Вернуться к жизни

      Больше всего на свете Чонгук ненавидел усталость — ту самую жуткую усталость, которая пробуждала к жизни апатию и напрочь убивала желание шевелиться. Его будни становились серыми слишком часто в последнее время, и он решил, что пора с этим что-нибудь сделать.       Кардинально решить проблему, сменив работу, у него не получилось. На новом месте в тоску вгоняли те же переработки, тупость отдельных сотрудников и необходимость вживаться в новый коллектив. Лучше бы выходных добавилось. Но добавилась только зарплата, которую скоро придётся тратить на психотерапевтов и лекарства.       Зажмурившись, Чонгук повертел карту и ткнул наугад пальцем. Идея, которая пришла в его голову, была проста — смена места и деятельности. Если в обычной жизни он типичный городской житель, избалованный удобствами и доставкой к порогу, извращённый интернетом и доступностью развлечений на любой вкус и достаток, то дней пять он поживёт в шкуре сельского жителя. Будет вспоминать, что в школе проходил, и выживать в непривычных условиях. План не безупречный, но с моста на канате Чонгук уже прыгал, с парашютом тоже, с аквалангом нырял, по скалам лазил. Адреналин прибывал и потом так же убывал, не пробудив вкус к жизни.       Палец ткнул между трёх деревенек — ровно посередине. Чонгук вгляделся в названия, но проклятая апатия не позволила чувствам пробудиться и решить, какая деревня нравилась больше.       Чонгук решил, что это определит автобус — куда ближе окажется. Или дальше. Но на всякий случай захватил палатку, вдруг знак судьбы — это лес между деревнями?              Выехав тем же вечером, почти ночью, когда закончился нудный рабочий день — последний перед недельным отпуском, Чонгук прибыл в непонятную деревню слишком поздно, чтобы искать пристанище.       Пожав плечами, он отправился в ближайшую рощу и поставил палатку. Утром он определится, где будет жить, с кем дружить и кому помогать. Потому что «работа в земле облагораживает».       Задуманное сбылось на удивление точно.       Чонгук успел вылезти из палатки и потянуться, разгоняя кровь, когда увидел старика, смотрящего на него. Колоритный старец стоял, опираясь на посох, который ему явно не для поддержки был нужен. Седая борода спускалась до пояса и путалась в запахе ханбока. Серо-голубые одежды таинственным образом маскировали старика среди листвы кустарника, Чонгуку показалось, что старик сливался с пейзажем. Но яркие, совсем не старческие глаза смотрели пристально и с насмешкой. Впрочем, последнее Чонгук приписал неожиданной мнительности.       — Утро доброе, отец, — поклонился Чонгук, надеясь, что старик надолго его не задержит, а то и вовсе подскажет, к кому попроситься в гости и помощники.       — Доброе, сынок, доброе. Ты ко мне приехал, как погляжу?       Чонгук замялся. Отсутствие прям совсем конкретной цели делало возможным и такой вариант.       — Переключиться хотел, — честно признался он. — Перегрузить мозги. — Чонгук пожал плечами, не желая расшифровывать, что имел в виду.       Но старик кивнул. Понимающе так.       — Сворачивай палатку, место ты неудобное выбрал. Отведу тебя в красивое место, если хочешь включаться на природе. Или в деревню, если к людям тянет.       Чонгук потёр шею:       — К людям особо не тянет, это верно. Совсем в лес идти?       — В городах людей много, да, — старик кивал и поглаживал бороду. — От них шума много, а толку мало. Чем больше людей, тем меньше толку. Совсем без людей нельзя. Одному нельзя. Как же быть? Как быть, знаешь?       Чонгук не знал. Он не задумывался, люди его утомляли или непроходящее однообразие без надежды, что у всего этого был смысл.       — Значит, решил к истокам вернуться? — неожиданно громко спросил старик.       Чонгук вздрогнул.       — Хочу почувствовать жизнь, — вырвалось у него.       Слова увязли в установившейся тишине, а Чонгук ощутил, что сказал правду. Он хотел чувствовать — неистово, жадно, постоянно. А не время от времени и в короткие моменты полёта с парашютом или сорвавшись со скалы и повиснув на страховке. Адреналин напополам с болью от врезавшихся ремней — не то, в чём он нуждался. Существовали же и другие чувства, эмоции, он читал о них, слышал. Вот они ему были нужны, а не азарт, раскроется парашют или нет.       — Сворачивай лагерь и иди за мной. Приведу, покажу, объясню, к делу приставлю.       — К какому делу? — насторожился Чонгук, уже согласно кивавший старику.       — Тут есть, кому помочь. Ты хоть и городской, но выглядишь крепким. За еду поработаешь. Еда тут хороша, сам поймёшь. То в одном дворе что починишь, то в другом. Думаю, прокормишься.       Предложение старика укладывалось в намерения Чонгука, и он не стал возражать, положился на вселенную. Сам он уже пытался принимать взвешенные решения, а в итоге хоть топись, так тоскливо вышло.       — Пятнадцать минут. Я быстро, — поклонился Чонгук старику и бросился сворачивать лагерь.              Старик привёл его в ущелье. Мох и цветущие кусты на склонах, журчащий ручеёк, ровная поляна — как по заказу с картинки.       «Идеально, — оценил Чонгук, прикидывая, куда палатку поставит, где по вечерам сидеть будет, откуда лучше на звёзды смотреть. — Даже слишком идеально».       — Чуть дальше пройти, ручей в реку вольётся, там купайся. А пей тут, тут чистая вода, свежая, целебная. Костёр не разводи, не порть место, в деревне сыт будешь. Ставь свою палатку, отведу в деревню.       Чонгук прошёлся по поляне, с удовольствием приминая упругие травы. Мягко ногам, разуться захотелось. Он не стал высчитывать правильный угол, градус, разворот — тут где не поставь, хорошо будет. Палатка развернулась как по волшебству, настолько наловчился, пока то с туристическим клубом, то со спортивным то в одно мероприятие ввязывался, то в другом участвовал.       Бросив внутрь вещи, Чонгук развернулся к старику. Тот сидел на валуне и прищурившись подставлял солнцу лицо.       Старик никуда не торопился, а Чонгук вдруг понял, что не завтракал, не умывался и даже воды не попил. А день, между тем, начался. Идея попробовать воду из ручья пришла сама собой. Он залез за фляжкой, чтобы и с собой набрать запас. Да и пить так привычней.       — Что, можно прямо из ручья? Не кипятя? — пробормотал он, подходя к ручью и понимая, что по всем правилам не стоило пробовать воду из неизвестного источника.       Старик его услышал:       — Чуть выше родник бьёт. Хочешь, пройди. А водой не отравишься, если ты об этом переживаешь. Хотя кто вас, городских, знает. Может, лучше прокипятить. Или из магазина воды притащить.       Чонгук на это только зубы сжал. Раз вода чистая, значит и он выживет. Но к роднику пошёл — интересно было и казалось, что так безопаснее. А с собой в деревню он таблетки от диареи прихватит на всякий случай.       Ледяная вода свела зубы, а позже отозвалась жаром во всём теле сразу.       «Вкусно, — решил Чонгук, — но холодно. Из фляжки слишком холодно получается».       Он наполнил фляжку и окунул в родник ладони. Вода из ладоней не сильно теплее была, но пилась проще и показалась слаще. В голове посветлело. Мир не заиграл красками, но Чонгук определённо был готов к делам, которые старик ему придумал.              Деревня располагалась недалеко от остановки, на которой Чонгук вчера вышел. Он её не увидел только потому, что и не смотрел, что там за деревьями, к которым уводила дорога, а сразу приглядел ближайшую рощу. Самая обыкновенная деревня, маленькая, со старыми домами, в которых, наверное, и топили по старинке.       «Ужас», — вздрогнул Чонгук, вспомнив удобства собственной квартиры.       — Вот тут точно накормят, если поможешь. — Старик стоял возле каменной ограды, положив руку на дерево калитки. На столбах, обрамляющих вход, висели жёлтые талисманы, прямо такие, какие по телевизору показывали.       «Интересно».       Чонгук с разными людьми общался, с верящими шаманам тоже сталкивался. Смысл талисманов он не распознал, но что там могло быть, кроме защиты?       Старик толкнул дверь, та медленно отворилась, скрипуче предупредив хозяев о гостях.       — Пойдём. Бабушка Воль уже встала, она рано встаёт, да мало с чем управляется за день. Годы.       Чонгук вслед за стариком зашёл во двор и огляделся. Не так чтобы чисто, но и не запущено. Видно, что тут жили, но и особой жизни не чувствовалось. Похоже, бабушка Воль одна тут управлялась очень давно. А как же родня, внуки?       