Соль и перец

      — Как так вышло?       Тончик сморщился. Шрам на брови дёрнулся и некрасиво перетёк на щёку. В тюрьме его знатно потрепало.       — Ещё б я знал, Зинок.       На кухне было жарко и тесно. Даже открытое настежь окно не помогало — сухой зимний ветер безуспешно метался в грязных коричневых шторах и бился изморозью по стёклам, будто намеривался выбить всё к чертям собачьим и навсегда обосноваться в душной прокуренной хате на Гоголевской. Раньше она была забита людьми, как иная бочка на рынке — селёдкой, а сейчас их осталось всего двое.       — Водку? — предложил Толик. Он низко опустил голову и пожевал губами.       Зина отказалась.       — Ты же знаешь, я не пью.       Послышалось фырканье.       — Тогда давай чё полегче.       Он поставил на стол бутылку вина. Раньше носил цыганское, сладкое, вкусное, теперь — выбрал самое дешёвое в ближайшем продуктовом. Денег не было. Зина зябко повела плечами. От холода — ненастоящего, иллюзорного — на душе было погано. И не только от него.       Половина Алюминиевых Штанов — Вовик и Павлуха — коротали свои деньки в тюрьме. Ещё один — Ярик — тухло гнил в могиле костями и мясом, а Тончик, как всегда, сумел вывернуться и выйти раньше своих дружков. Видать, бывших: в этом Зина не сомневалась. Не всякая дружба выдержит смерть и казенный дом. Их — пацанячья, расставленная по понятиям, вряд ли подразумевала скорое воссоединение. Скорее уж нож в печень.       Самой Зине было не лучше. После "развода" ей досталась запылившаяся болезнью и страхом от и до хата Кеши, вся забитая его хламом, ныне действовала на нервы: газетками, проводочками, колбочками и прочей ниишной дрянью. Под кроватью — впервые за год брака! — Зина нашла самодельное ружьё, замотанное в заляпанное оружейным маслом тряпьё. Под матрасом баночку с самодельным порохом. Это уже после того, как Толик сел, цыган слёг, а Кеша… А Кеша сошёл с ума.       Мир Зины рухнул, когда Тончика посадили. Казалось, три года — всего ничего, но его цыган сильно сдал в первый же месяц после оглашения приговора, весь выцвел и посерел. Зина, засунув давнюю обиду куда поглубже, старалась за ним ухаживать, как могла. Всё-таки уязвлённое самолюбие бесилось от того, что Толик когда-то ей мужика предпочёл. Заботиться о цыгане Зине это не мешало — она умела улыбаться, когда больно и смеяться, когда плохо.       Теперь можно было хохотать до упаду.       Муж в сумасшедшем доме. Цыган мёртв. Она видела, что с Тончиком сделала его смерть: всего изжевала и выплюнула покоцанным, окровавленным, изуродованным. Как с цепи сорвался. Снова сел. Через год Зина наконец вышла замуж, ещё через год: вынужденно сдала мужа в психиатрическую клинику. Тончик вышел во второй раз, а Лало был всё ещё мёртв.       — У тебя теперь две ходки. Прям как у дядь Жилы.       Тончик скупо хмыкнул, типа смешно ему. Полазил по карманам, выудил дешёвенькую «Приму», сунул в рот, щёлкнул зажигалкой и жадно затянулся. Дядь Жила давно и счастливо был женат на своей бывшей зазнобе и радостно строгал детей. Ещё и на трёх работах пахал, чтобы прокормить кучу голодных ртов. Теперь ему было не до Тончика. Никому не было до Тончика — Стрельников президентствовал и разве что помог с работой да скосил срок, Малиновский женился и нянчил ребёнка, Оганесян тоже предпочёл плодиться на благо Российской Федерации. ОПГ, Советский Союз, перестрелки и Лошало остались в прошлом.       — Давай.       Толик, не глядя, протянул ей сигарету. Зина обхватила фильтр губами, затянулась. Они, как и раньше, теперь курили одну папироску на двоих.       — Всё, что ни делается — всё к лучшему, — заученно проскрипела она, выдохнув облако дыма. Тончик хмыкнул и скосил на неё пёсьи, несчастные глаза:       — Поэтому ревешь?       Зина улыбнулась дрожащими губами.       — А ты догадливый.       Тончик пальцами вытер слёзы с её щёк, наклонился и алчно, глубоко поцеловал. Дальше всё шло по привычному сценарию: слипшись, завалиться в комнату, улечься на диван, стащить, кое-как, одежду, и, наконец, вжаться в друг друга окончательно, сплестись руками и ногами. Чтобы согреться по-настоящему. Тончик ртом прижимался к плечу, шарил важными, жадными ладонями по боку, по животу.       — Глаза закрой, легче станет.       — Не катит, пробовал.       Теперь было только так — пить дешёвое вино, курить одну сигарету на двоих и трахаться на продавленной узкой койке. Зина думала о Кеше, Тончик — о цыгане. Впереди не было ничего.