Часть 1
16 августа 2021 г., 17:22
Ваня просыпается от звучного голоса Тихона, будто выныривает из-под толщи воды, хотя не помнит, когда вообще заснул:
– Гут монинг, мальчата и девчата, подъем, встаем-встаем, впереди чудесный день, солнце тоже встало, теть Маша кашу замесила… – Тихон еще что-то басит до раздражения бодрым голосом, кажется, переговаривается с девчонками из третьей комнаты – не то чтобы проблемными, прикольными даже, когда ведут себя искренне, не строя кого-то там из себя перед парнями из отряда постарше, но Ваня не слушает.
Недосып настолько сильный, что его, похоже, вырубило по щелчку пальцев: точно помнит, что встал за час до подъема, чтобы успеть умыться, позвонить маме и хоть немного прийти в себя. Когда выходил из комнаты, Тихон еще видел десятый сон – всегда, даже в универе, спал до последнего, хоть Ваня ему упорно твердил, что от лишних десяти минут сна бодрее он не будет. А по итогу именно Ваня заснул, просто присев на кровать, вот же пиздец.
Еще и с улицы из громкоговорителей до омерзения громко послышались какие-то песни из советских мультиков. Прикольно было в первые несколько дней, а вот на пятый день смены все это начинало упорно напоминать наркотический трип. Зашибись утро началось.
– О, Ванька, – Тихон зарулил в вожатскую резко, практически пиная дверь, потому что открывалась она только так, а завхоз на просьбы прислать мастера посылала их в далекое пешее. В руках он держал две покоцанные кружки, от которых исходил просто необычайный запах кофе, Ваня чуть не застонал от облегчения, когда одна из них оказалась в его руках. – Я подумал, ты медитируешь, чтобы никого не убить, так что не стал трогать.
– Ой, иди в пизду.
Тихон ржет, начиная раскладывать что-то из вещей и попутно перечисляя дела на сегодня, так как на планерку ходить вчера была его очередь (Ваня до двух пытался выгнать летучую мышь из комнаты девчонок, потому что визжали как не в себя, а потом буквально вырубился, хотя Тихона и не наблюдалось). Ваня прячет улыбку в кружке с кофе, мерзотным, к слову, но докупали в фиксе за сотку в последние десять минут перед отъездом в лагерь, потому что Тихон забыл гитару и возвращался за ней домой. Ненавидит он просто утро, как-никак, добропорядочная сова, функционирующая ночью, а утром только огрызающаяся на всех окружающих, а тут вон как, вставай, Ваня, после трех часов сна и иди с улыбкой будить детей, которые, сука, вообще не ценят время после отбоя, данное, чтобы выспаться.
Да уж, сегодня он прямо фонтанирует любовью к людям.
– Так что, короче, – продолжает Тихон, не заметив, похоже, что Ваня половину его речи прослушал, – сейчас после завтрака начнем плакат на вечер рисовать, человек семь-восемь, а остальные пусть танец репают, там девчонки все поставили уже, я их вчера отпускал покрасоваться перед спортсменами. И надо в сон час смотаться будет за костюмами. Ванек, ты меня слушаешь?
Ваня делает умное лицо, отрываясь, наконец, от отвратительного на вкус (но, к слову, бодрящего донельзя) кофе:
– Все понял, все услышал: плакат, танцы, за костюмами тебе сходить.
Тихон делает недовольную мину, поджимая губы, но Ваня его знает несколько лет, поэтому лишь со смехом ждет, когда эта показная обида сменится улыбкой. И правда, спустя пару секунд Тихон разражается хохотом, подходя к другу и взъерошивая его отросшую челку, хоть иди и сдавайся к девчонкам, чтобы заплели:
– Отхватишь ты у меня когда-нибудь, Ванько, больно много я тебе с рук спускаю.
Много, про себя соглашается Ваня, одним глотком допивая байду в кружке и ставя ее на стол, чтобы после выйти-таки к детям и звонко гаркнуть о том, что завтракать они сейчас пойдут только с Тихоном, раз остальные улитки неголодные. Работает безотказно.
День, словно патока, течет медленно где-то до обеда, даже разговоры кажутся ленивыми, но после двух набирает силу, и в себя Ваня приходит уже во время вечернего мероприятия, где ребята из их отряда танцуют под какой-то модный американский рэп (который Ваня искал в инструментале, потому что пизды за перевод, где из цензурного только междометия, дали бы не детям). Он кричит, наверное, громче самого отряда, оставшегося смотреть на танцующих, чтобы подбодрить, потому что сам знает – ничего дороже поддержки команды, хоть они и собачатся ежеминутно, нет, а Тихон рядом беснуется едва ли не сильнее, подбивая пацанов, держащих плакат, включить больше энтузиазма.
Впрочем, они оба уже выучили одну простую истину: их тринадцатилеткам все эти мероприятия, конкурсы и кружки как балерине боксерская груша, у них и разговоры одни только про дискотеку и медляки, да мальчишек из соседнего отряда. Парни еще тише как-то, они в этом плане всегда от девчонок чуть отстают, но Ваня с Тихоном не раз замечали, как пацаны бесятся, что практически все девчонки предпочитают им других. Так что кто тут и рвется к победе на всяких конкурсах типа битвы оригами, так это Ваня и Тихон, приехавшие сдавать практику после семестра, ебаный педагогический.
До дискотеки остается минут пятнадцать от силы, когда Ваня чувствует первые капли моросящего дождика на носу. У них из-за сосен всегда ближе к вечеру было темнее, чем должно быть, но тут Ваня заметил, как сильно сгустились тучи в преддверии грозы. Он наклонился к Тихону:
– Ливанет, как думаешь? Нам еще через весь лагерь переться к корпусу, если эта мошкара разбежится, хуй соберем, – голос у него серьезный, даже напряженный, потому что грозы Ваня, вообще-то, боится просто пиздец, но сейчас действительно больше переживает за то, что детей отвести под крышу они не успеют.
– По-любому ливанет, – вздыхает Тихон, поднимая руку, чтобы его увидел диджей, Филя, его давний друг. Они обмениваются какими-то знаками, но буквально через минуту Тихон кивает, лезет в телефон, чтобы посмотреть время, и говорит: – Сейчас отряд вот этот дотанцует, и отправят. Я мелкоту соберу, ты за девчонками сгоняешь до беседки? Они посидеть отходили.
Ваня кивнул, уже направляясь к нужному месту, даже, собственно, не спрашивая, за какими именно девчонками, – теми самыми из третьей комнаты, бывшими одновременно отдушиной в не особо выдающемся отряде, с которыми можно и поржать, и какую-нибудь творческую хуйню вместе придумать для номера, и головной болью, потому что характер был уже пиздецовым и противным. Это возраст, конечно, Ваня понимал, когда уже и не взрослый, но и маленьким себя считать не хочешь, сам и похуже пируэты выделывал, но бесило это кошмарно.
