Птичка в ветре

Смотри, Джуди, вот город, похожий на звезду, пойдем туда и познакомимся со всеми (с) It is the east, and Juliet is the sun (с)

Несмотря на то, что старинный вымороченный полупиджак-полуфрак сидел, как и всегда, на Освальде идеально, под рукавом, словно под ворохом сминающихся темных перьев, Джим не сразу нащупал тонкую, состоящую, как и у настоящих птиц, кажется, из одних костей и сухожилий — и сразу инстинктивно рванувшуюся прочь — руку. Попытка избавиться от внимания полицейского, впрочем, не удалась: смятая пустота возле самой кожи, где гуляет в крыле поддерживающий ветер, и шарахающееся движение только спровоцировали Гордона еще сильнее и безжалостней вцепиться пальцами в намокшую от крови ткань. — Джим, Джим! — попытался остановить его Буллок. — Что? — придав себе вид беспечности, вопросил он, швыряя шипящую птицу в компьютерное кресло, одновременно сдирая с Пингвина его до зубовного скрежета изысканное «оперение» — самая подходящая одежда для таких неприятностей, как перестрелки и поножовщина, что и говорить! — и оценивая характер повреждений. Все, к его недоверию, было лучше, чем казалось — одна из пуль, чудом не раздробив ключицу, прошла навылет, не задев артерию, вторая застряла в предплечье, но достаточно близко к поверхности. — Харви, у тебя есть нож? Пингвин посмотрел на них с сомнением, близким к панике — или к имитации оной, но тон его был полон язвительного пингвиньего скептицизма: — Эээ, Харви, напомни мне, когда это наш славный защитник Готэма успел получить степень доктора медицины? Джим, эй, эй, постой, ты что делаешь? — Заткнись, — от души посоветовал герой Готэма намбер ту, перетягивая ремнем предплечье повыше раны и приматывая к креслу, чтобы Освальд не смог ему помешать. — Заткнись и не двигайся, я вытащу пулю. Харви, ты в курсе, где аптечка, советую принести, а потом помоги мне… держать этого ублюдка. Но Освальд уже притих, перестав вырываться — то ли понял, что с ними двумя ему все равно не справиться, то ли поверил, что Джим собирается и вправду оказать ему помощь. Джим и собирался. Проигнорировав рекомендацию Харви вколоть их проблеме обезболивающее. Наградой ему послужил взгляд Освальда — понимающий взгляд. Освальд всегда вел себя так, когда рядом оказывался Гордон: подставлялся вместо того, чтобы защитить себя, как он обычно умел. Джим до сих пор не был уверен в том, что это значило — редкоизбирательный пингвиний мазохизм, или следствие того, что тот считал его другом, или он и впрямь все еще полагал, что не расплатился за спасение свой жизни тогда на пирсе — даром что у Гордона при виде этого готэмского чуда каждый раз руки чесались исправить ту давнюю ошибку. Освальд не кричал, пока он неумело ковырялся лезвием в его ране — когда ему хотелось, он бывал редким гордецом, но почему-то это бесило Джима еще сильнее, до желания воткнуть нож поглубже и посмотреть, что из этого выйдет. Отчаянно сжимавшаяся в кулак напряженная ладонь и выступившие на побледневшем лице Освальда веснушки словно должны были послужить компенсацией какой-то его собственной ране, никак не закрывающейся внутри, полыхающей и жгущей его, как кислота, особенно с того момента, когда Пингвин осмелился обозвать его монстром после убийства Фиш. Подумать только, тварь, убившая сразу троих в тот же день, когда Джим ее отпустил, назвала его монстром! Ткнув в рану пинцетом, Джим наконец подцепил пулю, и одновременно почувствовал, как Харви тронул его за плечо. — Он теряет сознание, Джим. Гордон мельком и с тщательно демонстрируемым равнодушием кинул взгляд на упавшую на плечо встрепанную освальдову голову, привычно скрыв вспышку боли, которую рождало в нем это создание одним своим существованием, уже не говоря о том, каким это существование было необоснованным и готовым прерваться в любой момент. Что ни делай с Освальдом, это всегда Освальд, и Готэм выживает за его счет, и все равно никакой возможности изменить это не представится. Освальда не вытолкаешь из Готэма, не заставишь сидеть ни в камере ни в Аркхэме, и от претензий на корону он не откажется, и никакие шишки, сломанные ребра, пули и купания в ледяной воде его не остановят. — Вижу. Я заканчиваю, Харви. Буллок молча подал ему бинты. Хотя Гордон ждал с минуты на минуту вопроса «что с тобой вообще происходит, Джимбо?», а то и откровенного выговора. Но партнер молчал, и учитывая, что Харви как-то вообще иногда лучше, чем сам Джим, понимал, что происходит… ничего хорошего это не предвещало. Джим, тоже молча, наполнил шприц лидокаином. Не то чтобы отрезвленный, просто его тоже изрядно мотало туда-сюда, от гнева к бессилию, от ярости к самоуничтожительному сочувствию. Он себя бы охотно залил в шприц и пустил по этим венам. Освальд, приходя в себя, заморгал, сначала растерянно, и этот момент, пока он еще не успел скрыться под своей обновленной блистающей маской, наполнил Гордона каким-то потусторонним ужасом насчет собственной дальнейшей судьбы. Если бы у самого Готэма была персонификация, то Освальд мог бы служить отличным интерфейсом. Подумать