Это был вопрос времени

Себастьян резко просыпается от необъяснимого чувства тревоги. Тяжело дыша он подскакивает на кровати, а затем с отчаянием посмотрев на часы, Смайт шумно падает на подушки. Ещё слишком рано. Какое-то время он просто смотрит в потолок и медленно приходит в себя. Собственная спальня и тёплая левая сторона постели кажутся ему чужими. Себастьян осторожно встаёт, опуская ноги на пушистый ковёр и слегка пошатываясь, отправляется на кухню. Его мысли ещё спутанны. Когда шатен останавливается у гардероба, забитого абсолютно одинаковыми костюмами различных оттенков синего и галстуками со всеможными узорами, перед его глазами всплывает ежемесячный ритуал покупки нового аксессуара в бутике. Смайт проходит в другие комнаты, и с каждым новым сделанным шагом он соображает всё яснее. Зайдя в просторную светлую гостиную, оформленную в скандинавском стиле, Себастьян вспоминает, как выбирал краску цвета берлинской лазури для стен. Замерев у заставленных литературной смесью научно-популярных трудов и подростковых романов книжных полок, Смайт тут же бросает взгляд на диван, где обычно и читает их по вечерам. Добравшись до кухни, полной веганских продуктов, у мужчины на языке появляется знакомый привкус латте на миндальное молоке. Себастьяну остаётся осмотреть лишь ванную, когда оттуда выходит юноша. — Ты сегодня рано, — произносит парень с приятным удивлением в голосе. На его бёдрах висит сиреневое махровое полотенце, а с тёмных волос капает вода. До Себастьяна доносится лёгкий спиртовой аромат лосьона после бритья. В ту же секунду Смайт опускает взгляд вниз, осознавая, что всё это время ходит в одном нижнем белье, но не чувствует стеснения. Парень тоже — он лишь игриво улыбается. — Всё в порядке? Себастьян молча пялится на брюнета. Сначала ему кажется, что тот только напоминает ему кого-то; родинка у ровной линии тонких губ, серые глаза, каштановые, почти чёрные волосы, оливковая кожа. Но он безошибочно узнаёт разливающееся по телу тепло от одного взгляда на юношу и улыбку на его губах. Он не мог спутать их с чем-то другим. — Приснился странный сон, — задумчиво шепчет Себастьян. — Не надо было смотреть столько Игры Престолов на ночь, — с добродушной издёвкой бросает парень. Смайт продолжает всматриваться в лицо брюнета, когда его внимание привлекает большая капля, стекающая по вытянутой шее. Себастьян бессознательно стирает мокрую дорожку с чужой груди. Кожа под пальцами ощущается распаренной и гладкой. — Харт, ты же знаешь, я не позволю тебе шантажировать меня спойлерами, — с полной осознанностью отвечает Себастьян. Хартли вглядывается в его лицо. — Я думал — этим ты промышляешь, — усмехается брюнет. От этой усмешки Смайт ощущает внутреннее спокойствие. — Расскажешь о своём сне? — Я уже забыл его, — пожимает плечами Себастьян. Хартли в ответ понимающе хмыкает. — Но ты же помнишь, что завтра встреча Соловьёв в Нью-Йорке? Себастьян кивает, поймав в своей голове воспоминание. — Надеюсь, ты забронировал машину? Наша до понедельника в ремонте. Хартли поворачивается к Смайту и пристально смотрит на него. — Прости, сегодня всё сделаю, — вскидывает руки Себастьян, наблюдая за тем, как брюнет одевается. Сосредоточено и быстро. — Отлично. Нам ещё Ника надо подобрать по пути, — не отвлекаясь от пуговиц на рубашке, вставляет Рэтэуэй. — И там будет Хантер, — Хартли делает паузу, — это же ничего? — Ничего, — качает головой Смайт, поджимая бледные губы. Образ Кларингтона тут же всплывает в голове, но через мгновение тает. — Я рад, что мы увиделись утром, — говорит уже полностью готовый Рэтэуэй и быстро целует Себастьяна в губы, — не жди меня сегодня — у нас пробный запуск. Неизвестно насколько я