Арина, Даша и Лера нашлись аккурат напротив спортсменов из шестого отряда, кокетливо смеющиеся и что-то периодически обсуждающие шепотом.
– Добрый вечер, девицы-красавицы, поднимаемся и к корпусу, сейчас дождь ливанет.
– Иван Филиппович, а дискотека? – Арина захлопала густо накрашенными ресницами (и у кого только тушь спиздили), делая вид, будто не понимает, о чем говорит вожатый. Дашка, ее подружка, тоже встала в позу, мол, я не я, куда ж мы пойдем, только Лера, самая тихая из этой троицы боязливо выглянула из-под крыши беседки и правда встала, чтобы уйти. Ваня махнул ей в сторону Тихона, возвышающегося благодаря своему росту над остальными, устало поворачиваясь к девчонкам.
– Девочки, я все понимаю, дискотека, помню, Арин, что тебя сегодня Миша на медляк пригласил, но давайте вы мне сейчас мозг ложкой есть не будете, ок? Стемнело как, видите? Сейчас молния как шарахнет, а мы с вами в сосновом, блин, бору, где хоть стой, хоть падай, везде на открытой местности в зоне риска, – Ваня умолчал о том, что, по факту, в корпусе с окнами в пол стены сейчас было едва ли безопаснее.
Арина закатила глаза, сглатывая поток душевных излияний, а вот Даша такой сдержанностью решила не отличаться:
– Ну, Иван Филиппович, дождь сейчас закончится, а мы только уйдем, пока ходить будем, пройдет уже п…
Договорить не успела – шарахнуло так, что у Вани на мгновение заложило в ушах. Послышался визг самых маленьких, сквозь толпу он увидел, что Тихон направил отряд в сторону корпуса, как всегда невозмутимый и улыбающийся, но обеспокоенным взглядом петляющий среди людей, ища Ваню.
Девчонки же продолжали сидеть, как ни в чем не бывало, и Ваню взяла злость.
– Вы долбанутые что ли? Вам дискотека важнее жизней? Сейчас молния захреначит в дерево, и все, вы этого добиваетесь? Встали и бегом в корпус! – у Вани чуть пар из ушей не шел, он пыхтел, как паровоз, на что Арина все также закатила глаза, подняла Дашу за руку и демонстративно медленно повела в сторону удаляющегося отряда. Ваня чувствовал себя так, словно ему под пятки наложили иголок, и теперь каждый шаг отдавался острой болью, в груди сдавило в преддверии панички. – Девчонки, ваши ж спортсмены все равно в корпус тоже ушли, чего вы концерт разыгрываете?
– Да как всегда, не лагерь, а как на зоне: это нельзя, то нельзя. Все нам запрещаете, – буркнула Даша, не поднимая глаз от земли – то ли настолько злилась, то ли сама начала бояться грозы.
Ваня не стал отвечать, тихо рыкнув от бессилия. В корпус они влетели уже промокшие, и Ваня увидел, как Тихон, травя байки, собирает детей в общем коридоре без окон. Откуда-то слышался плач, едва перекрываемый гомоном тридцати голосов.
– Это Оля, – тихо шепнул подошедший Тихон, – кто-то из пацанов через окно увидел шаровую молнию, ну и брякнул, так все подхватили, а у нее, кажется, триггер какой сработал. Ты сам как, Вань? – Тихон зарылся пальцами в его волосы, смахивая капли воды и пота со лба, и только тогда Ваня заметил, как сильно дрожит.
– В норме. На девчонок наорал только, так-то по делу, но надо было спокойнее, – Ваня прикрыл глаза, урывая себе короткое мгновение, чтобы перевести дух, но грудь ходила ходуном, мешая надышаться. Его колотило невозможно, но сработало какое-то чувство, появившаяся в лагере: как будто тумблер, отключающий страх за себя, потому что ответственный за тридцать лбов. Работало как самообман, но Тихона, правда, обмануть не получалось.
– Ты давай не геройствуй, – почти грозно выдохнул он, свободной рукой сжимая Ванино плечо, позволяя почувствовать свое тепло. – Я же помню, как ты грозы боишься. Знаю, что перед детьми будешь хорохориться, но передо мной не вздумай. Плохо станет, подойди и сядь рядом, хорошо?
Ваня кивнул, заторможено отодвигаясь от Тихона – личные границы в общении друг с другом они похерили еще на первом курсе, когда узнали, что будут вместе жить в общаге – и рассаживая нескольких особо активных индивидов прямо на пол. Сам сел поближе к Оле, уже не плачущей, но периодически шмыгающей носом, без слов обнимая ее за плечи и притягивая к себе, начиная понемногу укачивать, чтобы успокоить. Тихон за это время смотался в вожатскую за своей старенькой гитарой (Ване не хватало немного на новую, но до дня рождения друга в декабре соберет), сел, потеснив пацанов, и с загадочным видом провел по струнам, в одно мгновение завладевая вниманием ребят.
Ваня лишь мягко улыбнулся, когда Тихон хрипло запел «Батарейку», а за ним нестройным рядом со всех сторон послышались звонкие голоса. Сердце внутри колотилось, как бешеное, из-за страха и чего-то еще, непонятного, но глубокого, разрастающегося в груди акварельной кляксой при одном только взгляде на такого друга. Для Вани, хоть и гипер ответственного, способного, как пишут в книжках по психологии, к эмпатии, такой вид деятельности был скорее обязательным, чем желательным; он, собственно, и не скрывал никогда, что по своей воле в лагерь никогда бы работать не поехал. А у Тихона, несмотря на неполные двадцать два, за спиной четыре смены в лагерях по всей России, и Ваня руку готов на отсечение отдать, что везде его любили, просто не могли не любить.
Тихон был солнцем, самым настоящим солнцем, на него и смотреть иногда больно, до того яркие у него глаза, улыбка, наполненные искрящейся радостью, даже каким-то детским восторгом к жизни. Никто из всех, кого Ваня знал, не смотрел на мир так открыто, будто на сказку, а не на реальность серую, полную неудач и неприятностей. Тихон был простым, как пять копеек, со своей философией жизни, и, глядя на него, такого невозможного, будто ненастоящего, Ваня искренне недоумевал, за что заслужил такого человека.
– Ну что, мои юные разбиватели сердец, кто там сегодня без медляка остался? – Тихон беззлобно сверкнул глазами в сторону, где сидели Арина, Даша, Лера и несколько других девчонок, и запел что-то из Нервов, кажется, «Слишком влюблен». Девчонки с улыбками переглянулись и поднялись в центр, цепляясь друг за друга руками и начиная медленно качаться из стороны в сторону, подпевая на припеве.
