Лисица и дитя

Зима в Йокогаме наступила довольно рано. Небо было беспросветно серым почти каждый день. Вкупе с оголившимися деревьями эта картина сильно удручала, навевая тоску и некое чувство тревожности. Глядя на серые почти коричневые листья, смешанные с грязью, оставленную после себя шквальными дождями и сильными ветрами, трудно поверить, что ещё пару месяцев назад они пестрили яркими красками на деревьях, радуя не только глаза, но и душу. Да что уж говорить, зима в Йокогаме не самый красивый сезон уж точно… Даже несмотря на бесконечные дожди и сильные ветра с моря, которые то и дело вырывали зонтики у зазевавшихся прохожих, было не так уж и холодно, по крайней мере Дазаю было с чем сравнивать. Проведя 2 недели в командировке в родном Аомори, Осаму на своей шкуре полностью ощутил «прелести» зимы. Особенно когда ты по колено увязаешь в сугробе, а на следующий день подхватываешь бронхит. Легкие горят огнем, а из-за кашля, который приступами настигал несчастного Осаму, драло горло и во рту стоял неприятный металлический привкус крови. Голова кружилась, и во всем теле была слабость, словно его облили горячей смолой, которая тут же затвердела, не желая выпускать своего пленника. Именно из-за этого форс-мажора Дазаю пришлось задержаться еще на неделю. Ну, как пришлось… Врач всеми возможными уговорами и угрозами еле сдержал пациента, который порывался на первый же поезд до Йокогамы, не взирая на температуру под 39. В бреду горячки Дазай умолял отпустить его домой, ведь, уезжая, он оставил там кое-кого очень близкого, того, кто сейчас находится в очень уязвимом положении, вынашивая в себе новую жизнь. Срок подходил все ближе, а Осаму продолжал проклинать себя, что вообще поехал сюда. А ведь он даже не имеет возможности связаться с Чуей и банально спросить как дела. Да, конечно, каждый день в доме дежурит врач — давний знакомый Дазая, но все равно Осаму чувствовал, что сейчас он нужен своему маленькому рыжему чуду больше, чем кто-либо другой. Нужно было как обычно просто забить и не поехать никуда, как и велела внутренняя безалаберная личность, которая практически каждый день брала верх над мужчиной, но тут черт его дернул потащиться в этот Аомори и застрять здесь с болячкой. Но сейчас Дазай не мог поверить своему везению. Спустя непродолжительное время болезнь отступила и даже спала температура. Осаму уже и не надеялся. Когда он был еще совсем маленьким ребенком, старший брат подхватил точно такую же заразу. Провалялся 4 недели, а потом… Осаму четко помнил тот день, когда он вернулся после школы, и на пороге дома его застала рыдающая мать, облаченная в черное кимоно. И даже несмотря на то, что женщина всегда тщательно следила за собой, сейчас её волосы напоминали бурелом после летнего тайфуна. Осаму помнил похороны, помнил, как отец разговаривал с лечащим врачом брата, который лишь с недоумением покачивал головой, говоря что-то об «обычной простуде». Дазай был просто искренне рад, что смерть не застала его именно в таком ключе. Только он в праве распоряжаться своей жизнью и только ему решать, когда и где она оборвется. И точно не сейчас. Сейчас в Йокогаме есть дела поважнее. Он стоял на станции, держа за пазухой билет на поезд. В один конец. Снова пошел снег, на удивление мягкий. Он хлопьями падал на темные волосы Дазая, заставляя того ежиться и все больше кутаться в шарф. Сейчас на нем лишь легкое хаори и хакама, которые он по глупости решил надеть. Хорошо хоть шарф взял с собой, уже хоть что-то… Чуя непременно бы злился такой опрометчивости и, скорее всего, назвал бы Дазая глупой рыбехой, у которой в голове гуляет ветер. Эх, Чуя… Стоило Дазаю только подумать о своем рыжеволосом омеге, как внутри все щемило и нестерпимо хотелось домой. Кажется, играют инстинкты, не иначе… Но было еще кое-что, от чего Осаму так страстно желал попасть домой. Сегодня должен был быть именно тот день, когда Чуя родит долгожданного первенца. Дазай молился всем богам, желая успеть. Он должен быть рядом с Чуей в этот сложный для обоих момент. А ведь еще год назад Дазай и представить не мог, что у него когда-нибудь появится ребенок, да и вообще отношения с самим Чуей в то время казались чем-то запредельно смехотворным. В поезде было тепло и клонило в сон. За окном мелькали заснеженные поля, которые в опустившихся сумерках казались еще ярче. Дазай прикрыл глаза, опираясь головой о стену. Руки он сложил на груди, но лишь только для того чтобы согреться, обычно он так делал лишь для того, чтобы показать свою обиду, при этом еще смешно надувая губы. Весь вагон уже давно спал и даже казалось, что лампочки, освещающие пространство, стали тусклее, давая и без того слезящимся после созерцания снега глазам долгожданный отдых. Дазай уже совсем вялым взглядом следит за мелькающими столбами электропередач, неосознанно начиная их считать. «Еще каких-то десять тысяч столбов и я буду дома…» — думалось ему в полудреме. Сон накрывал с головой, все больше и больше отрывая Дазая от реальности. В голове тем временем всплывали разного рода картины. Например, таким же вечером в непогоду Дазай возвращался из Токио. Стоило ему зайти в дом, как на него тут же напрыгнул злой рыжий комок, крепко вцепляясь пальцами в серое хаори. — Ты опоздал… — рычит Чуя, заглядывая своими глазами цвета волны в глаза Дазая, которые при тусклом освещении, казалось, отдавали киноварью. — Прости, — Дазай быстро скидывает с ног гэта и проходит в коридор, одной рукой приобнимая свое рыжие чудище. — На улице началась буря, и я решил переждать ее в редакции. — А я уже думал ты в очередной раз кинулся в залив или нажрался в слюни, — все так же недовольно фырчит Чуя и отводит глаза в сторону. — Потом ходи ищи тебя по всем канавам. Осаму смеется и подхватывает любовника под бедра. На что Накахара несильно ударяет его по плечу, шипя что-то в роде «уймись». — Значит ты все-таки волновался обо мне, чудище. — гаденько смеется Дазай, направляясь в сторону своей спальни вместе со своей драгоценной ношей. Осаму и не помнил, когда они успели съехаться. Не мог вспомнить и когда одна из гостевых спален его небольшого, но уютного минка была в наглую оккупирована Накахарой Чуей. Теперь внутри некогда пустующей комнаты стоял небольшой столик с кучей бумаг и книг на нем, выдавая присутствие нового жильца. Теперь в некогда холостяцком доме Осаму, в котором жили разве что слуги, появилось какое-то тепло, приносящее радость после каждого возвращения. Дазай укладывает Чую на уже расстеленный футон. Бедняга, видимо, готовился ко сну, но волнение за Дазая так и не дало уснуть. На рыжеволосом юноше сейчас обыкновенное домашнее кимоно, из которого Осаму буквально выдергивает его, предварительно развязав оби. Поцелуи градом сыплются на шею, скулы и подбородок омеги. Самое главное в этом деле сначала приласкать Чую, не взирая на недовольство и бранные слова, а когда он станет мягеньким и податливым, вот тут можно уже позарится и на его тело. Дазай нежно скользит руками по узкой горячей груди, которая, как ему показалось, стала мягче и больше. Неужели? — Ты поправился, — замечает Осаму, продолжая поглаживать грудь юноши, переходя плавными движениями на живот и бока. — А ты все такой же бестактный мудак, — едко замечает Чуя и отводит глаза в сторону. И правда, в