирку вздёргивают на ноги, поворачивают голову. Чтобы заглянуть в побледневшее от ужаса лицо. Не существует. — Да что не так? Сам же выпрашивал взять тебя с собой. Карминовые глаза заставляют потерять последние крупицы разума. Не раздумывая, парень вырывается. Сбегает прочь.