задержусь. — Хорошо, только не забудь поесть, а то исхудаешь и потеряешь всю аппетитность, — Смайт задорно шлёпает парня по заднице в чёрных узких брюках. — Только ты умеешь так мотивировать, — фыркает брюнет, подмигивая на прощание, — передавай привет Энди. — Ага, — отвечает Смайт прежде, чем закрывается входная дверь. Ещё немного поблуждав по непривычно большой квартире, Себастьян останавливается у окна и выглядывает наружу. Там лежит утренний зимний Вашингтон, постепенно погружающийся в предпраздничную суету. С высоты семнадцатого этажа он выглядит большим картонным макетом. Его взгляд блуждает по поверхностям различных оттенков серого, и где-то в горле у него появляется ком. Себастьян живет здесь уже почти пять лет, но он всё ещё не может привыкнуть к этому ощущению. Себастьян умывается прохладной водой в ещё душной от пара ванной комнате. Он гладко укладывает волосы с гелем, после чего начинает медленно упаковывать себя в белоснежную рубашку и синий костюм-тройку. Каждое движение, воспроизводимое мышечной памятью, чёткое и выверенное. Затем быстро приготовив ароматный кофе с идеальным количеством молока и сахара, Себастьян ходит с кружкой по квартире, собирая все крутящиеся в голове мысли. Он не может допустить промашку в такой важный день — на сегодня назначена пресс-конференция по итогам предварительного заседания конгресса относительно нового законопроекта. Вызвав такси через приложение, мужчина укладывает бумаги в чёрный матовый портфель. Напоследок Смайт прихватывает именной ламинированный бейдж пресс-службы Белого дома с комода. Финальная улыбка собственному отражению, и Себастьян выходит из квартиры, запирая её, как обычно, на три оборота. Несмотря на то, что в остальном день проходит нормально, всё то же чувство не отпускает Смайта до конца, будто он видит сновидение, смешавшее воспоминания с фантазиями и случайными картинками действительности. Очевидные и знакомые вещи выпадают из разума Себастьяна, уступая место новым. Раньше он не испытывал ничего подобного. Это больше, чем просто рассеянность и оттого немного пугает. Может он просто устал? Ему нужно немного развеяться. Поездка в Нью-Йорк пойдёт ему на пользу. Хорошо, что Хартли о ней напомнил. Себастьян думает о Хартли. Как же он мог, хоть и ненадолго, но забыть его — своего парня на протяжении вот уже почти четырёх лет? От одной мысли о таком долгом сроке ему становится нехорошо. Разве это в духе Себастьяна Смайта — постоянные и продолжительные романтические отношения с одним и тем же человеком? Семнадцатилетний он точно бы над этим посмеялся. Однако Хартли определённо в его вкусе: средний рост, крепкие плечи, игривая родинка, мягкая улыбка, острый язык и чувство собственного достоинства. У него вполне сносный характер, приличная работа, к тому же, они знают друг друга целую вечность. Они встретились, когда им было по семнадцать. Абсолютно разные в деталях, они были одинаковыми по сути – одинокими подростками. Себастьян страдал от тяжёлой формы Хантерависимости, когда Хартли перевёлся в академию. По закрытому учебному заведению быстро распространились слухи о любовном треугольнике разной степени неправдоподобности. Поддавшись этим сплетням, шатен вообразил, что легко сможет соблазнить этого заносчивого высокомерного мальчишку. Себастьян был королём школы с белоснежными хищными зубами, кошачьими зелёными глазами, которыми он мог подстрелить всех, кого видел (чем он беззастенчиво пользовался), и звёздной картой неба из родинок на бледной коже. Форма академии подчёркивала его высокий рост, скрывая при этом излишнюю угловатость. Он ходил в дорогих бесшумных кроссовках — единственным показателем его статуса. Всё должно было читаться в его манерах