Ваня поймал Тишин взгляд, теплый-теплый, будто печки коснулся, и почувствовал, как становится хорошо на душе. В лагере было не то чтобы трудно, да и не то чтобы совсем плохо, просто как-то непривычно для него, но Ваня вспоминал слова Тихона: такие моменты в памяти и остаются, а все плохое после уходит, оставляя лишь едва уловимое неприятное послевкусие.
Внезапно моргнул свет, а после отчетливо прозвенел раскат грома, от которого Оля, только-только успокоившаяся, снова начала плакать. Ваня несильно, но ощутимо тряхнул ее за плечи, заставляя посмотреть в глаза:
– Ты чего ревешь? Мы тут все вместе сидим, над корпусом громоотвод, окон тут нет, ничего нет, слышишь? Прекращай истерику, все хорошо с тобой будет, – Оля кивнула, слезы из глаз у нее все еще катились, но взгляд перестал быть стеклянным. Ваня слегка ущипнул ее за обе щеки, чтобы вызвать смех, а после того, как она выдохнула и с улыбкой повернулась к подруге, наконец, выдохнул и сам. Беспокойство внутри вновь росло, и Ваня, убедившись, что Оле его помощь больше не нужна, решил переместиться к Тихону, без зазрения совести желая забрать и себе частичку его спокойствия и уверенности.
Тихон как раз закончил песню, без слов сдвигаясь по стенке, чтобы Ване было удобно сесть рядом. Девчонки запросили «Выпускной» Басты, еще сильнее раскачиваясь на припеве и горланя так, словно пережили все, о чем поется в песне, даром, что исполнилось только тринадцать. У Вани эта песня тоже жила в сердце, храня теплые воспоминания, а потому и он не мог перестать улыбаться, что и заметил Тихон, закончив играть.
– Иван Филиппыч, – заговорщическим тоном начал он, разворачиваясь к Ване все корпусом, – а чего это вы так улыбаетесь? Что это у вас с этой песней связано?
Отряд притих, ожидая какого-то откровения из личной жизни вожатого, которые они зачем-то собирали по крупицам, даже не думая о том, что забудут все это максимум через месяц.
– Я под эту песню, Тихон Игоревич, всю ночь с девушкой целовался на выпускном, – Ваня засмеялся, слыша смущенные смешки ребят. – Вот и вспомнилось.
– И где же сейчас ваша зазноба?
– Замужем, – с наигранным печальным вздохом ответил Ваня, поднимаясь с места и угоняя детей по комнатам, ибо гроза грозой, а отбой никто не отменял.
На удивление по кроватям все разошлись быстро, даже рядом с парнями, любителями полить воду вместо того, чтобы умыться, не пришлось стоять рядом для контроля, а потому уже через пятнадцать минут Ваня по очереди заходил в каждую комнату, проверяя численность и желая спокойной ночи. Последней он открыл дверь в третью, где его встретили виноватые взгляды Арины и Даши.
– Иван Филиппович, – начала Арина, неловко потупя взор, – вы нас простите, а? Психанули на ровном месте, мы ж понимаем, что вы за нас ответственность несете. Просто у нас с Мишей сегодня серьезный разговор должен был быть…
Ваня хмыкнул, но ответить не успел, со своей кровати заговорила и Даша:
– И про то, что тут плохо, это мы сгоряча, нам тут все нравится. И вы – самый классный вожатый!
– Ну, все, – Ваня улыбнулся, – не подлизывайтесь, прощены. И вы меня извините, наорал сдуру. Мы друг друга поняли, да? – девочки кивнули, едва заметно переводя дыхание, кажется, действительно переживали, Ване стало приятно. – Все, спать.
И выключил свет, слыша негромкий девичий хохот.
Когда он закрыл за своей спиной дверь в вожатскую, Тихон уже разобрал и свою, и его кровати, но Ваня, почувствовавший вдруг безотчетную слабость, смог лишь едва заметно кивнуть в знак благодарности. За окном все еще плотной стеной лил дождь, громыхало каждые пять минут, и Ваня даже позавидовал, что в тринадцать можно быть настолько беззаботным, не осознавать всех опасностей и страхов. С каждой секундой его начинало трясти все сильнее, но в ответ на это лишь где-то на периферии возникла отстраненная мысль о том, что теперь, когда дети в относительной безопасности, сознание обманывать себя больше не собиралось. Ване было страшно.
Щелкнув выключателем, он на негнущихся ногах подошел к своей кровати, практически рухнув на нее, не находя в себе силы даже раздеться: руки тряслись, словно в отходняке, а голова гудела.
– Вань? – Тихон, до этого уже устроившийся под одеялом, вдруг окликнул его, нашаривая в темноте телефон и поднимая его дисплеем вверх, чтобы хоть немного осветить комнату. – Вань, все хорошо с тобой?
А Ваня даже ответить не мог – так все сжалось внутри, как в детстве, когда родители уходили на работу, а он оставался один, прячась от грозы под кроватью. Послышался скрип, Тихон подошел к нему и мягко опустился перед кроватью на колени, беря в свои руки Ванины замерзшие трясущиеся ладони. В приглушенном свете телефона разглядеть его лицо было практически невозможно, но Ване это и не требовалось, он мог с закрытыми глазами по памяти повторить все черты, так они въелись под кожу за четыре года знакомства.
– Вань, утро вечера мудренее, да? Сейчас ляжем, а там уже новый день, веришь? И гроза закончится, и дождь лить не будет, в конце концов, у нас завтра соревнования по футболу, нас же парни сожрут, – Ваня слабо улыбнулся, все еще не в силах совладать с собственным телом, кажущимся сейчас таким огромным, неподъемным. – Вот что, Ванечка, – Тихон встал, мягко, но решительно заставляя подняться и Ваню, после осторожно ведя их обоих к своей кровати, – сегодня поспишь со мной, и никакие кошмары я к тебе не подпущу. Обещаю.
Ване бы отмахнуться, чтобы не пользоваться добротой друга, не отбирать его удобство, но Тихон, не принимая возражения, уже отодвинул все лишнее с кровати, помогая Ване стащить с плеч тяжелый свитер, еще немного влажный после дождя. Вдвоем на скрипучей односпалке двум плечистым парням было мало сказать тесно, но Тиша уложил Ваню себе на грудь, одной рукой обнимая поперек талии, а другой мягко ероша волосы, что-то тихо напевая себе под нос. Ваня все еще дрожащими руками вцепился в него так, словно больше не было за что держаться, и вдруг понял, что так и есть, что вот сейчас, в объятьях Тихона, окутанный его теплом, его запахом, он чувствует себя в безопасности. Словно все, что происходит там, за окном, снаружи, не может коснуться его, увидеть, почувствовать, пока он здесь, завернутый в одеяло, укачиваемый Тишиными руками.