последнее время он и сам замечал, что сильно поднабрал в весе и стал значительно… мягче? Даже бедра, которые были всегда узкие и маленькие, что являлось причиной множества комплексов, стали заметно больше. Все в теле молодого омеги выдавало, то, что он находится в положении. И Дазай, кажется, понял это сразу, только взглянув на своего Чую, который за несколько дней будто превратился в дынную булочку. — Милый, — кажется Осаму назвал так омегу впервые, он старался быть как можно более аккуратным. — Ты беременен? И даже без ответа Дазай все понял. По закушенной губе, по лазурным глазам, которые кажется намокли, но рыжеволосый обладатель поспешил их скорее спрятать. По тонким пальцам, которые почему то тут же поспешили запахнуть кимоно. — Бог мой, Чуя! Ты и вправду беременен! — воскликнул Осаму, хватаясь за голову. Он не знал как описать чувство зарождающееся внутри. Гордость? Любовь? Страх? Он станет отцом. Одна эта мысль заставляла сознание полностью перевернуться и если некогда Дазай мог все проанализировать и сделать выводы, то сейчас в голове была полная каша. Из своих мыслей его вывел тихий всхлип. Осаму посмотрел на Чую, который внезапно стал таким маленьким, сжавшимся комочком. На футон упали две капельки, оставляя на белоснежном одеяле серые пятнышки. — Эй, ну ты чего? — Осаму попытался коснуться волос цвета пожара, на что его рука была откинута в сторону. Все ясно. Чуе плохо, Чуя расстроен. Осаму слишком много времени провел рядом с ним и уже научился читать как открытую книгу. Он никогда не умел утешать плачущих людей, да и никогда не испытывал особо сочувствия. Все эти слезы казались ему даже какими-то пугающими. Но сейчас он просто должен что-то сказать, как-то утешить. Ведь перед ним не просто «кто-то», перед ним тот, кого он мало того любит всей душой, так и тот, кто носит его ребенка. — Чуя, послушай, — Дазай снова предпринял попытку обнять Накахару и, не встретив более сопротивление, обхватил его своими руками за плечи — Все будет хорошо. Это совсем не повод плакать. — Т-ты просто не представляешь… — наконец подал голос Чуя, и, хоть он попытался успокоиться заложенный нос от обилия слез выдавал его с головой — Это так, блять, страшно! Очень-очень! Ты не представляешь, Осаму… — Но, эй, я буду рядом. И пока тебе будет страшно, буду держать тебя за руку. Договорились? — Дазай и правда не понимал Чую, наверное и никогда не поймет, но сейчас он максимально попытался показаться самым «понимающим» мужчиной в мире и стать для своего омеги опорой. — Ну всё, не плачь. Он утер большим пальцем не успевшую упасть со щеки слезу. — А то и так страшненький, а когда плачешь так вообще. Послышался легкий смешок Чуи, а за ним уже более бодрый «шмыг». — На себя бы сначала посмотрел, рыбёха, а уже потом советы по красоте раздавал, — с возвращением, старый добрый Чуя. Осаму сгребает его в охапку, заваливаясь рядом на футон. На плечо и шею рыжего омеги вновь посыпались поцелуи. Осаму не скупился, а потом и вовсе, наклонившись над своим чудом, накрыл его губы своими. Это был нежный, но настойчивый поцелуй. — Да и знаешь, я на самом деле рад. — сказал Осаму шепотом, будто у каждой стены были уши. — Мы оба взрослые люди и кажется время остепениться настало именно сейчас. Что думаешь? — Надеюсь ребенок возьмет мои гены. — в ответ лишь смешок. — Какой ты жестокий, Чу-у, — наигранно обижено тянет Осаму и по-детски дует губы, а потом смеется. Они вновь целуются. Уже не с таким напором. Но все же Дазай показывает, что не против-таки провести приятную ночку, даже несмотря на беременность. Он вновь лезет руками под кимоно рыжего омеги и нащупывает соски, еще не такие набухшие, но явно увеличенные в размерах. Это как-то по-странному заводило. Дазай мысленно отметил, что беременный Чуя все такой же сексуальный и даже, возможно, чуть больше чем обычно. Дазай и не замечает, как собственный член натягивает плотную ткань хакама. А вот зато Чуя замечает. — Похотливое животное… — фырчит Накахара, но все-таки кладет руку поверх стояка и чуть сжимает. С губ Дазая срывается сиплый выдох. — Оно самое. И больше не нужно никаких слов. Они снова жарко целуются. Ловкие руки Чуи уже в белье Дазая во всю надрачивают сочащийся член. Хочется большего. И если бы Чуя не был беременным, то несомненно он был бы уже разложенным на футоне и оттраханым по самое не могу. Стоны, крики и даже всхлипы были усладой для ушей Дазая, что-то вроде личного фетиша. Поцелуями Дазай опускается на живот омеги, все еще чувствуя, как маленькая ладошка хозяйничает у него в трусах, заставляя бедра дрожать. Осаму нежно целует пупок, переходит чуть ниже и спускает с Чуи белье. Черт бы побрал Накахару с его хлопковыми трусиками на европейский манер. Дазай целует бедра омеги по очереди, а потом спускается к лобку, на котором виднеется небольшая поросль рыжего кудрявого пушка. Мужчина находил это дико милым. Чуя чем-то похож на этих маленьких амурчиков с картин художников эпохи возрождения, которых Дазай нередко видел в журналах, на ряду со своими очерками. С нежностью и благоговением Дазай приподнимает ножку омеги, плотно обхватив за щиколотку и целует в коленку, переходя на внутреннюю сторону бедра. Чуя вздыхает и даже вытаскивает руку из хакама Осаму, с интересом наблюдая за ним с легкой усмешкой на губах. — Оттрахать бы тебя как следует, бесенок, — шепчет Дазай, заметив улыбку омеги. — Но думаю теперь мне нужно сильно сдерживаться… Он избавляется от всей своей одежды, оставляя лишь бинты. Чуя прекрасно знает, что там. На запястьях Дазая отражены все периоды его творческих кризисов, а их было немало. Последний раз Чуя застал Дазая в ванной, кромсающего свою руку перочинным ножиком. Взгляд у него был понурый и пустой. Тогда дело чуть ли не дошло до драки, но Дазай лишь отделался разбитой губой, которую Чуя сам же потом и обрабатывал, а сам Чуя отделался только подпорченной прической и оторванным рукавом хаори. Два сапфировых глаза внимательно следят за действиями мужчины. Омега чуть вздрагивает, когда чужие губы обдают дыханием его задний проход. И все же Чуя уже не первый раз убеждается в том, что Дазай конченный извращенец. Горячий язык тут же скользнул меж ягодиц, срывая с губ омеги тихий вздох. — Обслужу тебя сегодня по высшему классу, принцесса, раз уж ты в положении, — давит лыбу Дазай, бесцеремонно задирая ногу Накахары, плотно обхватив ее под коленом. — Еще раз подобное скажешь и ты окажешься в положении — головой в пруду без возможности вынырнуть — шипит Чуя, пряча красное, то ли от жара, то ли от смущения лицо в сгиб локтя. — С удовольствием ~ — мурчит Осаму и снова возвращается к своему делу, с благоговением скользя языком по сжимающемся отверстию, обводя каждую складочку. Чуя прикрывал лицо, ерзал на месте, иногда вскидывая бёдра вверх, подаваясь навстречу ласкам. Между ног горело, а член уже давно жаждал прикосновений и сочился естественной смазкой. Чуя еле сдерживался, чтобы не провыть имя любовника и начать просить еще, больше и глубже. В комнате становится жарче, а за плотно закрытыми сёдзи слышится стук капель начинающего дождя, что никоим образом не разряжало обстановку. Дазай держит его крепко, вцепившись в выпирающие бедра и с жадностью вылизывает, хотя у омеги даже не течка. Чуя ощущает, как в него нежно, но