и лукавых глазах. Только намёки, только игра слов, только сообщения между строк. Себастьян обожал пускать пыль, но если собеседник был достаточно тугодумным тогда уже в ход шёл особый тон, с которым произносилась фамилия «Смайт». Себастьян был отличником несмотря на то, что всегда опаздывал на занятия, в какое бы время они не начинались. Даже если вовремя встал или вовсе не ложился. Он отшучивался, будто затянул даже с собственным рождением и пропустил Вудсток. Он так уверенно рассказывал материал, но нехотя, позволяя учителям вытягивать из него правильные ответы. Он был умнее, чем хотел показаться на первый взгляд. Смайт отлично чувствовал себя в роли серого кардинала хора, ведь он беспрекословно подчинялся ему, хотя номинально там главенствовал Хантер. Он управлял всем тихо, открыто не показывая своего вмешательства. Он использовал своё влияние для принятия любого рода решений в свою пользу, и Кларингтон ничего не смог бы с этим поделать, даже если бы попытался. Себастьяну нравилось использовать людей, а если кто-то хотел быть использованным им, кто он такой, чтобы не согласиться? Себастьян вечно пропадал в клубе, выбираясь каждые выходные за пределы академии. Он терпеть не мог этот мелкий городок, и, если бы он не выбрался из него, то точно бы сжёг его. Особенно, он не мог терпеть этих провинциальных высоконравственных жителей, всегда готовых прочитать ему мораль. Если бы он хотел услышать подобные речи, он бы позвонил отцу или ответил бы на его звонок. Чужое мнение мало что для него значило, но если оно не совпадало с его собственным, то оно портило ему настроение. Себастьян не любил праздники и, особенно, дни рождения. Они напоминали ему о развалившейся семье. Он целенаправленно игнорировал звонки родителей, лишь изредка отвечая матери. С отцом у них была тихая холодная война, никогда не переходившая в серьёзный конфликт. Обоих Смайтов это устраивало: старший знал, что сын вырастет и успокоится, пока младший просто был доволен сложившейся ситуацией. Они оба не сомневалась, что с течением времени их отношения выровняются и станут идеально выверенным безразличием. Себастьян старательно изображал из себя обаятельного подонка: безбожно пил, без стеснения тратил родительские деньги, танцевал с незнакомцами, позволяя особо симпатичным заходить дальше, ругался и подставлял неугодных. Смайт даже не старался это скрыть, но это была лишь ещё одна его маска. Не-твой-вот-ты-и-бесишься маска. Он хотел, чтобы его уважали. Он был амбициозным эгоистом, и в этом он не врал, но всё остальное было напускным. И несмотря на всё это, Себастьяну нравилось общаться с Хартли. Это каждый раз было соревнование в риторике, образности мышления и язвительности. Так, они оба не любили поэзию, но согласные друг с другом могли часами обсуждать её, например рассуждать о балладах. Хартли неизменно побеждал в шахматы и скрэббл, а Себастьян — в монополию и твистер. В спорах Рэтэуэй почти всегда был прав, но Себастьян хотел быть правым, и когда он не знал, что ответить, то просто скрещивал руки на груди. Спор заканчивался, а Смайт принимал мнение Хартли к сведению. Себастьян упорно расставлял ловушки, беззастенчиво флиртуя с Хартли; он прикусывал нижнюю губу, громко смеялся и играл бровями. Всегда с саркастичной ухмылкой, игривым тоном и пошлой шуткой на языке, Себастьян будто говорил: «я могу заняться соблазнением очередного спасательного круга от одиночества, но предпочёл тебя». В ответ Хартли всеми силами старался не попадаться в его сети, словно ловкий зверёк, избегающий капканов. Он держал Смайта на расстоянии вытянутой руки и делал шаг назад каждый раз, когда тот растягивал губы в улыбке Чеширского кота. Себастьян думал, что