Тихон был простым и открытым, Ваня же – ершистым, проблемным и любящим забивать голову постоянной рефлексией, но сейчас ему было так хорошо, как никогда. Тепло.
Утром Тихон едва мог шевелить рукой, на которой спал Ваня, ворчал что-то, мол, деду в его годах такие нагрузки противопоказаны, но глаза его сияли, и ни в одну минуту за прошедшие несколько лет Ваня не любил его сильнее, чем сейчас.
Хоть себе признался.
***
Ваня открыл глаза, когда за окном уже было светло, спросонья поднимая панику из-за того, что проспал, но разблокированный телефон маячил перед глазами отложенными будильниками (он всегда ставил штук по шесть, чтобы уж точно не проспать). До подъема времени было вагон, но Тихона, на удивление, уже в кровати не было, даже постель, хоть неаккуратно и явно впопыхах, но была собрана. Подниматься и вылезать из-под теплого одеяла в холодное августовское утро желания не было совсем, и Ваня с наслаждением потянулся, смакуя оставшиеся крохи свободного времени, искренне жалея, что нельзя хоть на один день перенести все дела. Словно в ответ на его мысли, громко хлопнула дверь в вожатскую, и в комнату ввалился раздраженный донельзя Тихон, выглядевший до такой степени непривычно и сюрреалистически, что Ваня приподнялся с кровати, чувствуя, как холодный воздух кусает обнаженные плечи, не покрытые одеялом. Тихон, увидев, что друг проснулся, с наслаждением начал свою гневную отповедь: – Пиздец, Вань. Дракон. – Какой дракон? – А самый настоящий, сука, дракон. Из картона, из шишек, вот из чего в голову ебнет, из того и делай, – Тихон старался контролировать громкость голоса, чтобы не перебудить раньше времени отряд, но гневные, даже истеричные нотки проскальзывали, а сам он принялся ходить из стороны в сторону, чтобы унять раздражение. – По китайскому, блядь, календарю у них там праздник какой-то, а нам дракона из говна и палок лепить, нет, Вань, ну ты представляешь вообще? А Ваня представил. Ваню словно водой холодной окатило, пришибло так, что ни с места ни сдвинуться, ни вздохнуть – так накрыло щемящей нежностью к Тише, словно он ему сейчас стихи поэтов серебряного века читал, а не матерился, как сапожник, из-за картонного дракона. Раскрасневшийся из-за быстрого шага, потому что корпус их был на отшибе, с нахмуренными бровями, с кудрями, пружинками скачущими при каждом резком шаге, Тихон был для Вани всем. Если раньше удавалось смахнуть чувства на близкую дружбу с отсутствием личных границ, то здесь, в лагере в сосновом бору, вдали от размеренной городской суеты Петербурга, обманывать себя не получалось. Ваня в Тихона не влюблялся никогда, он в него влетел с разбегу, почти буквально, столкнувшись на лестнице в универе перед первой парой. «Пиздец, – подумал Ваня, стараясь утихомирить грудную клетку, ходуном ходящую из-за частых вдохов, – просто пиздец». Но внутри вдруг стало так спокойно, ничего от этого осознания не перевернулось, и вспомнилась какая-то заезженная цитатка из контакта, что-то вроде: «Если встретил человека, и сердце стучит, руки трясутся, колени слабеют, – это не любовь. Когда встречаешь свою родную душу, чувствуешь спокойствие». И правда. Тихон сел на кровать, продолжая материть организацию в лагере и вообще всех ответственных, не несущих ответственности нихрена, а Ваня молча встал, подключая к розетке плохенький дешевый чайник. Пока кипятилась вода, за спиной все еще раздавались гневные возгласы (Тише иногда собеседник нужен был постольку-поскольку), и Ваня достал откуда-то из недр рюкзака припрятанный блестящий квадратик «Гринфилда» с ароматом гречишного меда. Откуда он там был, Ваня не помнил, но не удивлялся, у него в сумках да в карманах всегда можно было найти что-то дельное, а потому уже через пару минут на всю вожатскую разнесся мягкий, чуть горьковатый запах чая. – Тиш, держи. Хуй с ним, с драконом, что мы, не клепали никогда какую-то хрень за пять минут до сдачи? Тихон поднял расфокусированный взгляд, какое-то время сосредоточенно всматриваясь в еще сонные Ванины глаза, отходя от приступа раздражения, и вдруг улыбнулся так тепло, будто Ваня ему не чай из пакетика в сколотой кружке принес, а дал ключ от комнаты, где все золото мира лежит. А Ваня бы отдал, если бы у него такой был, он Тише вообще все, что у него есть, готов отдать, только чтобы он улыбался всегда так же, как сейчас, словно говоря: «Прорвемся». До самого обеда Ваня не ходил, летал, травя шутки и подкалывая детей, а на все раздраженные замечания о том, почему он сегодня такой счастливый, отвечал только: «Выспался». По старой лагерной традиции, можно сказать, негласному правилу, делали этого дурацкого дракона на тихом часе несколько толковых парней и девчонок, шепотом переругиваясь из-за каких-то деталей вроде цвета или формы зубов. Тихона забрали для репетиции номеров на грядущий вожатский концерт, и Ваня чувствовал бессильную злобу: не выходило с этим картонным страшилой ровным счетом ничего, делали его по сути два-три человека, а оставшиеся только бесились, будто проверяя границы Ваниного терпения. А впереди маячила постановка номера с этим самым драконом, для которого Ваня сейчас писал легенду. – Цыц, пиявки, у нас тихий час, вообще-то, – буркнул он из своего угла, раздраженно зачеркивая написанное. Дети пристыженно кивнули, делая вид, что замечание услышали и осознали свою вину, но буквально в следующую минуту снова начали шуметь. Если все раскладывать по местам, то Ваня их понимал очень даже, будь он на их месте, ни в жизнь бы не согласился делать подобную фигню, а если бы заставили, с бо́льшим удовольствием посмеялся бы над девчонками, метафорично дергая за косички. Ваня понимал также и то, что шел седьмой, кризисный день смены, когда авторитет вожатых и привязанность к ним сменялась накопившимся раздражением, под которым была тщательно замаскирована тоска по дому. Ваня понимал все. Но он так устал. – Значит, так, – тяжело вздохнув, он поднялся с насиженного места, одним взглядом заставляя ребят разойтись из кучки и заняться каким-то делом для видимости: кто начал вырезать что-то из картона, кто взял в руки клей, демонстрируя, по-видимому, внимательное ознакомление с составом и производителем, и лишь два