настойчиво пропихивают сразу два пальца, предварительно смоченные в ароматном масле. И когда Дазай только успел? Вот хитрый жук… Из-под полуприкрытых век, Чуя наблюдает за темной макушкой, которая то исчезает меж плотно сомкнутых ног омеги, то вновь появляется чуть выше колен. Дазай продолжает толкаться худощавыми пальцами в горячее нутро омеги с восторгом вспоминая их последний раз, когда он взял рыжеволосого юношу прямо в о-фуро, расплескав всю воду по деревянному полу. Тогда это было просто нечто. Осаму еще долго самоудовлетворялся, держа в голове картины той ночи: как Чую гнуло во все стороны, как он своими длинными пальцами разрабатывал изнывающую щелку, буквально заставив строптивого рыжего юношу показательно раздвинуть ягодицы. Благо зрительная память работала на ура. Иначе тогда какой же из него писатель. Дазай призадумался — видимо, тогда-то Чуя и залетел, а может и раньше… Кто ж теперь узнает? Дождь с удвоенной силой застучал по крыше, а в комнату проник легкий сквозняк. Осаму даже как-то неосознанно накрыл оголенные плечи омеги одеялом, укутывая. Пьянящая страсть сменилась удушливой нежностью. Чуя с удивлением распахнул глаза: — Ты чего это? — Не хватало тебе еще заболеть. Ты теперь, вроде как, несёшь ответственность не только за себя — пробормотал Дазай, снова опустившись к шее юноши, пятная ее багровыми синяками — Да и я теперь тоже… Чуя хотел что-то сказать в ответ, возможно съязвить или искренне удивиться такой открытой заботе сенпая. Обычно забота Дазая заканчивалась на том, что тот крикнув что-то в стиле: «не отморозь задницу», бросал Чуе теплые штаны прямо в лицо, на что непременно получал их в обратку. Они могли так перекидывать несчастную вещь полчаса, а то и больше. Но чаще всего все заканчивалось тем, что Чуя, отвоевав уже побывавший на всех плоскостях элемент гардероба, хлестал им Дазая по хребту. А тот топоча по деревянному полу словно слон, едва не сбив с ног служанок, улепетывал к себе в комнату. И вроде бы взрослые люди… Но каждый раз устало валяться на незаправленном футоне и обниматься после таких догонялок, было чем-то особенно приятным. Укутав хлопающего глазами Чую в одеяло, Дазай вновь принялся за дело, желая довести рыжее чудо до оргазма. Пару движений языком и мужчина отстраняется, любуясь прекрасной картиной: одеяло, в которое омега был укутан, вновь сбилось, оголяя грудь, ноги широко расставлены в стороны, а сочащееся розовое от трения наглого языка отверстие призывно подрагивает. Дазай был бы не Дазаем, если бы не воспользовался моментом. Осаму окончательно снимает с себя хакама и откидывает куда-то себе за спину. — Ты же не собираешься…? — пробормотал Чуя, кое-как приподнимаясь на локтях. Взгляд его был мутным, а на щеках плясал лихорадочный румянец. Тонкая полоска сухих губ, которые Чуя то и дело облизывал, была приоткрыта и блестела в свете небольшой электрической лампы в углу. Дазай взял на заметку, использовать сей будоражащий сознание образ в своей новой новелле. Может быть она будет про прекрасного юношу кицунэ, который настолько красив, что соблазняет всех лишь одним взглядом, но с наступлением ночи он безжалостно разрывает в клочья всех своих любовников, а потом пожирает их тела. Да, с такой смертью и сам Дазай не против встретиться, даже если бы это было мучительно больно. — Не волнуйся. Я только… — приставив малиновую головку члена к влажной дырке, Дазай не смог сдержать громкого стона, который больше походил на хрип. — Я только чуть-чуть потрусь. Стоило горячей плоти коснуться изнывающего нутра, как Чуя слабо дернулся, забавно поджав пальцы на ногах. С каждым движением перед глазами появлялось все больше и больше разноцветных пятен. А стоило Дазаю двинуться чуть резче, немного раздвинув кольцо мышц, как рыжеволосый омега издал высокий стон. Чуе кажется, будто он под кайфом. Где-то не здесь, словно никогда не существовало ни этого минка, ни служанок Дазая, ни этой писанины, над которой так кропотливо горбатится омега, соединяя слова в строчки, а те ловко переплетая между собой незамысловатой рифмой. Они достигают оргазма почти одновременно. Чуя от руки Дазая и легкого распирания снизу, Дазай же спускает на живот омеги лишь от созерцания пышущего жаром тела возлюбленного. Уж кто-кто, а он умел получать эстетическое удовольствие от таких вещей. — Какое расточительство… — бормочет он, размазывая ладонью белесую жидкость по животу омеги. Его голос чуть осипший, глубокий и сейчас похож на урчание большого ленивого кота. — М? — непонимающе смотрит на него Чуя, приоткрыв глаза. Он все еще тяжело дышит, изредка покусывая губы. — Мы могли бы зачать еще одного ребенка. — задумчиво выдает Осаму с таким видом, будто эта мысль была сродни фундаментальному открытию. — Совсем дурной? — Чуя закатывает глаза, но на его губах все же играет легкая улыбка. Он тянет Дазая поближе к себе, убирая мокрые каштановые пряди, которые смешно закудрявились у концов, с его лба. — Глупая скумбрия, оставайся всегда таким… — шепчет Чуя, опускаясь нежным чмоком на его лоб. — Хорошо? Из греющих душу воспоминаний Дазая вырывает приятный женский голос, доносящийся из динамика.

Поезд прибыл на конечную станцию «Йокогама». Просьба покинуть вагон.

Он тут же подрывается с насиженного места и, схватив свой чемодан, вылетает из вагона, растолкав практически всех, кто стоял на пути. Из медовой неги грёз его резко переместило в суровую реальность, из-за которой липкий страх расползся по спине до самого копчика. Он пообещал Чуе быть рядом и в самый важный момент пропал. Дазай буквально всем нутром ощущал, что может произойти что-то плохое. Небо потемнело, стало серым и угрюмым, будто сама природа упрекала мужчину в его поступке. Дазай шумно сглотнул, все еще ощущая боль в горле и подхватил подмышку чемодан, понесся со станции в сторону дома, стараясь отогнать навязчивые мысли о плохом исходе. Беременность Чуи проходила очень тяжело. Спина рыжеволосого юноши с увеличением срока все чаще и чаще подводила его. Дазай мог отчетливо слышать, как Чуя стонет по ночам от боли в пояснице. Его стоны были глухими и больше походили на всхлипы. Дазай болезненно жмурился, будто и сам ощущал этот недуг. Тогда на помощь приходил цветастый оби скрученный в несколько оборотов. Осаму заботливо подкладывал его под поясницу своему мальчику, чтоб хоть как-то облегчить его состояние. Он зарывался пальцами в рыжие кудри, которые утратили свою яркость, отражая состояние хозяина, пропускал их между пальцами, тихо нашептывая какие-то сказки. Чуя млел, слегка приоткрыв рот. В темной комнате, куда едва ли проникал свет, из-за плотно закрытых фусума, слышалось лишь тяжелое дыхание и неразборчивый бубнеж. В полном мраке Дазай старательно пытается рассмотреть Чую, будто желая запомнить каждую мелочь: впалые щеки, мешки под глазами, сухие губы, усыпанные маленькими язвочками от постоянных закусываний. Осаму жмурится, стараясь не думать о плохом, но глаза все равно щиплет. Он просовывает руку под хаори рыжего юноши и чуть приобнимает за хрупкое плечо, которое некогда было твердым от натренированных мышц. Его ладонь встречает обжигающие тепло. Осаму вздыхает. Сейчас на ум пришло лишь хокку, начирканное Чуей в спешке, на каком то обрывке листа:

Жар пламени Облизал твою кожу. Странные чувства.