Пока Чонгук вертел головой, бабушка Воль вышла встретить гостей. Под её внимательным взглядом Чонгук смутился.       — …поможет тебе за еду. Он городской, так что многого не жди.       — Рада буду, спасибо. Всё веселее, чем одной ковыряться. И накормлю, как же без обеда, — донеслось до Чонгука как издалека, потому что между лопаток покалывало, отвлекая от знакомства. Тянуло свести лопатки, поёжиться, смахивая мелкое насекомое, которое там никак не могло оказаться. Но Чонгук стоял ровно, понимая, что подобные ужимки неуместны при первой встрече.       Старик покинул двор, оставив Чонгука наедине с хозяйкой.       — Завтракал? — спросила она коротко. Чонгук помотал головой. Он и не ужинал, если быть честным. И не особо обедал, если правильно помнил. — Пойдём. Гостей не ждала, так что угощу скромно. Познакомимся, а там видно будет, чем помочь сможешь.              Бабушка Воль решила, что по жаре лучше всего перебирать травы, которые она сушила под крышей. Работа в тени, спокойная, долгая, на внимательность. А у неё зрение уже не то, пальцы плохо слушались. Чонгук кивал и запоминал, какую часть травы куда. Если ему и показалось, что его сочли неподходящим для других дел, то он эту мысль додумывать не стал. Не его забота, если даровую силу использовать не станут. Травы — значит травы.       Бабушка Воль раскладывала свои запасы и рассказывала истории — частично из собственной жизни, частично сказки — и не забывала расспрашивать Чонгука про Сеул и прочие города. Чонгук не заметил, как увлёкся разговором. Голос старушки звучал глубоко, доверительно, таким только сказки и рассказывать. Вот Чонгук и слушал, удивляясь, сколько всего случалось в деревне и окрестностях. А травы не заканчивались, одуряюще пахли, неловко сминаемые пальцами, кололи руки сухими стеблями.       У бабушки Воль было много родных, все уехали по городам, заняты сильно. Может, кто и забыл про неё, она и сама всех не помнила. Но к ней приезжали. Сына она последний раз видела в прошлом году, но и совсем одна не сидела — раз в месяц кто-нибудь из родни появлялся, ночевал, чинил что-нибудь. Так что у неё, конечно, найдётся, о чем попросить, но крайней нужды не было.       Чонгук кивал и тут же рассказывал про свою бабушку, которой уже лет десять на земле не было. Но она не в деревне жила, так что про сельское хозяйство он знал мало.       Бабушка Воль качала головой, что «хозяйства сельского» у неё немного, ровно по силам три грядки на заднем дворе, живность тоже перестала заводить, да и жалко курочек. Вот разве что газонокосилку починить, сможет ли? Ей подарили, раз грядок мало, так и косят сами, но редко.       В газонокосилках Чонгук не разбирался, но покивал, что посмотрит. Мало ли, там мотор, вдруг сообразит, как увидит.       Чонгук не заметил, как к ним подсели бабушки-соседки. Они ловко вклинились в разговор и перебирание трав, которое завораживало Чонгука своей медитативностью. Он думал, что его работа однообразная? Наивный. Его работа выматывающая, высасывающая моральные и физические силы, надоедливая, бессмысленная процентов на восемьдесят. В травы же он упал — не оторваться, пока не закончатся. Вроде бы не хочется сортировкой заниматься, а руки сами берут следующий пучок. Хотя Чонгук всегда думал, что травы эти так и хранят подвешенными в виде веников под потолок. Но ладно, надо бабушке Воль в мешочки рассовать, пусть будет.       Бабушка Воль ушла на кухню, с ней ещё одна соседка, остальные продолжали разговор, будто не имело значения, кто рассказчик. Чонгук слушал, млел, кивал и тянулся, тянулся за травой, отвечал и поддакивал, не вникая, почему у него спрашивали про холодильник для кимчи.       Заклятье полусна разрушилось, когда бабушка Воль позвала обедать. И как-то мигом травы вокруг Чонгука исчезли, а его самого отправили умываться.       Обедали долго. К ним присоединились соседки, разговор продолжился, будто и не прерывался. Чонгук медленно и с удовольствием жевал всё, что ему подкладывали, вслушиваясь в неторопливые речи, только когда произносилось его имя. А он и не помнил, что дал согласие проверить радио у тётушки Мирэ, подправить забор у бабушки Соль…       «Объемся, — решил Чонгук, прикинув планы бабулек на него и размер угощения. — А за неделю и растолстею».       