человека действительно подошли к столу, чтобы спросить, какая нужна помощь. Будь Ваня сейчас в хорошем расположении духа, он бы посмеялся, но все, чего ему хотелось, это закрыться ото всех на несколько дней. Некстати подумалось, что, будь тут Тихон, он бы явно организовал работу, ведь он не Ваня, у него все получается, и дети его обожают. От этой мысли стало лишь хуже. Все те теплые чувства, что он испытывал, сейчас обернулись самой гадкой и противной стороной, он почувствовал себя до того ненужным и бесполезным, что до иронии просто захотелось бросить треклятые ножницы на стол и убежать. Куда – неважно, лишь бы не видеть эти кажущиеся разочарованными взгляды, без слов говорящие: «Без тебя было бы лучше». Ваня тяжело сглотнул. Желание было нестерпимым, какой-то идеей фикс, но он лишь подумал о треклятой ответственности, возложенной на его плечи: с его истериками или без, дракон все еще был несделанным, а потому Ваня постарался взять себя в руки: – Если вам хочется идти и позориться перед всем лагерем с этим подобием хенд-мейда, пожалуйста, заставлять вас что-то делать я не буду. В конце концов, я здесь для того, чтобы вы были живы и здоровы, а все эти мероприятия нам, вожатым, и даром не нужны, они только показывают, насколько разобщенный у нас коллектив, не способный постараться ради дела. Выдохнул. Спрятал трясущиеся руки за спину, на лицо же нацепив маску безразличия, будто действительно так считал, и дети, пристыженно потупив взгляд, направились к столу, на этот раз серьезно начиная обсуждать, что осталось сделать с драконом – пока на столе стоял лишь каркас. Ваня вышел на улицу, часто дыша и растирая лицо ладонями, зарылся в отросшие волосы, чуть сжимая их у корней, чтобы отогнать поселившееся внутри чудовище, жрущее его силы и эмоции, словно ебучий дементор. В этой вечной беготне и суете даже выплакаться времени не было, если только две минутки во время тихого часа, все по тайм-менеджменту, но Ваня бы и не стал. У Вани – выправка, холодный, кажущийся надменным взгляд, и четкое понятие о том, что должен делать мужчина, сохранившиеся от строгого воспитания родителей. Мама учила, что мужчины не плачут, и потому сейчас Ваня, судорожно кусая губы, глотал раскаленный воздух, ненавидя себя за слабость. Оставшиеся несколько часов до мероприятия Ваня помнил смутно, все силы уходили на то, чтобы держать себя в руках, но выходило, по всей видимости, хреново, раз даже дети несколько раз подходили и спрашивали, все ли с ним хорошо. – Простыл, – коротко бросал им в ответ, выдавливая из себя небольшую улыбку, но этого, в общем-то, для отвода глаз было достаточно. Тихон появился тогда, когда Ваня уже, собственно, не ждал, стараясь не переходить на крик, заставляя отряд двигаться под какую-то найденную мелодию. Сочиненную на коленке легенду читал сам, понимая, что подготовить ее с кем-то из ребят уже банально не успеет. Склепанная из трех коробок голова дракона, покрашенная в ядрено-красный цвет, находилась в руках у Кирилла, одного из самых адекватных детей в отряде, и он, к слову, действительно старался отыгрывать: на словах о том, что дракоша Тоша (пять за сообразительность, Янковский) был самым могучим, поднимал картонную морду и рычал, наклонялся вниз всем туловищем, делая вид, что ему грустно. Парочка людей в колонне из всего отряда, имитирующего туловище дракона, тоже старалась хотя бы подавать признаки жизни, но остальные беззаботно болтали, не учитывая, что границ терпения у Вани больше не было: – Позориться идем, да, отряд? – гаркнул он, особо даже не стараясь сделать голос громче, просто вывалилось наружу все скопленное внутри раздражение. Ребята притихли, разворачиваясь к нему, даже Тихон посмотрел с удивлением. – Я вам сегодня уже говорил, что это нужно вам, а не нам. Ну, окей, раз не хотите делать ничего, нафига стараться-то? И он развернулся в сторону площадки, на которой и проходили мероприятия, слыша, как спустя пару мгновений отряд нестройным рядом идет за ним. Уже было до пизды, что похерили колонну, которой учились ходить всю неделю, все равно на то, что как такового номера у них не было. За спиной раздавились взрывы хохота – плевать они все хотели на Ванины душевные излияния. Тихон нагнал его через несколько минут, кажется, все-таки пытаясь построить всех в два ряда. – Ваньк, ты чего так резко? Ваня остановился чуть поодаль, давая отряду пройти и заглядывая в глаза друга, даже сейчас наполненные искорками. Собственный его взгляд казался потухшим, он весь себя чувствовал так, словно фитиль у свечки затушили пальцами, оставляя лишь едва заметную ниточку дыма. – Тиш, – прошептал едва слышно, – отъебись. И пошел в сторону площади, стараясь наскрести остатки душевных сил, чтобы прочесть уже легенду и отвязаться от этого китайского календаря. Тихон догонять его не стал. На удивление, номер отряд показал не так плохо, как Ваня думал, но тут скорее сказалось и то, что халтурно отнеслись практически все. Кое-как перетерпев час, Ваня, игнорируя тяжелые, будто осязаемые взгляды Тихона, которые ощущались, как прикосновения горячей ладони, выдохнул лишь тогда, когда объявили дискотеку, под шум воодушевившейся толпы сбегая к одной из беседок в отдалении, надеясь остаться незамеченным. Со стороны корпусов это держащееся на честном слове и воле божьей строение не просматривалось, а потому Ваня с чистой совестью достал из кармана помятую пачку сигарет, тут же закуривая и глотая горький дым. До отбоя оставались какие-то жалкие два часа, и Ваня, жадно затягиваясь дешевыми сигаретами, молил всем известным богам, чтобы они прошли спокойно. Если бы, правда, удача хоть когда-то была на его стороне. Со стороны площадки послышались громкие голоса, на грани криков, и Ваня, не раздумывая ни минуты, бросил сигарету на землю, затушив носком ботинка, и побежал на звук, даже не разбираясь, его там дети или чужие. Оказалось, его: щупленький на вид парнишка, которому едва исполнилось тринадцать, с остервенением рванулся к какому-то парню как раз тогда, когда Ваня завернул за угол. – Женя, блядь! – вырвалось неосознанно, потому что дальше Ваня действовал на автомате: подбежал, схватил за оба предплечья, ограничивая в