Дазай не был уверен до конца кому оно адресовано. Абстрактному ведению хитросплетенных метафор или же ему самому. Кто ж знает, что у рыжеволосого юноши в голове. Особенно сейчас, когда морщинки между светлыми бровями разгладились, придавая лицу более умиротворенный вид. «Боль прошла? Тебе легче, Чуя?» — немо спрашивал Осаму, поглаживая горячее плечо, усыпанное веснушками. В эту ночь Дазай так и не смог уснуть, охраняя сон рыжеволосого юноши, параллельно окруженный тяжелыми мыслями, от которых все так же противно пекло глаза и хотелось громко шмыгнуть носом. Чуя ничего не просил и не требовал, Осаму уже успел усомниться во всех этих байках о беременных, которые каждый час просят что-то диковинное: онигири, но вместо обычной начинки грибы шитаки или еще круче, оден посреди лета, так еще и вместо мяса яблоки. Но мужчина рано радовался, к концу 4 месяца Чую дико пробило на дынные булочки. Абсолютно в любом их проявлении. К плошке риса подавайте дынную булочку, к омлету тоже должна быть дынная булочка, а то и две и даже к свежим сашими прилагалось это сладкое хлебобулочное изделие. Касательно сашими была отдельная история. Осаму всегда просил повара выбирать самый жирный кусочек из брюшка тунца и подавать его для Чуи, вычитав что рыбий жир благотворно влияет на развивающийся плод. А вот сам рыжий омега был крайне не рад такому угощению. — Подойдешь ко мне с этой гадостью и я откушу тебе палец! — злобно заверял Накахара, отползая подальше от Дазая с палочками на которых болтался розовый кусочек тунца. Тогда Дазай шел на более хитрый прием — просто созывал всех своих девочек-служанок, которые тут же принимались уговаривать будущую мать покушать, ведь «иначе ребеночек останется голодным». Чуя жмурился, слушая высокие писки девочек, которые на перебой твердили что-то о здоровье. Даже Кека-чан, самая младшенькая из них, схватившись за рукав рыжеволосого юноши и состроив самое серьезное личико, просила не морить голодом будущего первенца и себя не мучить. Чуя волей-неволей умилился. Тяжело сопротивляться, когда на тебя с ожиданием смотрят аж пять пар глаз. И Чуя ел на радость Осаму и всей остальной «публике». Накахара быстро прописался в любимцы дома Дазая. Вокруг него часто крутились девочки, с восхищением засматриваясь на беременного рыжего омегу. Чуя часто позволял расчесывать свои волосы, вновь выслушивая изумленные (в хорошем смысле) писки и визги. Уж что-что, а комплименты Чуя любил и прям полнился гордостью, поглаживал свой живот, довольно щуря глаза. Иногда даже в особые дни практически все домочадцы собирались около Чуи, расспрашивая о самочувствии, о будущем имени первенца, о том какого пола будет малыш. Омега же вальяжно развалившись на футоне, пожевывая остатки дынной булочки, рассказывал всё-всё-всё: самочувствие хорошее, про имя еще рано думать, а пол будет сюрпризом. И так каждые выходные. Самым пытливым из всех домашних Дазая был Ацуши. Мальчонка с серебряными волосами и необычными глазами. Тоже омега. После масштабного землетрясения, которое буквально сложило весь Токио, словно карточный домик, бедняга остался без родителей. Дазай как раз был в том районе и чудом уцелел. Увидев этого мальчишку, ему стало его искренне и по-человечески жаль, что обычно редко происходило с писательской душой. Возможно, в Ацуши он видел самого себя, такого же маленького, брошенного один на один с жестоким миром. Осаму предложил парнишке работу у себя в доме. Обычно Ацуши занимался уборкой двора и очень даже успешно, осенью на плитке внутреннего двора не было ни одного пожухлого листочка. Чуе нравился Ацуши за свою открытость и по-детски чистую душу, но так же парнишка был очень ответственным, что несказанно радовало, ведь на него можно было всегда положиться. А еще с ним всегда было можно посплетничать, как с хорошим другом, узнать последние новости дома и что происходит за его пределами Однажды, пока Дазай пропадал где-то в редакции, рыжеволосый юноша сидел в беседке, наслаждаясь утренней прохладой. Прогулки на свежем воздухе полезны… Так говорил доктор. Совсем рядом с беседкой копошился Ацуши, кажется, выдергивал сорняки, которые плотно вросли своими корнями в землю. Его никто не просил об этом, Накаджима просто не любил сидеть без дела. — Ацуши-кун, иди сюда. — внезапно нарушил тишину Чуя, немного вытягиваясь в спине и по странному замирая. — Ч-что такое?! — Ацуши тут же бросает садовые инструменты и подлетает к юноше — Вам плохо? Позвать врача? Чуя морщится от слишком непривычного за долгую тишину громкого голоса кохая — Тише ты… — спокойно говорит он — Я в полном порядке. Дай руку. Ацуши неловко подает рыжеволосому юноше руку и, тот, мягко обхватив запястье, потянул ее к своему животу, который уже вырос до размеров средней тыквы. У Накаджимы перехватывает дыхание, он с осторожностью кладет ладонь на живот, чувствуя легкие толчки. — Чуя-сан! — улыбка трогает губы и он радостно подпрыгивает на месте, искренне довольный тем, что Накахара поделился с ним таким личным — А Дазай-сан знает?! — Знает-знает, — фырчит Чуя и закатывает глаза. — Ему не до этого сейчас… Носится со своей редакцией, как в жопу ужаленный. Не отец ребенка, а сплошное наказание. Ацуши что-то нескладно мычит, пытаясь хоть как то оправдать своего господина в глазах раздраженного омеги. — Ты ведь и сам в положении, ведь так? — внезапно выдает Чуя, всматриваясь в даль, но на его губах играет хитрая лисья ухмылка. — О-откуда в-вы…?! — Ацуши изумленно распахивает глаза, а его рот так и остается открытым на незаконченной фразе. — Птичка нашептала, — хихикает Чуя, раскрывая веер и деловито им обмахиваясь, будь у него хвост, непременно, бы им размахивал. — Я к тому, что тебе не стоит так усердствовать с уборкой. Если уж очень хочется, то попроси помочь девочек: Гин или Кёку, к примеру. А то вечно хмурый Акутагава-кун очень сильно расстроится, что ты так перенапрягаешься… — О-он еще не в курсе, — Ацуши опускает глаза, нервно теребя край рубашки. — Ну пока еще не в курсе. Чуя довольно хмыкает. Кто бы знал, что наблюдать за развитием чужих отношений так интересно. — Ты главное не торопись с этим. Только зря нервы потратишь — говорит рыжеволосый юноша, будто действительно бывалый на любовном поприще. — А! И если будут вопросы, смело спрашивай все что угодно. Ацуши широко улыбается. Не мальчик, а солнышко. — Спасибо, Чуя-сан! Лучше скажите, как вы себя чувствуете. — Нормально… Все хорошо… — Чуя клонит голову в бок, задумчиво смотря куда-то за пределы сада. «Нормально» так он отвечал всем, кто интересовался его здоровьем. «Все нормально»… Зачем лишний раз напрягать людей? Вот только Чуя сам понимал, что все происходящие с его организмом далеко за пределами нормы. Его щеки осунулись довольно быстро, а кожа будто посерела, придавая более болезненный вид. На все вопросы Дазая он мягко огрызался или отшучивался, будучи в хорошем настроении. Самый пиздец начался во время утреннего расчесывания волос. Чуя никогда не пропускал эту процедуру, тщательно вычесывая гребнем, а после мягкой щеткой пушистые рыжие пряди. Но сегодняшний день был сразу омрачен огромным количеством волос на расческе и в руках. Рыжие волоски поблескивали в свете восходящего солнца, заставляя глаза пощипывать от приближающихся слез. Он проводит рукой по затылку раз, второй, третий, собирая все больше и больше выпавших волосков. К горлу подкатывает ком. Дазай