Но отказываться от еды не стал.       А после обеда сполна отработал съеденное, потому что газонокосилок в деревне оказалось две и обе достались ему.       Не сильно мудря, Чонгук залез в интернет и нашёл инструкции. Как он и предполагал, обе конструкции морально устарели и просто были сложны для бабушек. Они и для него лёгкими не были, хотя с техникой Чонгук дружил. Та косилка, которая помассивнее, нуждалась в смазке и топливе. Чем смазать, Чонгук нашёл — одного его не оставляли, вся «деревня» наблюдала за ремонтом, потому подобрали быстро — а чем заправить не нашлось. Вторая косилка оказалась рабочей. Её Чонгук даже завёл, переполошив бабушек. Косить им было нечего, а посмотреть хотелось. Так что Чонгука попросили скосить траву вдоль дороги, которая вела в деревню — совсем немного, для красоты и порядка.       Он мельком глянул ролики в интернете, вздохнул и морально приготовился, что скоро будет весь усыпан травяным крошевом. Повесив газонокосилку на плечо и утвердив на бедре, Чонгук отправился на край деревни демонстрировать её в работе.       Хватило пятнадцати минут, чтобы бабушки наохались, а Чонгук вспотел и испачкался. На этом его трудовые подвиги закончились. Чонгук пообещал вернуться на ужин и отправился купаться. Почему-то он был уверен, что найдёт свою палатку, ручей и речку.              Свежий, чистый и воодушевлённый, Чонгук смотрел в вечернее небо. Он думал, что к ночи утомится, а после сытного ужина вообще ровно стоять не сможет, но тело словно заново родилось. Хотелось двигаться, бегать, танцевать. Такого прилива энергии Чонгук не ощущал даже в краткие моменты адреналиновых безумств. Словно сама жизнь играла в венах, билась в артериях, заставляя глаза блестеть, а мысли крутиться вокруг шалостей.       Распрощавшись с каждой из бабушек и каждой пообещав, что вернётся утром и поможет, чем сможет, Чонгук отправился в ущелье. Севший телефон остался заряжаться в доме бабушки Воль, так что Чонгук оказался окончательно оторванным от городской цивилизации.       Он шагал по дороге к остановке, чтобы оттуда свернуть к своей стоянке, и разве что не подпрыгивал. От остановки как раз отъехал автобус, Чонгук проводил его радостным взглядом, подумав, что это был последний на сегодня.       А потом он встретил её — девушку, которой так не хватало этим вечером.       В летнем тонком платье, бейсболке и кроссовках, с огромной сумкой за плечом, она стояла и смотрела на Чонгука.       Он замедлился. Так и любоваться сможет дольше, и разобраться в причинах разглядывания будет время.       Но шаг за шагом дорога довела его до девушки. Пройти мимо он не смог, она смотрела именно на него.       — Привет? — начал он разговор, придерживаясь вежливого варианта.       Девушка моргнула, ещё раз. Взгляд её опустился чуть ниже по лицу. На губы?       — Привет. — Она ответила, промолчав долгие томительные мгновенья. — Ты из деревни идёшь?       — Да, оттуда. А ты к кому-то приехала? — Вопрос получился глупый, но так складывался весь разговор, и Чонгук не видел в этом своей вины. Уходить от девушки не хотелось.       — Да-а-а, — она тянула ответ и рассматривала Чонгука, который почти смутился от её странных взглядов. Он знал, что привлекал девушек, но так заворожённо на него никто не смотрел. — Я туда не хочу идти. Думала, что приеду раньше, а сейчас почти ночь. Бабушка, наверное, спит уже.       В последнем Чонгук сомневался. Оставленные им бабушки, а он познакомился со всеми женщинами в деревне, расходиться не собирались. Чонгук подозревал, что им хватит сил обсудить нечаянного помощника и дела, которые можно ему доверить. Но девушка ему нравилась, и в голову заползла шальная идея.       — Так не ходи. Но где ты ночь проведёшь? — Он шагнул вперёд и чуть в сторону от девушки, намереваясь обойти её и проверить, пойдёт ли за ним.       Она развернулась, не отрывая взгляда от Чонгука. Ему показалось, что смотрела она слегка испуганно.       — Я в палатке живу. В ущелье лагерь разбил. Там здорово, и вода чистая под рукой.       Он сделал ещё два шажка полубоком, чтобы не бросать слова через плечо. Она качнулась вслед за ним.       — Меня Чонгук зовут. Я помогаю бабушкам в деревне. Завтра рано утром должен буду явиться.       — Я Мэй. — Она всё-таки шагнула вслед за ним. — Очень приятно познакомиться.       Чонгук прищурился. Девушка явно не жила постоянно в деревне. Светлая кожа, аккуратный макияж, красивое платье — так ездят в гости городские жители. Тут, в этой крохотной деревушке из нескольких домов, такие девушки не живут. А если и живут, то так нежно и современно не выглядят. В Сеуле в кафе он бы и не отличил её от других.       Но городские девушки не смотрели на него так, словно отдали своё сердце и подумывали, в какой карман положить душу.       Остановиться Чонгук не смог. Понимал, что пьян восторгом и по-хорошему должен помочь ей донести сумку до бабушки, а хотелось проверить, на какие глупости окажется щедра ночь.       — Красивое имя, — развернулся он к ней, улыбаясь. Он шагнул назад, вроде как вежливо уходя от неё. Она шагнула за ним. — Надолго приехала?       — На три дня. Проведать бабушку, собраться с мыслями. Я с парнем рассталась.       «Важная информация, не пригодится…» — прищурился Чонгук, пятясь. Мэй шла за ним, как привязанная. Разве не странно? К нему в палатку попросится?       Если так выглядел оглушительный успех у девушек, то Чонгук не готов! Ни действовать, ни сопротивляться соблазну.       Всё решил случай. Мэй споткнулась. Чонгук поймал, хотя до падения дело не дошло бы. Получилось красиво и слишком романтично.       Мэй уронила сумку, действительно тяжёлую, запрокинула голову, открыв тонкую шею. Чонгук сжал талию, будто не в силах отпустить. Мэй вздохнула, ресницы её дрогнули, губы приоткрылись.       — Могу приютить в палатке. Она двухместная. Спальник у меня один. Думаю, что не замёрзну, ночи тёплые, — решился Чонгук озвучить то, что подсказывала бурлящая кровь.       — Приюти. И не надо отдавать спальник, можно разделить. Я много места не займу, — прошептала Мэй, поглаживая руками предплечья Чонгука. И такое приятное тепло расходилось от её ладоней, что Чонгук окончательно заглушил голоса разума и совести. Внучка бабушки из деревни, в которую он придёт утром? Взрослая уже!       Чонгук подхватил сумку и повёл Мэй в ущелье, где из удобств только палатка, ручей и его горячее тело.              До ущелья дорога не такая длинная, чтобы известись от желания, вспыхнувшего между ними подобно спичке. Если бы оно и гасилось так же легко… Чонгук обнимал Мэй за талию, хотя так идти было сложнее. Но он же поддерживал её! Как тут отпустить? Выпустить?       Мэй прижималась, будто и правда ослабла в долгой поездке. Её бедро тёрлось о Чонгука, потому его рука только крепче сжималась. Чонгук едва сдерживался, чтобы не впиться пальцами в мягкое тело, почувствовать его, наполнить ладони до краёв и больше. Сумка мешалась. Не потому что тяжёлая, она руку занимала. А Чонгуку нужна была вторая рука прямо сейчас, немедленно!       — Подожди, — остановился он, прижав к себе Мэй. Она с готовностью приникла к телу, запрокинула голову, заглядывая в лицо. — Я сумку повешу. — Он потянул широкую длинную ручку, чтобы перекинуть через плечо и голову. Сумка застряла. — Мэй, на секунду, — оттолкнул он её. Она качнулась, Чонгук не успел попасть в петлю ремня. Поганая сумка ударила их обоих, сбив Мэй с ног. Мэй тут же обвила талию Чонгука, уткнулась в его грудь, ударив козырьком бейсболки.       — Не знаю, что со мной. Проклятая жара или нервы сдали. Ноги заплетаются… — Она часто дышала, сбивая остатки благоразумия.       Чонгук отпустил сумку, та больно шлёпнулась на ногу. Он обхватил лицо Мэй, развернув к себе:       — Тоже не знаю, что со мной. Приму как есть. — И впился поцелуем.       Неконтролируемый восторг заструился по венам и артериям. Мышцы сами собой напряглись, включившись в пластичную подвижную игру. А в голове посветлело: Мэй, сумка у ноги, дорога к ущелью, луна в облаках — всё вдруг осозналось таким выпуклым, ярким, наполненным смыслом. Чонгук понял, что если прямо сейчас они не отправятся в палатку, то он завалит девушку в траве рядом с дорогой. И плевать, увидит ли их кто-нибудь из местных жителей.       