Дитя войны

      — Ева! — громкий крик тонет в порыве завывающего ветра, и единственным ответом становится заливистый детский смех. — Спускайся оттуда немедленно! По лестнице!       На губах расползается улыбка, обнажая ряд острых зубов, и Ева лукаво смотрит на Хастура с крыши пятиэтажного здания. Длинные рыжие кудри, спускающиеся до пояса, развеваются на ветру, редкие солнечные лучи играют в них огненными зайчиками. За спиной девочки раскрыты два крыла, каждое из которых почти вдвое больше нее. Перья переплетаются черно-белой окраской, пушась от потока сильного воздуха.       — На этот раз получится, дядя Хастур! — восклицает она, игнорируя прозвучавшую указку, и хитро щурит взгляд. — Как я научусь летать, если не буду пытаться? — с озорством добавляет она и делает еще один шаг к краю покатой крыши.       — В прошлый раз ты на неделю осталась дома без книг и прогулок, а мне бы вырвали все перья, если бы они у меня были, — фыркает Хастур, внимательно следя за крохотной фигуркой в черном комбинезоне. — Я ведь не поймаю тебя, если ты снова упадешь.       — Не упав ни разу — не взлетишь! — со смехом говорит Ева и делает очередной осторожный шаг. Сосредотачивается, глядит вниз. Решительно сжимает кулаки и шевелит крыльями, которые вопреки всему опять не слушаются, и вместо того, чтобы раскрыться вширь, опускаются на крышу, собирая с нее всю пыль.       Хастур качает головой. Сколько ни сигала с крыши, бедняжка не могла взлететь. Крылья не слушались, даже когда она пыталась укрыться ими или хотя бы взмахнуть, стоя на земле. Каждый раз в глазах Евы воспламенялись обида и боль, но моментально капризная девочка загоралась желанием пойти вопреки всем законам и только усерднее пыталась взлететь.       Кроули эта черта выводила из себя. Сколько демон ни шипел на дочь, запрещая залезать на крыши и прыгать с них, та лишь возмущалась в ответ и игнорировала любые запреты и наказания отца. Хастуру порой казалось, что шестилетняя дочурка уже умудрилась стать еще более невыносимой, чем ее демонический отец. Отношения между ними накалялись сильнее, чем огонь преисподней, и с каждым днем Хастур и Дагон опасались нового конца света, который мог вызвать очередной спор. Азирафелю удавалось служить для них шатким мостиком примирения, но Хастур отчетливо видел, как и ангельскому терпению постепенно приходит конец.       Глубоко вдохнув и сжав кулаки, Ева закрывает глаза и прыгает с края. Хастур видит, как нелепо болтаются в воздухе крылья, которыми она яростно пытается взмахнуть. Девочка камнем летит вниз, барахтаясь в воздухе. Хастур уже готовится поймать ее, когда рядом птицей мелькает белое пятно и ворох перьев.       Азирафель плавно приземляется на землю, держа дочь на руках. Взгляд ангела прикован к Хастуру. В нем непомерная усталость и немного осуждения.       — Зачем ты меня поймал? У меня почти получилось! — Ева выкручивается из рук, и Азирафель со вздохом ставит дочь на землю. При этом не отпускает ее руки. Ева, как и Кроули, имела дурную привычку — сбегать в пылу обиды.       — У тебя не получалось, милая, — мягко говорит Азирафель. Притягивает дочь к себе и обнимает ее. — Выдохни на пару дней, крылья не слушаются тебя, потому что ты не даешь им свободы и отдыха.       — Какой свободы?! — возмущается Ева. — Они и так делают, что хотят! — Девочка выдыхает, яростно скрещивает руки на груди и сдувает с лица растрепавшуюся прядку. Выражение лица медленно меняется, и, наконец, Ева рассеянно смотрит на Азирафеля. — Только не говори Кроули, что я опять залезла на крышу. Пожа-алуйста… — жалобно тянет она, на что ангел лишь вздыхает, а Хастур усмехается. — Не хочу его волновать, он опять будет в плохом настроении.       — Кроули не бывает в хорошем настроении, — усмехается Хастур, и Азирафель бросает на него недовольный взгляд.       — Пойдем, отведу тебя домой к Дагон и… — Азирафель уже тянет Еву за собой, но та вырывается из его рук и шагает назад.       — Не хочу!       — Милая, я не рекомендую продолжать прыжки. Ты делаешь это уже во вред здоровью.       — Но просто погулять на свежем воздухе же можно! — Ева сжимает кулаки и топает ногой. — Книги закончились, играть уже не во что. Гулять тоже не слишком интересно, но можно хотя бы разведывать территорию… — Ева закусывает губу. — Хотя я уже раза три все вокруг рассмотрела… Не хочу я сидеть дома!       Азирафель и Хастур переглядываются. Конечно, в замкнутом городе, разрушенном войной, без других детей и существ, Еве становилось все более невыносимо. Азирафель прекрасно это понимал, но сделать с этим не мог ничего. Сдерживать дочь от любопытства не хотелось, но и поощрять ее было опасно. Вчетвером они понемногу следили за несмышленой девочкой, норовящей залезть в каждую дыру и исследовать каждый угол. Но чувствовали, как медленно, но верно это начинает Еву раздражать.       — Хорошо, милая. — Азирафель кладет дочери ладонь на плечо и мягко гладит. — Ты можешь делать, что пожелаешь. Есть потребность в моей компании?       Ева задумчиво прикладывает палец к губе, недолго думает, а затем кивает.       — Объяснишь еще раз, как залечивать раны?       Азирафель кивает.       — Иди пока вперед, а мы с Хастуром пойдем за тобой.       Радостная Ева тут же срывается с места, на бегу пытаясь придать скорости крыльями. Получается плохо, перья лишь собирают окружающую пыль.       — Как Кроули? — шепотом спрашивает Хастур у Азирафеля, когда Ева убегает как можно дальше.       — Без изменений. — Ангел качает головой. — Чувствую все его страдания за счет связи между нами, и это крайне болезненно. Его ломает, словно от наркотика.       — А ты пробовал их, когда был на земле? — Хастур шутливо поднимает бровь.       — Не дури. Я просто видел, наблюдал. Теперь еще и чувствовать приходится. Не понимаю, что с ним происходит. К чему именно он так чувствителен. Думал, атмосфера не та, сделал ему такой же уголок, как до разрушения Сохо Сатаной — не помогает. Теперь он только выходить оттуда не желает. Предположил, что это из-за падения Сатаны и ада он так переживает, возможно, чувствует муки других демонов, но тогда бы и вас с Дагон ломало. Возможно, ангельское влияние со стороны, но нет — и я ничего не ощущаю. Понятия не имею, что с ним, но испытывать его боль круглые сутки становится утомительным. Даже не представляю, каково ему, если у меня лишь отголоски.       — И все же, ему не следует это срывать на Еве, — замечает Хастур. — Она же ни при чем.       — Он не срывает, — возражает Азирафель. — Просто волнуется за нее, и это нормально. Ева непоседлива и любопытна, не может оставаться на одном месте. Пусть здесь и выглядит все мирно, словно заброшенный город, но это не значит, что война закончилась за его пределами.       — Вы мешаете ей развивать свои способности.       — Нет. Мы только не пытаемся их упорно развить. Ты же понимаешь, что если высшие силы учуют смесь ангела и демона, они сразу заинтересуются ею. И думаешь, они подарят ей игрушку?       — Я просто хочу сказать, что… не стоит вот так продолжать обманывать ее. Она ведь даже не понимает разницы между ангелами и демонами. И то, кто она сама такая. Вы не желаете ей объяснять.       — Чтобы она поняла, что совсем одна в этом мире? — Азирафель останавливается и недовольно смотрит на Хастура. — Кроули уже проходил через это. Недостаточно ангел, чтобы быть хорошим, недостаточно демон, чтобы быть воистину злым. Его, падшего ангела, демона, ломало и крутило от этой мысли несколько столетий. Хочешь, чтобы его дочь, которая действительно наполовину ангел и наполовину демон, задалась в свои юные шесть тем же вопросом?       Демон качает головой.       — Хорошо. Пойду проверю, как там Кроули, — говорит он. — Может мне, как демону, удастся вытащить из него побольше информации. Оставлю вас с дочуркой наедине. Я уже два дня с нее глаз не спускаю.       С этими словами Хастур разворачивается и покидает Азирафеля. Ангел недолго смотрит ему вслед, выдыхает, а после парой взмахов крыльев догоняет дочку. Та с восторгом наблюдает за его передвижениями, а потом печально опускает взгляд.       — Что ты, перышко? — Азирафель обнимает дочь. — И ты постигнешь тайну полета. Тебе всего шесть, а нам с Кроули шесть тысяч лет. И у нас были плачевные случаи.       Ева успокаивается, но не сильно. Дочка озабочена полетами сильнее всего. Магия на удивление давалась ей куда лучше, поэтому Ева сосредотачивала внимание и переживания на том, что ей не по силам.       Подхватив дочку на руки, Азирафель поднимается в воздух. Порывы ветра, ощущение, наконец, разбавившихся радостью эмоций Евы, и он вместе с ней приземляется в парке. Как и Кроули, Ева любила находиться поближе к природе. К той, что Кроули удалось оставить в живых в этом крошечном городе. Демон нашел себе новую отдушину в том, чтобы ухаживать за парком. Его магия при этом сильно истощалась, но Азирафель помогал ему своей.       Ева плюхается под тенью дерева и поджимает крылья.       — Мне скучно, — говорит она тихо, когда Азирафель садится рядом и обнимает дочь крылом. — Почему вокруг никого нет, кроме вас с Кроули и Дагон с Хастуром?       Азирафель тяжело выдыхает и вспоминает слова Хастура. Кроули настаивал на том, чтобы не вываливать на дочь тяжелую правду, но…       — Просто мы живем в таком месте, где больше никого нет, — уклончиво отвечает он.       — А почему мы не можем жить в месте, где есть те, кому тоже шесть, как и мне?       Азирафель смотрит в небо. Чтобы объяснить Еве одно, придется пояснять сразу все…       Ева поднимает на него грустные глаза. Азирафель ласково поглаживает дочь по волосам. Один глаз Евы нежно голубой, как у него самого, а другой ярко золотой с вертикальным зрачком. Ева много раз любовалась собой в зеркале, но даже не понимала, сколь особенная ее внешность. Для нее это истина и норма, но кто бы увидел ее…       На крыльях Евы приоткрываются веки, и с десяток любопытных голубых глаз устремляются на Азирафеля.       — Прости, — неловко говорит Ева. — Это сложнее контролировать. — Глаза вновь закрываются, и Ева грустнеет. — Легче, чем сами крылья, конечно. Ты ведь объяснял, как… держать их… в другом слое реальности, — говорит она, при этом не до конца понимая значение того, что произносит.       Азирафель улыбается.       — Это наш с тобой маленький секрет, который не нужно знать Кроули, — говорит он.       — Почему от Кроули должны быть секреты? — недовольно возмущается Ева. — Он ведь тоже мой отец, как и ты.       — Придет время, и мы расскажем ему об этом, просто не сейчас, — обещает Азирафель. Ангел глубоко вздыхает и сжимает пальцы в кулак, присобирая траву под собой. — Послушай, дочка… я расскажу тебе одну сказку, но ты пообещаешь мне, что не расскажешь Кроули о том, что я тебе ее рассказал. Это важно. Если ты не готова хранить от него секреты, я не буду вешать их на твою ответственность.       На лице Евы на мгновение мелькает озадаченность и некое… противоборство. Ложь и секреты. Ангелы не должны этого делать. Природа приносит дискомфорт. Но демоническая любовь к тайнам побеждает, и на лице Евы, наконец, расплывается лукавое выражение. Она щурит глаза и понижает голос.       — Хорошо, это будет только наш с тобой секрет.       Азирафель наблюдает за тем, как две сущности борются в его дочери, и ласково прижимает ее к себе.       — Давным-давно, почти шесть тысяч лет назад, на небесах жили ангелы…

Недуг

      Хастур поднимается на верхний этаж небоскреба, на котором жили Азирафель и Кроули. Стоит войти в квартиру, как моментально окутывает запах ангела, распространившийся на каждом миллиметре их жилья. Запаха Кроули в нем чертовски мало, хотя Хастур подозревает, что это просьба самого Кроули. Вряд ли Азирафель стал бы так его подавлять.       Демон проходит в глубины спальни. Здесь запаха совсем много, и он смешивается с запахами Кроули и тем, чем, прости Сатана, эти двое здесь занимаются. Все это странно давит. Подавляет. Хастуру становится не по себе. Он не любил входить в их дом, да и в свой они с Дагон их редко пускали. Для общих совместных посиделок у них был отдельный домик, где ауры и запахи смешивались поровну. Здесь же… было слишком много этих двоих. Их общей, сплетенной вместе магии.       Вокруг сплошной мрак, куча вещей. Только благодаря демоническому свойству видеть в темноте Хастур без труда добирается до Кроули. Тот обнаруживается на кровати в ворохе одеял и одежды. Сжимает их, как утопающий в буйном ручье держится за край выступающего бревна. От демона веет невыносимой болью, Хастур чует ее, еще не дойдя до кровати. Вспоминает Кроули, когда тот еще носил в себе Еву.       — Какого черта ты пришел?.. — доносится из-за вороха ткани, как только Хастур садится рядом. Не решается сесть на кровать, поэтому придвигает стул. Демон закуривает, и по комнате разносится запах едкого дыма.       — Тебя проведать.       — Я в порядке, — столь же едко говорит Кроули из-под того, в чем Хастур различает плащ Азирафеля.       Кроули стало плохо всего несколько дней назад. Его подкосило так неожиданно, что Азирафель впал в панику, пытаясь привести возлюбленного в чувство. В первую очередь решил, что это снова повторяется… Кроули ведь уже находился в подобном состоянии. Но после тщательной проверки им и Дагон, которой Кроули сопротивлялся, посчитав, что это унижает его достоинство, выяснилось, что нет — еще одного ребенка Кроули не ждет. С ним случилось что-то неизвестное, и никто не понимал, что за болезнь поразила демона.       — Я подумал, это может быть связано с Сатаной, — говорит Хастур, внимательно разглядывая Кроули.       — Это не связано с Сатаной, — фыркает он с язвительным шипением. — Азирафель разрубил мою связь с ним. Я не могу его чувствовать. Никак. И если бы это было связано с Сатаной, ты и Дагон тоже бы что-то чувствовали. Ты что-то чувствуешь, Хастур?       — Ты прекрасно знаешь, что уже шесть лет как нет.       — Тогда не неси чушь!       — И как он тебя только терпит… — цедит Хастур себе под нос.       Из вороха одеял показывается голова демона, в темноте мелькают два золотых глаза, а над ними вырастают черные крылья.       — Что ты сказал?       — Что твой муженек обладает просто ангельским терпением, — бросает Хастур. — За столько лет ты прекрасно мог понять, что тебе не желают зла, а наоборот стремятся помочь. Но твое чертово эго не допускает даже мысли о том, что стоит быть снисходительнее к тем, кто рядом.       — Отлично, иди и скажи об этом Азирафелю. Может он одумается и решит меня бросить после этого.       Хастур тяжело выдыхает.       — Знаешь, каким он был до того, как ты вернулся в его жизнь? — спрашивает Хастур, затягиваясь сигаретой. — Неживым. Пустым. Его ничего не интересовало. Иногда мне казалось, что он так мечется между ангелами и демонами намеренно, чтобы его убили. Его действия походили на безрассудную попытку самоубийства. Когда вылечиваешь существо — должны быть какие-то эмоции. Расслабление, радость, гордость. Что угодно. Но в нем не было ничего. Что бы ни происходило, он не реагировал. Но с тобой в нем вновь зародились эмоции. Хоть половина и была негативными, но ты все равно вдохнул в него жизнь. Он волновался, переживал. И, черт возьми, он счастлив. Я смотрю на него, наблюдаю, как он улыбается и не вижу того ангела, который спас меня, когда я умирал после битвы. Тот ангел желал умереть сам. Не видел смысла жить в бесконечной войне. А у этого смысл есть. Ты и Ева.       Кроули хмуро смотрит на него из темноты.       — Он ведь счастлив, что вы у него есть. И делает все возможное, чтобы сохранить это счастье. И ему больно от того, что ты страдаешь. Он буквально чувствует твою боль. Но это даже не самое страшное. Куда страшнее понимать, что помочь он не в состоянии.       Кроули уже собирается ответить, но Хастур перебивает.       — Поэтому не проеби все, что имеешь, и дай себе помочь. Ад не разверзнется под тобой от того, что ты кому-то расскажешь, где и почему болит.       — Я не знаю… — глухо доносится из темноты.       — Что? — Хастур замирает и рассеянно смотрит на него.       — Не знаю, где и почему болит, — недовольно повторяет Кроули. — Меня просто давит к земле тревогой, от которой скручивает внутренности. Так сильно, что невозможно встать. Азирафель чувствует это, и я злюсь на самого себя от того, что причиняю ему боль. И ничего не могу поделать со всем этим. И нет… — перебивает вновь Кроули, когда Хастур уже открывает рот, чтобы продолжить. — Не могу придумать ни одного предположения, с чем это может быть связано.       — Хреново, — говорит Хастур, вновь затягиваясь и выдыхая дым. — А как насчет целительства? Пробовали?       — Пробовали. Без толку. — Кроули приподнимается над подушками и, поморщившись, садится. Хастур замечает, что демон вновь плохо выглядит. Странно, учитывая, что все эти годы Кроули становился только жизнерадостнее. — Но… выяснили, что, когда Ева рядом, становится хуже… — с еще большей горечью в голосе добавляет демон.       — Что?! — голос Хастура становится тише и ниже. — Ева?..       — Поэтому в последние дни она гуляет сама по себе, а заботится о ней Азирафель. Это ужасно… — почти всхлипывает демон. — Когда становится столь плохо рядом с собственным ребенком. Я хочу обнять ее, Хастур.       — Я думаю, что Азирафель найдет выход… — бормочет Хастур, глядя в сторону. — Он ведь всегда находит…       Кроули вздыхает и вновь заваливается на кровать.       — Хочешь немного чистой демонической энергии? — спрашивает Хастур и протягивает Кроули руку. — В знак уважения и помощи, а не любой херни, о которой ты можешь подумать в своей богатой на фантазии головушке.       Ответом ему становится фырканье, однако через почти минуту Кроули протягивает свою ладонь.