застал его рыдающим на крыльце. Сначала он дико испугался. Мало ли что… Но узнав причину, его губы тронула улыбка. — Ну, ты чего, лисенок? Я буду любить даже если ты облысеешь! — заверял Осаму, на что получал очередной пинок. Дазай видел, что происходит с Чуей. Это несомненно пугало, из-за чего в голове появлялось все больше и больше пугающих мыслей. Осаму все чаще заставал юношу на коленях у унитаза. Его рвало абсолютно всем, что он ел, завтрак, обед и ужин, а когда желудок пустел, рвало желчью. Все беременные омеги на его сроке набирали по десять, а то и пятнадцать килограмм. Чуя же не мог набрать и одного, лишь только стремительно худел. Осаму в такие моменты старался быть рядом. Он завязывал лентой рыжие прядки в пучок, убирая их от лица. Дазай совсем не брезговал наглаживать дрожащую спину Чуи, пока тот согнувшись в очередном приступе рвоты выплевывал сегодняшний ужин. Омега устало падает ему на грудь, прикрыв глаза. Его всё ещё бьет мелкая дрожь, а на лбу выступила испарина. Осаму вытирает влажные, потрескавшиеся губы Чуи платком, а после, подняв с пола, несет в спальню. Тут хотя бы не так душно, как во всем доме — фусума открыты настежь и теперь по комнате гуляет легкий сквозняк. По привычке Дазай кутает своего омегу в одеяло: подгибает под ногами, натягивает до самой шеи. Чуя следит за его действиями, а после вытягивает руку и молчит. Дазай понимает этот немой жест, укладывая небольшую ладошку себе на щеку. — Расклеился ты совсем… — шепчет шатен. В голосе слышится сильная усталость и даже какие-то скорбные нотки. Дазай наклоняется ко лбу омеги и почти невесомо оставляет поцелуй, а потом отстранившись смотрит. Внимательно. Будто желая запомнить каждую деталь именно такого Чуи. Искреннего, домашнего, теплого. — Мое бедное чудовище. — улыбается Дазай, словно стараясь расшевелить Чую таким ласковым «обзывательством». — Сам ты чудовище, глупая скумбрия! — и правда сработало. На носу появилась милая складочка, и брови сдвинулись ближе к переносице. У Чуи очень интересная мимика. — Чудовище — это, между прочим, смесь чуда и сокровища! — наиграно обижено дуется Дазай, прижимая рыжика ближе, буквально ощущая спиной вязкий страх. Осаму никогда такого не испытывал. Страх, но непростой. Это было не то ощущение ужаса, когда ты падаешь куда-то или идешь по жуткому коридору в кромешной тьме. Это был страх за чужую жизнь. О своей Дазай никогда не заботился, но почему-то именно за жизнь Чуи он цеплялся словно за свою собственную. Осаму каждой фиброй души чувствовал, как с каждой секундой угасает огонек в глазах его любимого лисенка и ничего с этим не мог поделать. Поворотным моментом и причиной для постоянного дежурства врача в доме Дазая стал обморок. Осаму даже не успел среагировать, когда Чуя резко, побледнев, закатил глаза и рухнул на татами. В тот вечер в доме поднялся настоящий переполох, девочки носились туда-сюда, споря о том, нужны ли Накахаре-сану компрессы, у Осаму же случился самый настоящий ступор. Он хаотичными рывками перемещался по комнате, что-то бормоча себе под нос, руками зарываясь в собственные волосы с такой силой, будто пытаясь их вырвать. И только Акутагава-кун, достаточно юный подмастерье Дазая, додумался сбегать до ближайшей телефонного столба и вызвать врача. В нос ударил отвратительно едкий запах «чего-то», обжигая своими парами слизистую носа. Чуя резко распахнул глаза, резко дергаясь в сторону от источника. В ушах все отдалось звоном. «Ребенок! Все ли в порядке?!» — Чуя попытался вскочить, укладывая обе руки на живот. Хвала богам… Малыш, ощутив беспокойство омеги тут же обозначил свое присутствие, сильно лягнув его изнутри. Судорожный вздох облегчения сорвался с губ, Чуя и не заметил сразу, что пара рук поспешила уложить его обратно. — Тише-тише. Лежите. Вам нужно лежать. — тишину прорезал спокойный, но строгий мужской баритон, явно не принадлежащий Осаму. Наконец Накахара смог сфокусировать зрение и некогда размытые цветные пятна стали приобретать понятные формы. Рядом с его футоном на коленях сидел мужчина в белой рубашке. На его руках были медицинские перчатки, которые поскрипывали от обилия талька. Сам мужчина был достаточно высокий. Его черные волосы, собранные в высокий хвост, поблескивали в свете настольной лампы. — Чуя, ты как? — рыжий не сразу обратил внимание на Дазая, сидящего чуть поодаль. — Ммм… Пить хочется. — пробормотал Чую, ощущая ужасную сухость во рту, будто после недельного похмелья. — Мори-сенсей, может дать ему воды? — Дазай подрывается с места. — Пока не стóит, — качает головой врач, что то записывая на весу — Его может вытошнить. Обождите хотя бы минут 15. Дазай послушно кивает, усаживаясь на место. Чуя не сразу замечает, что на его запястьях свежие бинты с чуть проступившими коричневатыми разводами. «Неужели этот придурок… Ох, господи, за что мне все это?» — рыжий юноша морщится, словно от кислой конфеты, и прикрывает ладонями лицо. Ну, почему именно у них все через жопу? Почему судьба не дает им просто счастливо прожить вместе? Чуя, Осаму и их малыш… Когда Мори-сан собирается уходить, он зовет за собой Осаму. Сквозь фусума видны только их тени, но не слышно о чем они разговаривают. Чуя скучающе отводит глаза в сторону, легко поглаживая живот. — Я настаиваю на госпитализации Чуи — тихим, но ровным голосом, так чтобы его слышал Дазай, но не слышал пациент, говорит Огай. — Сейчас его организм очень ослаблен сильным токсикозом. Есть риск сложных родов. — Он не поедет… — Осаму шумно вздыхает, потирая переносицу. — Мы говорили с ним об этом бессчётное количество раз. Чуя ужасно упрямый, особенно если вбил себе что-то в голову… — Дазай-кун, ты пойми… — Ну, не могу же я волоком его потащить в больницу! — перебивает Осаму, чуть повышая голос. Мори-сан лишь качает головой и, взяв свою сумку, направляется к гэнкан. Гин, оказавшаяся рядом, учтиво подает ему пальто, с неким интересом рассматривая «гостя». — Мори-сенсей… — вдруг окликает его Дазай. Повернувшись, Огай вопросительно посмотрел на него. — Я хотел попросить вас об услуге. Чуя уже совсем скоро родит, но когда… Это уже совсем другой вопрос, — Осаму почесал затылок, отстраненно рассматривая акварельные узоры на фусума. — Мне нужно через пару дней уехать в Аомори, местная редакция предложила большую сумму за оригиналы моих работ. Я просто не могу отказаться. Мори все еще вопросительно смотрел на него, уже понимая к чему клонит Осаму, а после спокойно выдал:  — И ты предлагаешь мне остаться в вашем доме и присмотреть за Чуей-куном? Дазай кивает. Мори-сенсей всегда был очень проницательным. — Да… Пока он не родит. Это должно произойти совсем скоро, но к этому времени я точно успею вернуться. Просто хочу быть уверенным, что с ним ничего не случиться… Вы же сами говорили, что лишний раз перестраховаться не повредит. Брови врача, которые некогда были сдвинуты к переносице, заметно разгладились, придавая его лицу более усталый вид. Он глубоко вздыхает, накидывая на шею красный шарф — Хорошо, Дазай-кун. Но только потому, что я знаю тебя уже больше 10 лет. Я приеду послезавтра. Он надел длинные лакированные туфли и удалился. На улице уже было давно за полночь. Уже лежа на футоне, обняв Чую за плечо и уткнувшись в проступившие позвонки, Дазай услышал страшные слова, причем из уст самого Накахары: — Посадишь на моей могиле ликорисы? Красные хочу… В виски резко ударила кровь, заставляя