Соль и перец

      Зине не привыкать чувствовать себя третьей лишней. Это начинается с малого.       Сначала Тончик сбивает своих уличных дружков в одну стаю. Они одинаково озлоблённые, по-нищенски зубыстые, разукрашенные ямами синяков и растяжками шрамов, скалятся, щерятся. Тончик их муштрует, и они вроде как друзья, но Зина не может быть в этом уверена — пускай она и выросла в этом, варилась с детства, но не всегда может разобраться в дворовой иерархии. Девчонки таким страдают класса до седьмого, мальчишки — всю жизнь.       Она запоминает самое простое. Сначала дядя Жила, потом Тончик, потом — все остальные. И они, эти все остальные, забирают много тончикова внимания. Очень много. Он со своей шайкой таскается днём и ночью. Днём — по точкам, ночью — по улицам. Потом Тончик начинает таскаться с девчонками. Зина скрипит зубами. Ей кажется, будто она теряет свою ценность: она всё ещё единственный друг Тончика женского пола, но у него есть целая шайка борзых щенков и сука для выгула — сначала это Крепыгина, затем Ярцева.       (Зина душится: ей не на кого переключиться.)       Зине правда не привыкать. В школе у неё был только один друг, в университете она не смогла наладить хорошие отношения с однокурсниками — была тихой, застенчивой и с ней было опасно находиться рядом. Она могла взорвать то, что априори не взрывалось, а ещё вечно попадала в неприятности. Буквально спотыкалась на ровном месте.       Жизнь скакала дальше. У Зины была любимая, но тяжёлая работа, где она дважды устраивала поджог, трижды разбивала важные реактивы, а сколько раз споткнулась или просто упала — не сосчитать. У Зины была маленькая однокомнатная квартирка и кактус по имени Степан на подоконнике, который засох через три месяца через покупки и стоял жухлый, угрюмый и землисто-коричневый. У Зины была компания приятельниц, в которой она не чувствовала себя своей.       Она нигде не своя. В итоге Зина сумела потерять и Тончика — да, сначала она радовалась, что он вроде как остепенился, завёл отношения. Потом ужаснулась, когда узнала, что любовь Тончик крутит с мужиком. А потом она отступила.       Зина всегда отступала. Она не была приспособлена к бойне, к хитростям, она была слабой, нежной и определённо несчастной. Говорила о самой себе чистую правду. Не больше, чем ходячее недоразумение.       (Тончика она тоже потеряла.)       Это был незыблемый, постоянный закон: Тончик возвращался к ней после очередной купидонской неудачи. Но не в этот раз. У них с цыганом всё замечательно, всё великолепно — Зина поздравляет искренне, но печально, потому что она не рада. Ей нечему радоваться.       Она остаётся одна — насовсем. Навсегда.       Зина меньше ест, больше пьёт, работает допоздна и не гуляет. Ей некогда. Зина медленно зарастает бардаком, кактусовой гнилью и жуткой, кровоточащей болью, от которой невозможно спрятаться. Она очень старается, но ничего не выходит. Она не может прекратить чахнуть.       Поэтому однажды цыган протягивает ей смуглую, горячую руку. Зина чувствует себя больной, калечной, сумасшедшей… Но принимает, потому что она не может не принять.       Человеку нужен человек.       (Или человеки.)