Рядом с тобой

      Ева почти задремала в объятиях, и Азирафель ласково треплет дочь по рыжим кудрям. О да, Кроули однозначно убьет его, как только узнает, что он, хоть и поверхностно, но рассказал дочери правду. С другой стороны… так больно наблюдать за тем, как Ева борется сама с собой, не понимая ни происходящего вокруг, ни смысла собственного существования. Кроули должен понять… Сам ведь столько веков боролся с осознанием собственной сущности. Знать, кто ты… зачем. Это важно. Нельзя скрывать это от ребенка. Ведь может стать хуже…       Азирафель поднимает голову, когда слышит тихие шаги. В поле зрения появляется Дагон.       — Помочь с ней? — спрашивает тихо она и кивает на Еву. — Чтобы ты мог вернуться к Кроули?       Азирафель кидает на дочь взволнованный взгляд, но она кажется спящей.       — Как он?       — Все еще плохо. Хастур поделился с ним энергией, но этого явно недостаточно, чтобы ему стало лучше. — Дагон с толикой понимания смотрит на ангела. — Не переживай. Мы сможем ему помочь. Ему не было плохо шесть лет — это уже неплохой результат.       — Мне кажется… За его плохим самочувствием скрывается нечто… Страшное, — заключает наконец Азирафель. — Кроули всегда был чувствителен ко всему, что происходит вокруг, и это отпечатывалось на его оболочке. Главное, понять, какое тяжелое предчувствие его гложет. — Поднявшись, Азирафель с благодарностью смотрит на Дагон. — Спасибо, что посидишь с ней.       — Только в радость, пернатый, — ухмыляется Дагон.       Взлетев, Азирафель быстро преодолевает расстояние и возвращается в их с Кроули дом. Уже в комнате его настигает тягостная аура, и Азирафель устало вздыхает. Ее сложно выносить. Она давит. Эмоции Кроули, перетекающие через связь, рвут душу на части. Азирафель никогда не думал, что кто-либо в состоянии испытывать столько эмоций одновременно. Не понимал, как Кроули выдерживает это. Временами его благодать удерживала буйные чувства демона, но теперь даже она ломалась под гнетом недуга.       Азирафель быстро оказывается у кровати. Кроули почти целиком зарылся в одеяла и подушки. Из-под них виднеется только темный красный затылок.       — Дорогой… — Азирафель садится рядом, нежно кладет ладонь демону на плечо. — Я здесь, дорогой, я с тобой… Я рядом…       — Ангел… — доносится из-под одеяла, а следом Кроули выныривает и змеей обвивается вокруг Азирафеля. Руки стискивают бока, и Азирафель прижимает демона к себе в ответ. — Когда ты рядом, так спокойно…       — Прости, что отлучился. Я проверял Еву.       — И как она?       — С ней все в порядке. Пожалуйста, давай пока что я и Хастур с Дагон будем волноваться о Еве. А ты о себе. И я тоже позабочусь о тебе.       Азирафель уже приготовился к бою, в котором Кроули будет возражать, ведь он хороший отец, который не бросит дочь. Но к удивлению, Кроули послушно кивает и зарывается в объятия еще сильнее.       — Мне снятся кошмары, — тихо говорит демон. — Все самое страшное, что происходило со мной вновь повторяется, снова и снова. И каждый раз я падаю и не понимаю, что делать. Раз за разом оказываюсь в аду. Повторяются бесконечные ночи, проведенные у трона с Сатаной. Одинокие и нескончаемые дни в собственной комнате, где я жил. Каждый раз я думал, что больше не увижу тебя. Но когда я просыпаюсь, я вижу, чувствую, что ты рядом, мы вместе, и мне становится спокойнее… Только стоит вновь закрыть глаза, и все повторяется снова и снова.       — Может быть, мне не стоит отходить от тебя? — Азирафель осторожно ложится рядом с демоном, укрывает их обоих одеялом и поднимает крылья перьевым защитным коконом.       — А ты можешь? — почти с надеждой вопрошает Кроули. Золотые глаза горят в страхе, а от демона исходят невероятные эмоции, смешение тревоги и паники, отчаяния и горя. Вместе с ними по комнате разливается запах демона, который будоражит сознание.       — Конечно. Я вообще не оставлю тебя одного. Отдам тебе столько благодати, сколько потребуется, чтобы тебе стало лучше. Буду навевать тебе спокойные сны. Отгоню любые кошмары. И никогда… никогда не оставлю тебя одного. Мы ведь вместе… — Азирафель переплетает пальцы демона со своими и нежно целует его в лоб. — До самого конца, навсегда.       — А что, если этот конец настанет слишком скоро?..       — Тебя слишком заботят мысли о будущем.       — Но это… То, как мы живем… А сколько еще проживет Ева? Как мы подарим ей это самое будущее? Когда не можем даже обеспечить настоящего…       — Она еще совсем ребенок, Кроули. Слишком рано думать столь масштабно. И она не такая слабая, как тебе кажется. В ней твой горячий нрав и неспособность мириться с любыми горестями. И немножко моей доброты. — Азирафель улыбается, поглаживая Кроули за плечи, в надежде хоть немного приободрить.       — Точно, ты прав… — бормочет Кроули. Азирафель чувствует его смирение с собственными словами, и это, как и всегда, кажется чертовски странным. Кроули, любящий вступать в горячие споры, соглашается с ним. Принимает его слова. Доверяет ему.       — Что-нибудь сделать для тебя?       — Просто будь рядом. Когда ты рядом, мне так хорошо…       Азирафель улыбается. Кроули все еще больно, он чувствует это. Но вместе с этим ощущает и его спокойствие от собственного присутствия. Прижимается к Кроули ближе, зарывается носом в огненные кудри, вдыхает любимый запах. Объятия демона становятся крепче, и Кроули засыпает.

Ночная прогулка

      Ева с интересом поглядывает на Дагон и Хастура. После долгой и утомительной игры, в которой, как правило, побеждала Дагон, они устали и легли спать. Ева и сама почти прикорнула, но дневной сон сделал свое дело, и теперь, потерев глаза, осторожно встает с кровати и на цыпочках выскальзывает из комнаты.       Ночь встречает приятной прохладой, и Ева довольно улыбается, предчувствуя очередную тайную прогулку. Она очень хорошо умела уходить из дома незамеченной. Азирафель не раз ловил ее, но все равно счет шел в ее пользу. Подпрыгивая и едва шевеля крыльями, Ева гуляет между домов, разглядывает пустые окна.       Азирафель рассказал много интересного. Значит, она наполовину ангел и наполовину демон. Потрясающе! Жаль, что отцы скрывали это от нее, но Ева могла их понять. Главное, что Азирафель выдал ей эту тайну.       От мысли о новой рассказанной истории перья распушаются, а на крыльях открывается с десяток любопытных голубых и золотых глаз. Ева ойкает и останавливается. Но ведь вокруг все равно никого нет. От кого каждый раз ей их прятать? Азирафель говорил, что это исключительно ангельская, его личная особенность, и показывать ее хоть кому-либо просто непристойно, и открывается она только в случае битвы. Но Ева не до конца понимала, что означает это самое непристойно, да и в никаких битвах участвовать не собиралась. Зато когда все глаза открыты и не спрятаны где-то за слоем реальности, она видит все-все! И то, что сбоку, и то, что позади. Как чудесно было бы полетать с открытыми глазами!       Ева недовольно пинает камушек. Когда-нибудь у нее получится. Она взлетит. Кроули говорил, что раз летают они с Азирафелем, значит получится и у нее. Но вот Хастур и Дагон никогда не летали. Вдруг и у нее не получится?       Решив, что в городе слишком скучно, Ева все еще вприпрыжку направляется в сад. К той самой яблоне, где ей так нравилось. Это дерево казалось чем-то особенным. Под ним всегда необычайно уютно. Азирафель не запрещал, а вот Кроули это место отчего-то не нравилось.       Не важно. Сейчас все спят, а значит, она может посидеть и посмотреть на звезды.       