зрение резко помутнеть. Дазай резко ощутил прилив всепоглощающего ужаса. — Ч-что ты такое говоришь?! — голос звучал очень хрипло, будто сорваный от громкого крика. Чуя даже не повернулся к Дазаю, продолжая смотреть на приоткрытые седзи, вглядываясь в ночную тьму. Там свобода… Там и дышится легче. — Чуя, твою мать! — Дазай разворачивает омегу за плечи, на момент забыв о уязвимом положении последнего. Чуя жмурится, но на его губах играет легкая улыбка, будто все сказанное выше простая детская шалость. Дазая буквально трясет от ярости, он сдерживается из последних сил. А рыжий лис, даже не открывает глаз, безразлично свесив голову. Да что с ними, черт возьми, такое?! Будто господь насмехаясь над двумя несчастными, решил поменять их судьбы местами. Так вот, что Чуя чувствовал, когда Осаму изъявлял желание умереть. Теперь он все понял. — Что ты такое несешь? — сдавлено прошептал юноша, поджимая губы. — Мне кажется, — Чуя вздыхает, будто решаясь сказать это вслух или оставить риторический вопрос Дазая — Я скоро умру… — и как бы Чуя ни пытался изобразить хладнокровие, на последнем слове его голос резко сорвался на удушливый шепот, словно еще чуть-чуть и он заплачет. Брови Дазая поползли вверх, а рот так и остался приоткрытым. Тут не нужно было лишних слов, он притянул к себе дрожащего юношу и крепко обнял, зарывшись носом в рыжие волосы на макушке. Его лицо спокойно, на губах играет легкая улыбка, какой обычно одаривают матери своих безнадежно больных детей, чтоб хоть как-то утешить и оттянуть неизбежное, дав своему любимому чаду небольшой отдых от извечной боли. — Ну что же ты такое говоришь, глупый? — жилистые пальцы заправляют непослушные огненные прядки за ушко. Если бы Дазай мог, он бы зарыдал вместе с Чуей. Обнять его маленькое тельце, наглаживать его округлый живот и проливать горячие слезы, которые на следующие утро, высохнув, неприятно стянут кожу. Осаму очень хотелось сделать это, но не мог. Он плохо помнил когда последний раз плакал не по чьей-то команде на похоронах. Значит, и не стоит начинать. Сейчас он, превозмогая все эмоции, должен стать опорой для Чуи, спасти своего возлюбленного от внутренних страхов. — Эй, ты уже придумал имя для малыша? — ловко меняет тему для разговора. — Мм-м… — тянет Чуя, упираясь носом в бинтованную грудь партнера. Дазай мгновенно пытается считать этот жест: не хочет говорить? Сильно устал? Засыпает? Что-то болит? — Зависит от пола… — добавляет Чуя и у Дазая отлегает. — И только не думай, что не будешь участвовать в выборе имени и все скинешь на меня, глупая рыбеха! Осаму искренне смеется, наверное впервые за долгое время. — Хорошо-хорошо! Ну а варианты то есть? — Если девочка — Сатоко, — Чуя поглаживает свой животик, чуть зажмурившись. — Ох, кажется мы немного разбудили малыша… Накахара, взяв Дазая за ладонь, кладет себе на живот. У Осаму пульс стучит в ушах. Он чувствует, чувствует, что внутри хрупкого Чуи теплится не менее хрупкая жизнь. От волнения пересыхает во рту, а глаза кажется начали слезиться. — Ч-Чуечка… — он целует его в губы, в щеки, в нос, в лоб, под тихие смешки самого омеги. — Мой лисенок… Они вновь целуются, смакуя шершавые потрескавшиеся губы друг друга. Чуя входит в раж, игриво прихватив зубами нижнюю губу Дазая, оттянув ее. От тени мрачного настроения, что повисла в их комнате, не осталось ни следа. Сейчас по темной комнате разносились лишь влажные звуки поцелуев, и даже свистящий на улице ветер не мог заглушить их. Поцелуи уже давно перебрались на внутреннюю сторону бедра. Осаму с сожалением замечает, что Чуя вновь похудел. Он не брезгует, касаясь каждого сантиметра кожи губами, а Чуе кажется, будто после прикосновений таких желанных губ на коже вспыхивает маленький огонек. Рыжие кудри разметались по подушке. Не в силах дотянуться до головы Дазая, Чуя стискивает простыни до треска ткани. — Блять! Еще! — охает омега, стоило Осаму пройтись языком по сжавшейся от неожиданности дырке омеги. Тело Чуи изголодавшиеся по ласке реагировала моментально, словно омега был девственником в свою первую течку. Осаму мажет языком еще и еще, не рискуя заходить дальше. Сейчас только так, самому можно и потерпеть, сейчас удовольствие Чуи превыше всего. Он сплевывает на влажный от слюны анус партнера, увлажняя его еще больше. Дазаю хочется увидеть лицо своего ненаглядного лисенка. Он приподнимается на локтях, массируя большим пальцем напряженное колечко мышц, но не входя, а лишь раздразнивая. Собственный член давно уже уперся в ткань юката, оставив темный след смазки. Чуя рычит, когда его бедра вновь вскидывает в предоргазменной судроге, а после недовольно стонет, когда Дазай внезапно отстраняется и выжидающе смотрит. Рыжий юноша понимает все без слов и кое-как пытается приподняться на локтях. Огромный живот делает обзор значительно труднее. Чуя на ощупь изящной ножкой приподнимает полы юката Дазая, скользя вверх по горячей ляжке альфы. Осаму стыдливо кусает губу и отводит взгляд. По-лисьи прищурив глаза, Чуя довольно усмехается, скользнув стопой уже по внутренней стороне бедра возлюбленного, чувствуя его возбуждение. — Извращенец… — выдыхает Чуя, касаясь пальчиками ног уже горячего ствола, буквально чувствуя каждую напряженную венку. Дазай лишь тихо скулит, распаляя рыжего юношу еще больше. На такие ласки, в силу своего положения, Чуя не скупился, щедро ублажая Осаму именно таким способом, ведь иногда Накахаре было банально тяжело встать в простую коленно-локтевую. Дазаю не требуется много времени, буквально еще пара движений, пара легких надавливаний и он кончает, заляпав прекрасную ножку своего любимого. Мокрый и уставший, как собака, Осаму вновь опускается, послушно вылизывая свое же семя, юрким языком скользя меж пальчиков омеги. Чуя смеется, немного дергается. С губ перемешанное с хихиканьем срывается «Осаму, щекотно!». Дазай доволен, он нисколько не брезгует, ведь пока Чуя доволен, Чуе хорошо, он будет делать все. В какой-то момент он твердо решил для себя, что хоть не может понять, что чувствует любимый, но Дазай будет грызть камни, чтоб омега чувствовал только хорошее. Чуя… Чуя, Чуя… Его маленький Чу Все мысли Дазая были лишь о нем. Даже когда он бежал с вокзала в сторону дома, поскальзываясь на сырых от дождя ступенях, каждый раз едва не вспахивая лицом асфальт. В голове, словно красная лампочка тревоги била мысль «нужно успеть». Дазай решает срезать, как срезал когда-то еще очень давно, чтобы незаметно для чужих глаз войти в собственный дом. Резко дав вправо от нормальной дороги, мужчина бежит через кусты гортензии, от их былой красоты ничего не осталось. Зимой практически все листы опали и пожухли. Сухие ветки неприятно били, царапали лицо, цепляли бинты, разматывая их. Наконец забор. Он без труда подтягивается, перебрасывая ноги на другую сторону. Дазай прыгает к себе во двор, уже при приземлении внезапно ощутив дикую боль в лодыжке, словно что-то лопнуло внутри. Прыгать в гэта то еще развлечение. Черт бы побрал традиционную обувь. Дазай матерится и, сбросив ненавистные деревянные тапочки, хромая широкими шагами, идет к дому. В коридор он буквально влетает, позабыв о боли в ноге, от чего Хигучи-тян, которая стояла ближе всех громко взвизгнула. — Дазай-сан! — чуть ли не хором удивляются домочадцы, только сейчас Осаму заметил, что практически все, за исключением нескольких людей, столпились в коридоре, прямо перед их с Чуей