только, что когда-то Джим явился в этот город с целью исправить то, что… — не додумав мысль, пока король города не опомнился, Джим наклонившись, сказал: — Держись за меня, — легко подхватывая свою странную птицу на руки — проще и удобней, чем выслушивать очередную горделивую истерику и множественные рекомендации, куда именно ему, Гордону, следует пойти после его предательств. Впрочем, в лице Освальда и вправду не было ни кровинки, и Джим сомневался, что он на втором шаге не грохнется в обморок, если попытается идти самостоятельно. — Пригони машину к черному входу, окей? — Буллок, к счастью, не стал препираться и комментировать, а Коббполт воздержался от сарказма. Когда Джим извлек его из багажника на пирсе, он был, пожалуй, менее бледным. Но переливание крови сейчас Пингвину не светило, если он не жаждал оказаться за решеткой или еще похуже. Харви раздобыл что-то побольше машины, и они втроем уместились впереди. Освальд, нахохлившись, и, вероятно, обиженный — должен же он быть обиженным после такой издевательской «помощи»! — спросил все же: — Что теперь, господа законопослушные офицеры? Участок? Блэкгейт? Аркхэм? Или заведем в Блэкгейте электрический стул, как мечтает наш, Харви, общий старый друг Джимми? Может, наше традиционное место всех последних свиданий на пирсе? — он покосился на Джима, и тот уловил в этом взгляде какую-то обреченную надежду. После смерти матери он иногда наблюдал в глазах Освальда это выражение, и оно ему очень не нравилось, потому что это была не надежда на то, что его пощадят, отнюдь. Поежившись, как от внезапного холода, Джим передернул плечами. В общем, после последних событий у его — врага? друга? был повод ожидать чего-то в таком роде. Сколько раз Гордон предал их дружбу? Освальд был явно не из тех, кто повторяет столь щедрые предложения, он и так слишком долго терпел бесчувственные выходки Гордона, рассчитанные полицейским на то, чтобы оттолкнуть это существо от себя подальше. Подальше. Где не надо будет испытывать за него боль. Трусость постыднее трусости. — В общем, вопрос правильный, Джим. Куда мы едем? — вывел его из размышлений Харви, проскочив какой-то оживленный поворот, попутно поглядывая в зеркало обзора и проверяя, нет ли за ними слежки. — В квартиру Барбары, — ответил Джим. — Рули туда. Но да, проверь все. И осторожней. — Харви, присвистнув, от неожиданности крутанул руль так, что слева возмущенно просигналили. Даже через ткань Джим ощутил, как резко вздрогнул Освальд, но почти с торжеством поймал его испуганный взгляд. Не то что испуганный — полный настоящего ужаса. Здесь Освальду полагалось приказать отвезти его к Бутчу, или к Зсасзу, или куда-то в одно из его многочисленных скрытых убежищ. Там не было безопасно, но безопасно, по большому счету, для него сейчас не было нигде. И меньше всего, возможно — в квартире капитана готэмской полиции, славящегося своей безупречной репутацией честного и верного делу героя. Джим приготовился спорить — с Харви, в основном, и приводить аргументы. Он не сомневался, что Пингвин набросится сейчас не на него, а на Харви — и убедит, если потребуется. Весь Готэм на его стороне, а не на стороне Джима, даже преданный и надежный как скала партнер. Как он ни хотел понять этот город, спасти его, у него даже не получилось стать его частью, что Джим с бесконечной горечью готов был признать. Проклятая амбивалентность всего и всех, в которой он терялся и запутывался, в которой можно было плыть только в темной, самой темной воде. Не зря король Готэма носит свое прозвище. Плыть, а не лететь. Глубоко, глубоко, все было глубиной, пока Джим барахтался на поверхности — неудивительно, что, ринувшись вниз, он потерял представление о направлении. Да и самого себя, по большому-то счету. Интересно, что произошло бы с Освальдом, подцепи тот аналогичный вирус? Стал бы он такой же свиньей, в которую на время болезни превратился Джим? Потом до него вдруг дошло, что Освальд молчит. Молча сидит, подпрыгивая, не пристегнутый, на поворотах, и разглядывает свои руки, лежащие на острых стиснутых коленях. Король города не собирался закатывать истерику или покидать джимово гостеприимное общество. Жар ударил в солнечное сплетение, в пах. Раздавливающая очевидность. Освальд позволял ему… давал разрешение. Разрешение. Освальд подставлял ему горло, как всегда. Как будто не было тех предательств. Освальд принадлежал ему, Гордону. Готэм принадлежал ему. Хороший полицейский, Джим. Ты хороший полицейский, ты честный человек. Ты на стороне закона. Харви кашлянул в кулак и сказал осторожно: — Освальд. Джим почувствовал, что у него уезжает крыша. Никогда на его памяти Харви не называл Пингвина по имени. Да еще эта интонация заботливой тетушки, предупреждающей любимого племянника… это было слишком. — Да, офицер Буллок, — сказал Пингвин, чуть насмешливо скосив глаза на ошеломленного Джима. — Капитан Гордон предложил решение, и мы ему последуем. На лице Харви мелькнуло выражение, знаменовавшее, что он явно бы смачно сплюнул, если бы не пожалел изгадить салон трейлера.