Он закинул сумку на одно плечо, на второе подхватил Мэй, неожиданно лёгкую, и рванул к ущелью.       До палатки он не добежал каких-нибудь пять метров. Под ногами уже пружинил мох, каждый встречный валун казался донельзя удобным, а руки Мэй залезли под футболку и от поглаживаний спины перешли к ягодицам. Чонгук поставил её на ноги, опять шмякнул себя сумкой и думал, что в палатку они попадут, целуясь и раздеваясь.       Мэй шагнула к камню, потянула Чонгука на себя. Он не сопротивлялся. Она задрала футболку, он её стянул. Она пробежалась пальчиками по прессу, проехалась ладонями по напрягшимся соскам и ухватилась за плечи, склоняя Чонгука к себе.       Он упёрся руками по сторонам от Мэй, позволил вовлечь себя в поцелуй. Совсем не нежное касание губ отозвалось бурей ощущений — его словно дёрнуло на девушку, заставило придавить к валуну, лишь бы всем телом прижаться.       Мэй не вздрогнула, руками обвила талию, распластала ладошки, спеша попасть во все места сразу, от плеч до белья. Платье задралось, когда она ногами обхватила Чонгука, так что он удивиться не успел — уже тёрся бёдрами.       — Чо-о-он, — протянула она едва разборчиво. Её дыхание сбивалось, девушку трясло от накатившего желания.       Чонгук сомневался, что это не сон. Такие чувствительные девушки ему только грезились ночами — в юности, когда в такое верилось. Но вот под ним Мэй, и он будто в собственную фантазию попал.       Размышления не мешали рукам искать застёжку платья, откидывать бейсболку, мять ягодицы. Руки занимались правильными делами и на философствования не реагировали.       Чонгук застонал, вынужденный отстраниться. Джинсы мешали. Они и только они отделяли его и Мэй от блаженства соединения. Мэй гладила его плечи, ощупывала мышцы, облизывалась. Чонгук сдувал липнувшую чёлку, дёргал заевшую молнию, матерился шёпотом.       Джинсы поддались на уговоры, съехали вместе с бельём по крепким бёдрам Чонгука, выпустив на свободу изнывающий член. Чонгук не успел толком снять джинсы, Мэй дёрнула его к себе, прижала ногами. Ему только и осталось — протиснуть пальцы между телами и сдвинуть бельё в сторону. Большего он бы и не успел, Мэй ёрзала под ним, пальцами вминалась в кожу на пояснице.       Чонгук изогнулся, чтобы втолкнуть член в Мэй. В кольце её ног получилось сразу на всю длину. Мэй охнула, Чонгук не понял, от чего. Думать и оценивать получалось плохо. Жаркая теснота обхватила его, Чонгук задрожал от нетерпения, сместил ноги Мэй выше, навалился на неё, упираясь в камень. Она застонала — протяжно, низко, зовуще. И он откликнулся.       Зажмурился, сосредоточившись на одной единственной точке организма, и задвигался, будто хотел вколотить Мэй в камень навечно. Колени больно стукались о камень, с которого содрали мох, но Чонгук отгонял мысли, как там Мэй, потому что она его не отпускала. Она выгибалась под ним — насколько могла, стонала. И впивалась уже ногтями в плечи Чонгука.       Под глазами плыли цветные круги, тело вибрировало, двигаясь как заведённое. Чонгук толкался и толкался. Ещё и ещё. Снова и снова. Стоны Мэй охрипли до сипения, но она тянула Чонгука к себе, на себя, в себя. Её ноги сдавливали бока, били по копчику, соскальзывая с потной кожи.       Чонгук подчинялся её невысказанным указаниям, двигался, закручивал тугую пружину возбуждения, которая всё сжималась и сжималась — и никак не доходила до крайней точки.       Вспотели даже ладони. Камень под рукой словно пришёл в движение от творящегося непотребства, но остановиться Чонгук не мог и не хотел. Тяжёлое дыхание оглушало, податливое тело под ним — сводило с ума. И воодушевляло. Чонгук чувствовал сжимающиеся вокруг члена мышцы, хлюпающую смазку, стекающий между ягодиц пот — и ликовал! Чистое, незамутнённое удовольствие от бьющейся в венах силы, подвижности здорового тела примешивалось к наслаждению, получаемому от банального трения.       — О-о-о-о-о, — огласило ущелье, когда Мэй наконец обмякла, уронив руки, ноги и голову. Чонгук кончил в этот же момент и застыл, сотрясаемый спазмами всего тела сразу.              Сознание возвращалось медленно, словно не считало нужным присутствовать. Чонгук потряс головой, мелкие капли веером разлетелись с волос. Камень под рукой недовольно притих. Содранный мох размазанными клоками расползся от Чонгука и Мэй.       — Жива? — прохрипел Чонгук, вспомнив, что на недавнем фейерверке он подорвался не один.       Мэй попыталась ответить, шевельнулась. Чонгук нехотя отлепился от неё, медленно увеличивая зазор между телами. Смятое, скомканное платье, которое так и не сняли, напоминало цветастую тряпку — тонкая ткань использовано сбилась под грудью, прилипла к животу, обречённо стекала по бокам на растерзанный мох.       «Ого», — оценил Чонгук результат общей страсти.       «Ого!» — не смог он сформулировать внятнее.       Собственная выносливость его обескуражила. Он ли это?! И давно у него такой… потенциал?       Но долго размышлять времени не нашлось — перед ним лежала Мэй, и выглядела она… потрёпано.       Чонгук распрямился, хрустнув коленями. В фантазиях обычно ничего не болело после марафонов любви, там только наступившее утро могло помешать продолжить.       Стыд робкой лапкой щёлкнул по носу — Мэй действительно выглядела неспособной подняться самостоятельно. И это Чонгук её так. Если его коленям было некомфортно, то что творилось со спиной девушки?       — Ты как? — спросил Чонгук тихо. — Сможешь встать? В палатке мягкий спальник. И может, массаж тебе сделать?       Мэй закряхтела, дёрнулась в попытке перевернуться и сползти с камня. Чонгук бросился к ней на помощь, подхватил невесомое тельце на руки.       — В палатку? Умыться? Воды? — заботливо уточнял он, забеспокоившись всерьёз. Не демон же он какой, чтобы с девушкой… так.       Мэй благодарно приникла к его груди, мятое платье заколыхалось вокруг Чонгука. Он понятия не имел, что требовалось девушкам после секса, но очень хотел помочь Мэй. А она молчала.       Чонгук стоял посреди поляны и смотрел то на палатку, то на ручей, то на выход к реке, то косился на Мэй.       «Нет, купание она не переживёт, — решил Чонгук и выбрал палатку. — Пусть отдохнёт, спину распрямит, ноги…»       А сам он не чувствовал усталости. Совсем. Абсолютно. Будто только проснулся и очень даже выспался. Он был готов заботиться о Мэй, таскать её на руках по поляне, бегать за водой.       — Чо-о-он, — позвала она тихо. — Чо-ону-у…       — Чонгук, да, — отозвался он, подумав, что она забыла его имя.       — Мне бы в кусты…       — Куда? — Он повертел головой, ища названное место и удивляясь, чем оно могло бы приглянуться.       — В кусты. За камень. Куда-нибудь. Отпусти?       — Ты же стоишь с трудом, — не поверил её храбрости Чонгук.       — Донеси и отпусти. Потом заберёшь.       Чонгук сообразил, почему Мэй потянуло уединиться, чуть смутился и вернулся к камню.       — Вот тогда. А я отойду воды попить. Тебе принести?       — Да, — шепнула Мэй, цепляясь за недавнее ложе любви. — Спасибо.       Чонгук благоразумно отвернулся и отправился за фляжкой. Пить и правда хотелось. И родниковая вода уже звала и манила. Заодно умоется, собьёт жар с лица, угомонится.       До палатки Мэй дошла самостоятельно. Чонгук вернулся с фляжкой и осмотрел девушку. Мэй выглядела намного лучше — даже напоминала себя в момент встречи на остановке. Красивой была, нежной. Трепетной.       — Вот, угощайся. Тут родник есть, и вода вкусная очень. Сил придаёт, как мне сказали.       Она кивнула и приникла к фляжке. Крупные капли покатились по подбородку, сорвались в декольте.       Чонгук почувствовал, что ещё недостаточно остыл. Желание заворочалось в груди, ухнуло к животу. Но Чонгук никогда не претендовал на секс-машину, недавнее соитие было достаточно бурным, чтобы подозревать обман со стороны организма, и он отмахнулся от поднявшего голову возбуждения.       — Тут река рядом. Собственно, я там купаюсь… — предложил Чонгук, не зная, что ещё мог сделать для комфорта Мэй.       — Утром, пожалуй. — Мэй задумчиво оглянулась на палатку. — Пойдём спать?       