это охота, пока Хартли считал, что это партия в шахматы. Хартли был бессердечным из вымирающей благородной породы, как всегда любил повторять его отец. Он был будто выточенным изо льда с пронзительными серыми глазами. В прошлой школе Хартли был одиночкой, замкнутым и закрытым, но он никогда не хвастался своим положением — оно само виделось в каждом его движении и само слышалось в каждом его слове. То, чего добивался Себастьян было в Хартли с рождения. Эта маска была его лицом. Хартли наблюдал за Себастьяном со стороны, не подходил слишком близко, подмечал все его особенности. Когда Смайт появлялся в поле его зрения, фокус сразу смещался на него. Хартли боялся тех чувств, что Смайт вызывал в нём – одно движение, один взгляд, одно слово Себастьяна и внутри Рэтэуэя взрывались фейерверки не хуже, чем на 4 июля. Но он не хотел делать никаких шагов, не хотел отдавать ему свои силы или сердце. Признаться себе в чувствах к Смайту, значило отбросить осторожность, раздуть гомофобию родителей, открыть кому-то свою эмоциональную сторону и не получить ничего взамен, кроме его довольной ухмылки. Эта сделка казалась Хартли нерациональной. Заносчивость и саркастичность мешали Хартли стать душой компании, но работоспособность и талант сделали из него важного члена хора. Его дотошность выражалась также в наличии абсолютного слуха и идеального чувства ритма, о чём он не забывал напоминать. Всегда собранный, всегда сдержанный, (даже слишком для шестнадцатилетнего) он требовал этого и от других. Но всё менялось, едва речь заходила о физике, геометрии или на худой конец научной фантастике (ну ещё и о хоровом кружке). Холодные глаза вспыхивали, а на лице появлялось подобие улыбки. Конечно, никто не был рад, когда Рэтэуэю досталось соло на региональных, ведь это означало бесконечные репетиции и упрёки, но поспорить с этим никто не мог. Хартли не скрывал своего внутреннего гения, явно преуменьшая, говоря о себе просто «ботаник». Он охотно отвечал на уроках, но всегда свысока, часто споря с преподавателем, в итоге неизменно оставляя последнего в дураках. Рэтэуэй знал, что он лучший в физике, биологии, химии, латыни, и любых других областях знаний, а ещё прекрасный шахматист. Ему просто нравилась наука и нравилось быть лучше других. В отличие от Смайта, ему было плевать на этот городок и на чужое мнение ему тоже (единственное мнение, с которым он считался – мнение отца). Хартли был истинным говнюком: высокомерным, язвительным и бесчувственным. Эти качества были приобретёнными, но он осознанно взращивал их внутри себя, ведь он знал только бессердечные добиваются успеха. Он не завидовал Смайту или кому-то другому, устраивавшему родителям подростковые истерики по телефону, ведь он годами убеждал себя в бессмысленности семейных отношений. Он уважал отца, как главу компании и делового человека. Хартли не боялся его, он боялся лишь того, что тот может сделать. Уважение и страх были для него тождественными понятиями. Для Хартли не существовало никаких законов, кроме законов физики, ведь юридические законы, социальные нормы, религиозные заповеди — лишь способы держать людей в рамках. И больше всего Хартли раздражали условности; Себастьян использовал эту гибкость во всю. Он мог легко перевернуть любую ситуацию под себя изящной игрой слов и интонаций. Но Хартли всё равно не мог перестать общаться с Себастьяном. В один вечер, играя в шахматы в пустой библиотеке, Рэтэуэй всё же отбросил осторожность. Он знал, чем рискует и на что идёт. Но ему было всё равно, ведь это было самое здравое решение, что он когда-либо принимал. — Я влюблён в тебя, Смайт, — произнёс Хартли, ставя ему шах и мат. Губы Себастьяна растянулись в довольной ухмылке.