движениях, и потащил назад, чтобы мелкий перестал избивать уже лежащего на земле пацана. Женя вертелся в его руках, брыкался, пытаясь достать до того ногами, и орал во всю глотку. – Я его убью! Я его сейчас убью! – Что вы стоите?! – гаркнул Ваня на компанию из четырех-пяти парней, облепивших их полукругом. – Уводите этого в медпункт, иначе все навылет отсюда! Успокойся ты, – обратился он уже к Жене, дыша так, словно пробежал марафон, потому что пацан будто и не замечал его, вырываясь и крича. Три парня подхватили избитого под руки, и Ваня лишь краем сознания отметил, что тот не закричал, – значит, никаких серьезных травм не было. Не отдавая до конца отчет в своих действиях, он заломил руки мальчишке сильнее, одним точным ударом сбив его под коленку; сломать ничего не сломал бы, но из равновесия такой прием вывести должен. Подействовало, Женя со сдавленным вздохом наклонился вперед, но Ваня встряхнул его, да с такой силой, что у самого заныло плечо. – Совсем сдурел что ли? – как и всегда в стрессовых ситуациях, Ваня сначала делал, а после анализировал и пугался, а потому сейчас вел сопротивляющегося парня к старшему воспитателю, прекрасно осознавая, что не выйдет из его кабинета ближайшие час-два. – Ты и так на учете в ПДН стоишь, тебе мало? О себе, блядь, не думаешь, о матери хоть подумай! – Да пошел ты! – Женя рванулся из его рук, выкручиваясь и больно ударяя локтем по ребрам. Встал напротив, нахохлившийся, как воробей перед дракой, и Ваня с удивлением заметил слезы в его глазах, катящиеся крупными каплями по перепачканным в пыли щекам. – Что вы вообще знаете про мою маму? Она мне третий день не звонит, хотя брату по сто штук смс-ок отправляет на дню! А когда звонит, говорит так, будто ей это нахер не нужно! Женя всхлипнул, продолжая идти в сторону пионерской уже самостоятельно, и Ваня позволил ему побыть одному, потому что четко знал: не убежит. Ребра ныли из-за меткого удара, легкие горели, но Ваня шел сзади этого мальчика, не в силах наложить в своей голове друг на друга две картинки – его одинокий, кажущийся таким крохотным на фоне сосен силуэт и разъяренное лицо, с которым он бросался на того парня. Они с Тихоном и раньше догадывались, что дело тут не просто в проблемах с агрессией, но сейчас, столкнувшись с разгадкой, Ваня чувствовал себя так, словно ногами били его, словно, как котенка, макнули с головой в воду, заставляя увидеть реальность во всей ее мерзости. Старший воспитатель появлению Жени с ободранными коленками и стесанными кулаками в десять вечера не удивилась. Вздохнула как-то особенно устало, мотнула Ване головой в сторону коридора, мол, иди, позову, и встала, чтобы закрыть за ним дверь. Ваня вышел на улицу, чувствуя, как давят стены. Захотелось закурить нестерпимо, но пачку, кажется, бросил в той же беседке. Да и мимо периодически проходили гуляющие дети; Ваня разблокировал чудом не выпавший во время драки телефон, чтобы проверить время – десять ноль три. Тихон уже должен был отвести отряд на свечку и готовить к отбою. Ваня устало откинул голову на железную балку, на которой держался навес над крыльцом. Внутри было пусто. Было бы хорошо сейчас нырнуть в воду, лечь на спину и просто плыть по течению, ощущая, как мягко баюкают волны. И чтобы не нужно было думать, не нужно было чувствовать хоть что-то – маленький человек наедине с большим миром, оболочка, внутри которой лишь клубок из плоти и крови, а по факту – потерянная, заебанная душа, забывшая о себе самой. Послышался звук открываемой двери. Старший воспитатель, Анна Владимировна, вывела Женю на улицу, пригвождая взглядом к месту, будто чего-то ожидая, и спустя пару минут тот поднял взгляд, тихим зареванным голосом проговаривая: – Простите, Иван Филиппыч. Ваня хмыкнул, кивая на прощание Анне Владимировне и направляясь в сторону корпуса. Ответил лишь: – У пацана этого прощения просить надо, а не у меня. Дальше шли молча. Когда они приблизились к строению, откуда-то сбоку как раз вышел отряд, наверное, Тихон решил провести свечку на площадке для волейбола. Девчонки переговаривались между собой, обсуждая прошедшую дискотеку, но Ваня не вслушивался. Теперь, после пережитого, осознание произошедшего нависало над головой дамокловым мечом, внутри поднималась паника, и потому Ваня поспешил отправить Женю в комнату, чтобы самому отойти в беседку. Каждый вздох отдавался раскаленным свинцом, глаза болели из-за полопавшихся капилляров, а к горлу подступил ком. Приходилось отсчитывать каждый вздох: вдох-выдох, вдох-выдох, шепча под нос, словно мантру. Где-то на двадцатом повторе пришел Тихон. Сел рядом, но говорить ничего не спешил, и Ваня, доведенный до предела этим днем, вскоре не выдержал сам: – Ну, что, Тиш, как день твой? – в голосе яда было столько, что Ване бы самому отшатнуться, но его понесло с такой силой, что остановиться уже не получалось. – У меня вот денек просто супер. Как на курорте, Тиш, прикинь? Лежу, как говорится, пью джус. По ребрам получаю, потому что драку разнимал, дракона этого ебучего пытаюсь слепить, хотя нахер это никому не сдалось. А так все вообще заебись, знаешь, прям мечта. Ну да куда тебе, ты ж у нас кумир всех от пяти до пятидесяти, прям нарасхват. Ваня растянул губы в улыбке, сдерживая слезы из принципа, но вдруг Тихон встал на ноги, взял его за руку и повел в вожатскую, не обращая внимания на слабые протесты. Лишь тогда Ваня заметил, как тихо вокруг, похоже, ребята успели заснуть, пока он пытался прийти в себя. Тихон щелкнул выключателем. Несильно подтолкнул Ваню к какой-то из кроватей, заставляя сесть, и опустился рядом, ловя его холодные, всегда холодные руки в свои. Комната освещалась лишь фонарем, стоящим поодаль, но Ваня видел глаза Тихона так отчетливо и ясно, словно днем. В полной тишине его шепот показался раскатом грома. – А теперь говори, Вань. Что хочешь, то и говори: как ненавидишь меня, как устал от всего этого. Хочешь ударить – ударь, я не отвернусь, – Тиша еще что-то шептал, и Ваня пытался, честно пытался вникать в его слова, но о большем твердили его глаза, и Ваня падал в них, не чувствуя опоры все это время, хотя она всегда была рядом с ним в Тишиных руках. – Рассказывай. Как припечатал. И