Добравшись, Ева радостно бухается под деревом и вытягивает крылья. Перья вновь пушатся на ветру, и Ева с недовольным усилием все же закрывает глаза. Может быть, когда-нибудь она и Кроули их покажет. Когда Азирафель разрешит.       Ева недовольно фыркает и принимается срывать ближайшие к ней одуванчики. Кроули посадил их здесь год назад, вырастив за несколько месяцев магией, и теперь они отрастали каждый раз, как только Ева окончательно срывала их с травяного поля. В их доме Кроули тоже вырастил множество растений, но цветы нравились Еве больше всего.       Сорвав достаточно, она укладывает их на колени и принимается плести венок, напевая под нос колыбельную, которую Кроули пел ей перед сном. Еве не очень нравилось спать. То, что называлось снами, не нравилось ей. Порой она видела странные пугающие вещи, просыпалась и начинала плакать. Тогда Азирафель или Кроули приходили, чтобы успокоить ее, но Ева решила, что проще не спать, тогда и снов дурацких тоже не будет. Еще в младенчестве, которое она смутно помнила, Ева часто просыпалась от кошмаров. Но хуже кошмаров те дни, когда отцы кричали друг на друга. Голоса их становились злыми и громкими, и это пугало. Дагон тогда закрывала ей уши и уводила на улицу…       Сейчас отцы не кричали друг на друга. Или они делали это, когда ее не было рядом. Слишком часто в последнее время они стали отсылать ее к Хастуру и Дагон, чтобы побыть наедине. И хоть Ева понимала, что им хочется побыть вдвоем, чтобы, как выражался Хастур, «помиловаться», становилось грустно, что для этого обязательно нужно избавиться от нее.       Даже в эту ночь.       Глаза на крыльях снова открываются. Тот, что располагался на маховом крыле, золотой с примесью голубого, кружит, высматривая местность. Ева хмурится, не придает этому значения и снова усилием воли закрывает его.       Венок готов уже наполовину, и Ева приподнимает его над головой, оценивая, как выходит. Желтые лепестки красиво смотрятся в полумраке. Ева вздыхает. Когда Азирафель шевелил пальцами, лепестки начинали светится в лунном свете. У нее так не выходило. У Кроули тоже, но у нее не выходило и выращивать эти цветы так же, как получалось у Кроули.       Над головой раздается громкое хлопанье огромных крыльев. Ева в страхе подскакивает и прячет венок за спину. Смысла в этом нет, Азирафель не ругался за то, что она плетет венки. Только за то, что убегает без спросу.       Развернувшись, Ева уже собирается оправдаться и сказать, что ей скучно. Что она снова хочет спать рядом с отцами в одной кровати, потому что в последнее время тревожные сны стали посещать ее чаще.       Все глаза разом открываются на крыльях, а сами они тревожно поднимаются за спиной и распушаются. Ева приоткрывает рот, когда рядом с ней вместе с внезапной вспышкой молнии на небе приземляется незнакомец.       Он делает к ней шаг, и Ева в испуге отступает, теперь прижимая венок уже к груди. У незнакомца за спиной огромные белые крылья. Она видела такие только у Азирафеля. Но эти больше раза в два. И пугают своей мощью. Азирафель говорил, что белые крылья бывают исключительно у ангелов. В темноте ярким фиолетовым светом загораются глаза, и незнакомец делает еще один шаг, наступая на Еву.       — Я буду драться! — воинственно заявляет Ева, как только понимает, что, если попытается убежать и раскрыть крылья — сделать ей этого не удастся. — А еще, громко кричать, и тогда папа меня услышит!       — Вся в отца, — усмехается незнакомец и выходит из темноты. — Я ведь пришел с благими намерениями. Позволь представиться, дитя, — во мраке сверкает еще одна яркая вспышка, и его силуэт оказывается еще больше, загораются светом глаза. Еве не нравится его широкая улыбка. Она устрашает фальшивостью. Еву пугает, что в ее маленький мир вдруг ворвался кто-то подобный. — Я — архангел Гавриил.