Она посмотрела на него, и Чонгук понял, что спать не хотел. Ни в одном глазу сна не было. И как быть? Лежать рядом и надеяться, что Морфей и ему песка насыплет? Или сидеть и смотреть на звёзды?       Мэй тронула его за руку. Осторожно так, нерешительно. Просяще.       — Пойдём?       Чонгук кивнул и поднял полог палатки, приглашая Мэй внутрь. И сам залез следом.       Мэй расстегнула молнию спальника до конца, расстелила его по полу и легла.       — Чонгук?       — Да? — Он в сомнениях наблюдал за её действиями, уже представляя, о чём будет думать, когда ляжет рядом. Мэй будет спать, а он… думать.       — Разомнёшь мне спину? Кажется, что-то защемило.       Чонгук кивнул.       «Ну вот. Теперь не думать шансов нет».       Мэй стянула платье, оголившись по-настоящему. Скромное гладкое бельё на молодом гибком теле смотрелось потрясающе.       Чонгук сглотнул.       — Ложись, — прохрипел он, надеясь, что ниже пояса она не посмотрит, не обратит внимание на задрожавшие руки. Вообще не станет присматриваться к его состоянию. Она же устала, так?       Мэй легла на живот и расстегнула лифчик. Сдвинуть бретели с плеч предоставлялось Чонгуку.       Он подсел ближе, вдохнул глубже, растёр ладони и положил их на поясницу Мэй. Растопыривая пальцы, провёл вдоль позвоночника, сдвигая кожу и прощупывая мышцы. Он, конечно, предложил массаж, но… Хоть в телефон лезь, чтобы уточнить, что делать — как бы ни было стыдно. Мэй томно вздохнула. Её спина расслаблялась, проминалась под ладонями Чонгука. А он пытался думать о массаже.       Попа Мэй чуть задралась и отвлекла от техники лечебных поглаживаний. Тонкая ткань трусов подрагивала, натянувшись на выставленных половинках. Чонгук чуть не отпрянул в сторону, бросив разминаемое тело. Собственный организм отреагировал слишком предсказуемо, тогда как мозг пытался сопротивляться взбесившимся инстинктам и сигналил… о чём-то.       Не веря собственным глазам, Чонгук провёл руками до низа спины, чуть помедлил и спустился дальше, сдвинув трусы. Мэй ахнула и выше задрала зад. Чонгук не удержался. Массаж предполагал оголённость — трусы сползли к коленям.       Возвращаясь по коже стройных ног к ягодицам и спине, Чонгук засмотрелся на расщелину между голых половинок и пропустил момент, когда руки сменили направление и скользнули между ног. Мэй их тут же расставила — совсем немного, насколько позволяло недоснятое бельё. Зад её оттопырился сильнее. Подавлять грязные мысли и помнить об усталости Мэй стало сложнее.       Чонгук сжал ягодицы, разводя их в стороны и любуясь открывшимся видом, потом провёл по спине до рёбер, надавливая и прогибая Мэй. Она протяжно охнула, Чонгуку показалось, что он услышал своё имя.       Всё ещё раздумывая, прав он или нет, Чонгук стащил трусы окончательно. Ноги тут же разошлись в стороны, приглашая. Он сжал щиколотки, остановив попытку Мэй показать поперечный шпагат, взглянул на предлагаемое сокровище и встал на колени. Футболка валялась на поляне, так что остались джинсы. В этот раз он их снял.       Накрыв собой Мэй, Чонгук спросил:       — Ты уверена?       Она промычала что-то, понятное только ей, и потёрлась об него ягодицами. Чонгук задохнулся от приятных ощущений, которым неприятно было сопротивляться. Хотя если уж у Мэй остались силы на повтор, то он точно зря в себе сомневался.       Резко вдавив бёдра в Мэй, пригвоздив её к спальнику, Чонгук откинул голову. Слишком яркие ощущения от простого движения, будто не он тут недавно колени стесал.       Понадеявшись, что спальник смягчит для Мэй последствия, Чонгук второй раунд начал с поцелуев. Долгий, нежный, влажный поцелуй в основание шеи, скользящий и ласкающий по тонкому плечу, короткий и зубодробительный в твёрдую округлость — Мэй дёрнула плечом, Чонгук клацнул зубами.       — М-м?       В ответ она плотнее прижалась всем, чем смогла, поелозила и застонала жалобно.       «Да неужели?!»       — Хотел быть нежным, — обижено буркнул Чонгук, деловито пристраиваясь между ног. Ответ ему был не нужен, его охватило необъяснимое воодушевление, как только член оказался среди влажных складочек. Не раздумывая и не сопротивляясь, Чонгук вновь погрузился в Мэй и ощутил, что он жаждал именно этого.