Ваня рассказал. Ваня упал в его объятья, захлебываясь в тихих рыданиях, и рассказал, что был готов ко всему: к проблемам с характерами, к крикам начальства, но не к безразличию вроде и неплохих, но безынициативных детей. Что для него, до этого горящего делом, идеей, это оказалось непосильной задачей – стерпеть абсолютную тишину в ответ на раскрытое сердце. Рассказал, что знал, что так будет, потому-то и не хотел никогда поступать в педагогический – не его это, ни дело не его, ни мечта, все потомственная линия учителей, строгий мамин взгляд и окончательное: «Ни в какой театральный, Ваня, ты не поступишь». Рассказал, что чувствует себя рядом с ним, Тихоном, блеклой серой мышью, неспособной ни на что, и только на этих словах Тихон поднял на него серьезные, подозрительно блестящие глаза: – А вот это, Ванечка, говорить не смей. Моя вина, я не предупредил, не предугадал, что так будет, хотя и подозревал: ты же относишься ко всему так, будто от этого твоя жизнь зависит. Не умеешь не переживать все происходящее, не протаскивать через себя, хоть и скрываешь. Тебя бы к активным детям, да только где таких сейчас найти? – Тихон мягко взъерошил его волосы, и Ваня потянулся за его рукой, словно кот за лаской. – Тебя обожают все, Вань. Сегодня, когда с дискотеки вы с Женькой не пришли, по очереди все подходили: «А где Иван Филиппович?», «С ним сегодня что-то неладное было, вы нам скажите, когда он придет, чтобы мы прощения попросили». Ты бы слышал, как они на свечке разочарованно про дракона этого говорили, мол, подвели вожатых, Ивана Филиппыча расстроили. Девчонки по комнатам разошлись сразу, без бесоебства их обычного. Так что ты плачь, Ванюш, только на себя не смей наговаривать, этого я тебе не позволю. Ты у меня самый лучший на свете, веришь? И Ваня верил, снова ложась на скрипучую односпалку вместе с Тихоном, не в силах прекратить рыдания. Где-то на краю сознания маминым голосом звучали насмешки о том, какой он слабый, но Тихон, будто слыша их тоже, лишь шептал что-то себе под нос, говоря, что после слез станет легче, укачивая его в колыбели из своих рук. Засыпая и отпуская, наконец, этот день, Ваня знал: да, стало легче. С Тихоном по-другому быть и не могло.***
Следующим утром Ваня по уже ставшей традицией привычке встал задолго до будильника. Спал он в кольце из Тишиных рук, и потому тут же с улыбкой подумал о том, как тот весь день будет ворчать о боли в мышцах. После вчерашней истерики тело ощущалось громоздким, слишком тяжелым и неповоротливым, словно чужим, а потому Ване потребовалось какое-то время, чтобы, свесив с кровати ноги, прийти в себя. За окном ярко светило солнце, бегали уже проснувшиеся спортсмены; лагерь еще лениво нежился, готовясь к долгому дню, и Ваня впервые за несколько дней почувствовал, как пружина, все это время сдавливающая внутренности, разжалась, позволяя ему, наконец, свободно дышать. На душе было так до странного хорошо и спокойно, что Ваня, умывшись, заварил кофе себе и Тихону (в термокружку, чтобы не остыл), вышел на крыльцо, садясь прямо на разваливающиеся ступени. После нескольких пасмурных дней пыль осела, и отчетливо разносился терпкий сосновый запах, напоминающий о чем-то давно забытом, оседающий на языке горьким и сладковатым привкусом одновременно. А может, это лишь горчил дешевый кофе. Не хотелось кричать, а потому Ваня тихо прошел по комнатам, открывая двери и приветствуя просыпающихся детей легким кивком головы. Тихон не соврал: ребята чувствовали себя виноватыми, а потому по очереди подходили, чтобы извиниться и обнять. Злиться на них не получалось. – Будет вам, малявки, – со смешком проговаривал Ваня, – посмотрим, проявит ли себя ваш энтузиазм на какой-нибудь поделке из шишек. Оставив детей с наказом умываться, Ваня открыл дверь в вожатскую, видя, что Тихон уже проснулся и набрел на заваренный кофе, по запаху, не иначе, так как глаза у него все еще были прикрыты. – С добрым, Тиш, – Ваня привалился плечом к дверному косяку, с щемящей нежностью наблюдая за тем, как друг стоически пытается открыть глаза, чтобы взглянуть на него. Вид у него был помятый, но Ване почему-то казалось, что никого красивее он бы не нашел на всем белом свете, не только сейчас, но и в любой другой день. – Спасибо тебе. – За что? – хрипло со сна отозвался Тихон, мягко улыбаясь. Ваня пожал плечами. – За все. Ни в один из прошедших дней смены Ваня не чувствовал себя собой настолько сильно. Хоть он и относился скептически к дискотекам, плодившим каждую свечку кучу историй о медляках (или ссор, которые впоследствии приходилось разрешать), не признать, что эти вечера с играющей из шумящих старых колонок музыкой обладали особой атмосферой, Ваня не мог. Они с Тихоном сидели чуть поодаль, чтобы не нависать над детьми тенью и не смущать, и Ваня с улыбкой наблюдал за тем, как они беззаботно смеются и танцуют. – А теперь для всех ждущих, – прозвучал в микрофон звучный голос диджея, Фили, – объявляется белый танец. Заиграло что-то медленное, и спустя какое-то время Ваня узнал «Это любовь» Скриптонита. Практически все разошлись по парочкам, Ваня с улыбкой заметил, что в этот раз даже парни из их отряда набрались смелости и позвали кого-то танцевать. Его размышления прервал задумчивый голос Тихона. – Знаешь, Вань, – его взгляд бездумно петлял среди танцующих пар, не задерживаясь ни на чем конкретном, а губы растянулись в мягкую, едва заметную, но кажущуюся грустной улыбку. – Каждый раз смотрю на них, и так внутри все тягуче становится, потому что, ну. Вот стоят они, всем по двенадцать, тринадцать, пятнадцать лет, и, что бы ни было у них там, дома, здесь они стараются быть беззаботными, не думать действительно ни о чем, кроме как о закрутившихся романах и мимолетной дружбе. Думаешь, они не знают, что перестанут общаться, хорошо, если через месяц? Привязываются друг к другу, влюбляются, пусть и всего на три недели, – Тиша ненадолго замолчал, переводя дыхание, Ваня не перебивал. Музыка обволакивала, скрывая в себе что-то более глубокое, чем должна была, заставляя чувствовать. – И знаешь, о чем я думаю уже который год? Мне уже не двенадцать, не шестнадцать даже. Не было у меня такого: трепета этого, волнения