Соль и перец

      Зина поняла, что Тончику нравится цыган до того, как об этом узнал сам Тончик. Просто в один момент «этого ебанутого цыгана» стало слишком много. Так много, что задохнуться было можно — цыган то сделал, цыган это сказал, цыган туда ходил, цыгана туда позвали, а меня, представляешь, нет, ну что за несправедливость… Зина все гневные излияния слушала, кивала и улыбалась. На сердце было ой как неспокойно. Любить Тончика было её дурной привычкой, от которой она никак не могла избавиться. Знала его как облупленного, а потому не сомневалась ни секунды.       Он не ненавидел цыгана, как стремился показать. Он его хотел. Хотел любить. Зина это чуяла, как кошка чует свою приближающуюся смерть. Ей тоже хотелось уйти подальше от дома, лечь и умереть, но она не могла. У неё не было права на горечь.       Они с Тончиком были друзьями. Нет, ещё года три назад Зина была безумно в него влюблена и ходила хвостом, присасывалась, как пиявка. Со стыдом вспоминала как дико и бессильно ревновала, плакала даже… А потом отпустило. Зинка для него всегда была своим братаном, другом в юбке. Он даже сказал однажды, вот, мол, Зинок, такая хрень — ты мне реально братан, только с сиськами.       Зина не поверила. Сисек у неё отроду не было. Она была тощая, маленькая, тихая, слабая. Вата сахарная. Это Тончик был заводилой. Теребил, трепал её. В детстве звал то по гаражам полазить, то по трубам, то рыбу ловить, то в пруду купаться, то шалаш строить. Когда они подросли, то он начал зазывать просто прогуляться по району — гляди, это всё моё! А моё — твоё, так что наше. Появились деньги — начал дарить подарки, хотя Зине, если честно, нравились те, другие — дешёвые, но родные. Приглашал её в гараж в машине покопаться, пива выпить, на турниках посидеть. Зину это радовало: время шло, а Тончик продолжал её уговаривать её погулять вместе, будто им по десять, а она куксится и не хочет искать сокровище в лесу, потому что утром шёл дождь и везде грязно.       Вообще она когда-то думала, — по дурости — что у них с Тончиком всё взаимно. Тупанула, бывает. Решила, что раз они были друг у друга первыми, то это что-то значит. Нет, не значило. Это было странно, неловко и больно. Зина после нелепого, непонятного секса кровоточила несколько дней — сначала вагинально, а потом сердечно, потому что Тончик делал вид, что ничего не было.       А что у них было? Они были друзьями. Ну перебрали на концерте, остались вдвоём. Гормоны, дурь, пятнадцать лет — самое то, чтобы лишиться девственности с мутной головой, а потом переступить и пойти дальше. Зина не смогла, а Тончик так и сделал. У него наконец по-настоящему начали появляться девчонки, и она рыдала, как не в себя.       Сначала Розка Крепыгина, их быдловатая полная одноклассница, которая курила с ним на переменах за школой. Тончик щупал её за все любезно предоставленные места, доступные после ноль пять пива. Потом Крепыгина переключилась на парня постарше и оставила Тончика в покое. Зина радовалась, но недолго.       После Розки была Рената Ярцева, рыба покрупнее и поопаснее, красивая, как конфетка, но тупая, как пробка — девочка со двора, она на Тончике начала учиться морочить пацанам головы. Всё было бурно, страстно, со скандалами, а после целого полугода лямура Ренатка вильнула хвостом, прилипла к какому-то мажору и была такова.       Затем безотказная уборщица из местного продуктового. Пара лёгких на передок девчонок с района. Хозяйка палатки с куртками на рынке. Зина пережила каждую из них, но знала, что однажды появится такая, что подвинет её с воображаемого трона. С места лучшей подруги с привилегиями на пьяный секс и поцелуи со вкусом травки.       Тончик всегда к ней возвращался. Грязным, окровавленным, избитым, злым, жалящимся, несчастным, с дикими, мрачными глазами. Ластился, будто пнутый под зад пёс, и Зина всегда принимала его таким, каким он есть.       Она привыкла уже, что Тончика надо с кем-то делить. А с мужиком не так обидно. Цыган был не самым плохим вариантом.