перед тем, как пригласить понравившуюся девочку потанцевать, чтобы ладошки, там, мокрые, грудь ходуном. И не будет уже, понимаешь? Как у них – не будет. С каждым годом чувства все больше черствеют, становятся будто чужими. Взрослыми. И вроде вспоминаешь себя в их возрасте, а толку-то? Ждешь, когда повзрослеешь все детство, а потом… потом теряешься во времени. Тихон замолчал. Ваня скользнул рассеянным взглядом по все также танцующим парочкам, чувствуя, как в душу вгрызаются Тишины слова, заставляя думать, вспоминать. У него ведь такого тоже никогда не было, мать существование лагерей отрицала в принципе, считая, что ничего хорошего для воспитания они не несут, и потому это стойкое чувство чего-то упущенного преследовало его с каждым годом все сильнее. Песня заканчивалась. – Тиш? – Мм? – Тихон резко повернул голову, отчего легко подпрыгнули кудряшки. – Хочешь, на медляк тебя сегодня приглашу? – Ваня улыбнулся дурной, счастливой улыбкой, видя, как Тихон непонимающе хмурится, но после широко улыбается в ответ. – А до корпуса за ручку проводишь? – лукаво спросил он, сияя огоньками в глазах, и Ване они сейчас светили ярче, чем все звезды. – Если только вожатый не увидит. Песня закончилась, да и дискотека подходила к концу, а у Вани сердце разве что чечетку не выплясывало. Планерку с вечера перенесли на утро, что имело и плюсы, и минусы, но сейчас Ваня мог думать лишь о том, что, наконец, ляжет пораньше. У Тихона, однако, были собственные планы. – Ванечка, – задорно шепнул он, когда Ваня проверил последнюю комнату, в которой уже было тихо, – пойдем. Куда – Ваня не спрашивал, просто зная, что за Тишей готов пойти хоть на край света. Тихон привел его к небольшой речке, спрятанной за разросшимися кустами; не то чтобы запрещенной, старшие отряды сюда ходили часто, когда погода позволяла, но вот мелких руководство лагеря последние годы не рекомендовало водить, так как наглотавшиеся цветущей воды дети температурили и активно занимали койки в медпункте. Речка находилась едва ли в пяти минутах ходьбы от их корпуса, но Ване стало неспокойно: – Тиш, они ж там одни остались, а вдруг случится что? Тихон посмотрел в ответ даже немного уязвленно, будто Ваня своим вопросом его оскорбил. – Ванечка, – с укоризненным вздохом начал он, – ну вот ты серьезно думаешь, что я бы увел нас обоих от корпуса, не оставив за детьми присмотра? Я попросил воспитателя подежурить, в конце концов, ее очередь была еще дня три назад. Они там с охранником стоят, разговаривают, так что в ближайший час мы можем представить, будто сбежали после отбоя от вожатых искупаться. В конце концов, меня тут симпатичный мальчик на медляк пригласил… Тихон кокетливо улыбнулся, смахивая нависшую кудрявую прядь, и Ваня со смехом протянул вперед руку, чтобы щелкнуть его по носу. Ну, раз мальчик симпатичный... Откуда-то из закромов куртки Тиша достал небольшую бутылку медовухи, конфискованную у кого-то из вожатых в обмен на услугу, Ваня точно не понял, но решил не уточнять. Пили прямо из горла, передавая бутылку друг другу, Тихон, не переставая, травил какие-то шутки, а Ваня жмурился от смеха, закусывая губы, чтобы не перебудить своим хохотом пол-лагеря. Медовуха на вкус была сладкой и терпкой, кусачей, отдавала ягодами и чем-то свежим, лесным. Из-за недосыпа и усталости повело уже через пару глотков, но содержимого в бутылке с каждой минутой становилось все меньше, а потому отдать контроль на какое-то время было не страшно, Ваня был уверен, что после прохладной воды в голове останется лишь легкая дымка. Раздевшись до белья, они оба, хохоча, полезли в воду по неровному илу. Ступни проваливались в глину, по телу бежали мурашки оттого, что вода, хоть и отдавала теплом, прогретая за день, у самого дна была до ужаса холодной, но Ваня чувствовал себя живым. – Сейчас будет фокус, – с серьезным выражением лица почему-то прошептал Тихон, когда они оба забрались по грудь, а потом – бульх! – зацепил Ваню за худые бока и потянул в воду, в шутку топя. Забыв о том, что еще пару минут назад вода казалась холодной, Ваня вынырнул и с воинственным кличем обрушил на Тишу ушат брызг, быстро хлопая по поверхности воды. Грудь сдавливало из-за смеха, приходилось отфыркиваться от летящей уже в его сторону воды, но Ване так хорошо не было уже очень давно. Сейчас можно было почувствовать себя всего лишь мальчишкой, хотя бы на пару мгновений забыть о том, что там, где-то в кажущемся сейчас несуществующим Петербурге, нужно возвращаться на учебу, искать работу, быть тем, кто несет ответственность уже за самого себя. Здесь и сейчас хотелось только дышать полной грудью, ловя каждым вздохом искорки теплой августовской звездной ночи. – Дурак ты, Тиш, – счастливо выдохнул Ваня, укладываясь на спину прямо на разложенную на траве куртку. Порыв холодного воздуха заставил поежиться, но во всем теле разливалась приятная усталость, из-за чего не хотелось двигаться. Ваня жмурился, улыбаясь, но под закрытыми веками все равно расцветали созвездия. Тихон, смеясь, лег рядом с ним, привалившись к плечу. – Сам дурак, – шепнул он, и, Ваня уверен, проказливо показал язык. Все вокруг жило: мягкой трелью раздавался стрекот сверчков, откуда-то с веток ухали совы. Совсем тихо послышался Тишин голос, напевающий что-то знакомое: – Случайно падали звезды в мои пустые карманы и оставляли надежду… Ваня решался всего лишь мгновение, прежде чем повернуться набок, нависнув над Тихоном. Глаза в глаза – светящиеся, таящие что-то глубокое, недосказанное. Больше, чем слова. – Мои колени замерзли, – продолжил Тихон еще тише, будто боясь спугнуть момент, – ты был счастливым и пьяным… И что-то важное между… Упала звезда, оставив за собой горящий росчерк. Ваня подался вперед. Губы у Тихона на вкус были, как мед, как роса, сладкие, с едва уловимой горькой ноткой. Он обхватил Ваню за шею, зарываясь пальцами в волосы, оттягивая их, а после переместил ладони, чтобы держать Ванино лицо. Отстранился на секунду, посмотрев так, будто в руках его был целый мир. – Ой, соседки по комнате обзавидуются, меня вожатый поцеловал! И, смеясь, снова накрыл его губы своими. «Дурной, – подумал Ваня, улыбаясь в поцелуй. – Мой». Нарочно падали звезды.