спальней. В этом «столпотворении» Дазай выцепляет взглядом Мори и тут же в два шага оказывается рядом с ним. Если бы никто не знал Осаму, многие могли подумать, что он только что сбежал из «желтого дома», ибо выглядел он сейчас мягко говоря комично: растрепанные волосы, все щеки в красных царапинах, хаори грязное, порванное в некоторых местах. — Как Чуя?! Где он? — задыхаясь от слишком долгого бега, наконец спросил Дазай, ощущая, как пульс бьет в висках и горле. Все тут же в момент затихают, создавая гробовую тишину. Дазаю резко плохеет, то ли от слишком быстрого забега, то ли от вновь прибывшего прилива боли в, скорее всего, сломанной лодыжке и, конечно же, от липкого страха, которые будто заменил всю кровь в теле. Он, кажется, не успел… Тишину нарушает звук раздвигающегося фусума. Из комнаты вышла женщина, вытирая руки полотенцем, за ней, семеня в какой-то легкой прострации, вышли Ацуши и Кека, один держал таз с водой, другая непрозрачный пакет, вероятно с медицинским мусором. — Йосано-сенсей, а вот и отец ребенка — Мори кладет руку на плечо Дазая, приводя его немного в чувства. Женщина по доброму улыбается, так по родному… Такой улыбки Осаму никогда не видел даже у своей матери. — Мальчик. Два килограмма семьсот пятьдесят грамм, сорок восемь сантиметров. Родился с рыжим пушком на голове. Коридор едва ли не взрывает от писков-визгов девочек, которые тут же принимаются поздравлять Дазая. Сам мужчина стоит словно вкопанный, широко распахнув глаза, все еще не в силах поверить в это. У него родился сын. От Чуи. Чуя… — Я-я могу…? — слова забываются, словно он был иностранцем. Жестами показывает в сторону, понимая, что своими глазами хочет во всем убедиться, понять, что это не иллюзия или сон. — Ну-ка цыц! — шикает на девочек Акутагава, который все это время стоял у стены, скрестив руки на груди, но все же он улыбался — Не орите так, дайте отдохнуть Чуе-куну… Мори усмехается. Да уж, домочадцы Дазая подстать хозяину дома тоже чудные. — Иди уже. — Огай вновь мягко хлопнул Дазая по плечу, на сей раз подталкивая в сторону спальни. Осаму сглатывает и в два шага переступает порог комнаты, предусмотрительно закрывая за собой сёдзи, желая скрыть от лишних глаз и ушей все то, что тут происходит. Внутри тепло, даже душно, несмотря на скверную погоду на улице. Йосано-сенсей позаботилась о том, чтобы перед родами Акутагава перетащил два электрических радиатора в спальню Накахары. В комнате стоит приятный полумрак. Глаза не сразу привыкают к нему. В нос ударяет запах медикаментов и спирта. Осаму чуть морщится, этот аромат проникал куда-то глубоко в легкие, вызывая не самые приятные чувства. Чуя лежал на футоне, спиной ко входу. Его плечи все еще судорожно подрагивали и в полу-тьме было видно как вздымается сильная спина. На бледной коже, усыпанной веснушками, все еще можно было разглядеть капельки пота. Вступая по татами, Дазай садится позади, боясь потревожить, словно это было не его счастье, словно он вторгался в нечто личное. — Чуя… — тихо зовет Дазай, протягивая руки к медным кудрям — насквозь мокрые, будто минутами ранее Накахара купался в речке. — Ты как всегда опоздал, идиот. — тихий севший голос звучит как звон колоколов в ушах Дазая. Чуя все еще не поворачивается. — Лисенок, прости, я… — Дазай осторожно обходит Чую, уже садясь перед ним, стараясь заглянуть в его лицо и только сейчас замечает небольшой сверточек, который Чуя тут же прижал к себе, будто перед ним был не Осаму, а кто-то абсолютно чужой. Мужчина приоткрывает рот, желая что-то сказать, но слова вновь застряли где то в горле. Он все еще не может поверить, что стал отцом. Осаму поднимает глаза на Чую и их взгляды встречаются. Секунд тридцать они переглядываются, словно общаются без слов. Чуя осторожно убирает ткань, открывая личико младенца. Осаму до сели никогда не видел новорожденных детей: малыш был розовато-фиолетого цвета, пухлощекий, маленькие потрескавшиеся губки были плотно сжаты, а глаза с пушистыми рыжими ресничками прикрыты, как и сказала Йосано, на голове у мальчика был рыжий пушок. Ребенок был вымыт и согрет, и сейчас спокойно спал, забавно причмокивая губками. Дазай смотрел не в силах издать ни малейшего звука, словно смотрел на пришествие Христа. Их с Чуей ребенок… Он осторожно мизинцем прикасается к мягкой щеке сына — горячая. Малыш забавно сморщил лицо, не открывая глаз. — Хочешь взять его на руки? — тихо спросил Чуя, стараясь немного приподняться, но по нему было видно, что каждое движение отдавалось в уставшем теле сильной болью. — Хочу… Конечно, хочу — Осаму вытягивает руки, с осторожностью забирая из рук возлюбленного маленький кулек — Боги, он такой маленький… — сейчас Дазай чувствовал себя так, будто держал священный грааль. — Привет, милый, я твой папа — совсем тихо обратился к сыну Осаму, боясь нарушить сон. Не чувствуя более запаха матери, малыш приоткрыл большие глаза и, казалось, даже в недовольстве сморщил нос. Ну вылитый Чуя, только кареглазый. Осаму узнает в этих маленьких глазах свои, в них даже проскакивает та же хитринка. — Какой ты милашка. Весь в свою мамочку. — тихо смеется Дазай, стараясь не повышать голоса, чтобы не испугать ребенка. Теперь малыш смотрит удивленно нежели недовольно, а после широко улыбается, показывая розовые беззубые десны, словно действительно понял слова Осаму. Какой же их сын все-таки красивый, взял только лучшие гены от обоих родителей. В уголке глаза скопилась влага, но мужчина браво сморгнул подступившие слезы. — Чуя, он мне улыбнулся — Дазай переводит взгляд на возлюбленного, тут же вздрагивая от того, что Накахара всхлипывает. — Тебе больно?! Мне позвать Мори-сенсея? — обеспокоено спрашивает мужчина, он ведь не знал, как прошли роды Чуи, а спросить у Йосано-сенсей не успел — слишком спешил увидеть самого Чую и их первенца. — Я-я… — подает наконец голос Чуя — Я думал ты меня бросил. Насовсем. — только сейчас Дазай замечает, насколько утомленно выглядит омега: глаза красные, воспаленные от обилия пролитых слез, словно в них брызнули хлоркой, выжигая прекрасные аквамариновые очи. Щеки в красных пятнах, наверняка у омеги все еще держится температура, губы сухие, практически слились с цветом кожи, но Дазай все равно готов выцеловывать их, какие бы они не были. Чуя измотан, до такого, что его руки, плечи бьет мелкая дрожь, Осаму это видит и от этого чувствует еще большую вину, за то, что заставил волноваться, за то что заставил думать, что никогда не придет, да и в конце концов за то, что просто не был рядом и не держал за руку. — Боги, прости меня… Прости прошу, солнце — все еще придерживая их общего ребенка на руках, Осаму наклоняется к Чуе, целуя в лоб, щеки, нос, ощущая, что у Накахары сильный жар — В чертовом Аомори очень тяжело было найти телефонные столбы, да и я был не в том состоянии. Я послал телеграмму, но кажется она потерялась где-то в пути и… — Знаю, Рю-кун принес ее только сегодня с утра. — перебивает Накахара, отстраненно рассматривая акварельных журавлей на фусума — У меня уже начались схватки, было немного не до этого. — И ты все равно сомневался во мне? — совсем тихо спрашивает Дазай от того, что маленький комочек в руках заерзал, недовольно кряхтя и агукая. Чуя оставляет этот вопрос без ответа, внимательно наблюдая за тем, как малыш забавно ткнулся в грудь Дазая и вновь завозился, словно негодуя. Рыжий юноша не в силах сдержать улыбки — Он грудь ищет, давай-ка его мне — Дазай и сам улыбается, возвращая сына омеге. — Йосано-сенсей сказала, что пока ему в день нужно кушать как минимум раз 10. Чуя вновь прикрывает тельце сына мягким одеялом, прикладывая к собственной груди. Маленькие губки с силой уцепляются за сосок от чего Чуя вздрагивает и чуть краснеет, слишком новые и необычные ощущения. Малыш тихо причмокивает и сейчас Чуе кажется, что ничего в этом мире прекраснее нет. — А имя? — вдруг спрашивает Дазай, вспоминая, что еще тогда, Чуя придумал имя только для девочки — Родился ведь мальчик… Ты уже придумал имя? — Да. — с уверенностью отвечает Чуя, поднимая сапфировые глаза на Дазая — Фамия. Фамия Дазай-Накахара. Осаму нравится. Имя звучит мелодично, словно взято из стихов Чуи. А присутствие каких-то иностранных ноток, которые непривычны японскому уху, только придают ему уникальность. У Чуи просто талант придумывать красивые имена. Пожалуй Дазай попросит придумать имя их второму ребенку, но об этом еще слишком рано думать. Все чего сейчас хочет Дазай, это уснуть вместе с Чуей и малышом. Им всем нужен отдых. — Помоешься, тогда ложись к нам, — ворчит Чуя, в конце концов он прав, Дазаю как минимум нужно умыться, а как максимум принять полноценную ванну, ибо его внешний вид оставляет желать лучшего. Осаму молча кивает и без лишних пререканий встает с места, топая на выход из спальни. На выходе все еще стоят домочадцы, словно ожидая какого-то чуда. Дазай выходит, загадочно улыбнувшись, прикладывая палец к губам, беззвучно прося всех быть тихими. — Как назвали первенца? — все же не выдерживает тишины Ацуши, но стараясь говорить в полголоса. — Фамия, — на одном дыхании произносит Дазай, не сдерживая улыбки и смешка. Боги, как он счастлив, не будь его нога повреждена — Осаму бы точно передвигался прыжками, словно дошкольник, играющий в классики. — Чуя придумал. Да и сам малыш поразительно похож на него, видимо от моих генов там совсем немного — Осаму театрально вздыхает, а после поворачивается к девочкам, тоже одаряя их улыбкой. — Я провожу Мори-сенсея и Йосано-сенсей, а вы приготовьте мне ванну. — Хорошо, Дазай-сан! — девушки кланяются и тут же исчезают. — А ты, Ацуши-кун, иди отдыхай. — Осаму кладет руку поверх белой макушки, по-отцовски потрепав по голове, взъерошив волосы мальчишки. — Спасибо, что помог Чуе-куну сегодня. Уверен, он сам поблагодарит тебя чуть позже. А теперь и правда иди спать, поздно уже. Акутагава-кун! — Рюноске чуть вздрагивает, явно вырванный из своих мыслей. — Господи, ну чего ты такой шуганный? Не бить же тебя собираюсь… — Осаму закатывает глаза. — Проследи, чтобы Ацуши лег спать. В конце концов ему нужно больше отдыхать. Позаботься о нем. Рюноске кивает, смотря на Ацуши. Дазай как всегда прав. Акутагава берет Накаджиму под руку, кинув что-то вроде «пойдем». Уже когда юноши дошли до конца коридора, думая, что скрылись от посторонних глаз, Рюноске нежно перехватил парня за талию, что-то горячо зашептав на ухо, от чего Ацуши в смущении уткнулся в его плечо. Осаму будучи невольным свидетелем, не сдержал смешка. Кажется в доме Дазая вскоре будет еще одно пополнение. — Мори-сан, Йосано-сенсей, — Осаму поворачивается к «гостям» — Спасибо вам большое… Правда без вас… Даже не знаю, чтобы без вас могло произойти — Дазай поджимает губы, стараясь не думать об этом. Йосано кладет руку Дазаю на плечо и по доброму улыбается — Дазай-кун, все же если решите завести второго ребенка, уговори, пожалуйста, Чую-куна лечь в больницу. Он хоть и намного сильнее обычной омеги, но я бы не сказала, что роды были для него легкими. В какой-то момент, когда открылось кровотечение Мори-сан серьезно задумался о транспортировке в больницу — Дазаю дурнеет от этих слов. Бедный Чуя, Осаму даже представить не мог насколько его бедном лисенку было больно и страшно. — Таблетки мы отдали твоим девочкам. Они обещали проследить, чтобы Чуя-кун принимал их по расписанию, — уже накидывая шарф говорит Мори. — Как минимум недели две ему нужно соблюдать постельный режим. Иными словами, следи, чтоб не скакал лишний раз. Осаму тут же кивает, тут же учтиво помогая Йосано надеть пальто. — Будут какие то вопросы по уходу за дитём — телеграфируйте. Приеду, помогу, чем смогу, — улыбается женщина. Дождь на улице уже утих, но ветер даже не думал, продолжая сгибать деревья к земле. На часах перевалило за полночь. Сейчас Дазаю хотелось лишь одного — обнять Чую и завалиться спать. Проводив врачей, Осаму погасил керосиновую лампу в коридоре, оставаясь стоять в полумраке. Дом тут же наполнился тишиной, не считаю некоторых шорохов и кажется тихих хихиканий из комнаты девочек. Дазай потер затекшую шею и отправился в уже готовое о-фуро. Нога все еще страшно ныла. Видно все-таки перелом. Дазай покачал, головой, смотря на распухшую лодыжку, которая кажись начала приобретать фиолетовый оттенок. — сейчас уж точно не до этого. Мужчина залезает в горячую воду, тут же расслабляясь, все тревоги будто отходят на задний план. С души будто упал камень. С Чуей все вроде в порядке… Хотя… Его эмоциональное состояние очень беспокоило Дазая. Но теперь в любом случае у них есть кроха Фамия, Осаму уже заведомо наперед знает, что ради благополучия своего чада будет грызть хоть камни. Дазай прикрывает глаза, продолжая отмокать в уже начинающей остывать воде. Нужно смыть всю грязь. Когда вода совсем остывает, настенные часы показывают уже наступление утра следующего дня. Обычно в 3 утра уже показывались первые лучи, но из-за скверной погоды, все небо продолжало быть ночным, скрывая солнце от глаз жителей Йокогамы. Дазай наспех вытирается, наспех обматывает больную ногу бинтами (кои имелись всегда в избытке) и так же наспех натягивает домашнюю юката. Когда он вновь возвращается в коридор, оставляя за собой на деревянном полу влажные отпечатки ступней, в доме уже воцарилась тишина. Ну еще бы… Уже совсем поздно. Дазай старается максимально бесшумно раздвинуть фусума, на этот раз Чуя лежит лицом ко входу, рыжеволосый юноша тут же морщится от света, попавшего на лицо из открытого проема. Ребенок спит на соседнем небольшом футоне без подушки, видимо Чуя все же побоялся случайно раздавить его во сне и подготовил сыну отдельное спальное место, но так, чтобы иметь возможность в любой момент забрать сына к себе на руки. Крошечное тельце малыша все еще обмотано в пеленки, чтобы мальчик, не дай бог, не поцарапал себя своими крошечными ноготками. Осаму все еще не может налюбоваться на этого маленького ангела. Он тихо проходит за спину Чуи, уже собираясь аккуратненько пристроится на край футона, не желая беспокоить новоиспеченную мать, но омега заерзал. — Ммм… Осаму? — парень поворачивается, кое-как разлепляя глаза. Дазай понял сразу, что Чуя и не засыпал, только лишь поверхностно дремал, боясь уснуть слишком глубоко и не услышать, что Фамия проснулся. — Да-да, это я. Все хорошо. Спи, лисенок, спи… — мягко отвечает Дазай, тыльной стороной руки касаясь ружих кудрей. Мужчина приподнимает одеяло, намереваясь лечь рядом. В темноте он не сразу замечает запекшееся пятно крови на простыне. Дазай сразу вспоминает слова Йосано о трудных родах его возлюбленного. Его бросает в холодный пот, он конечно понимал, насколько это могло быть серьезно, но чтоб настолько… В голове сразу всплывают картины, как по белоснежной простыни расплывается кровь, она не густая, разбавленная околоплодными водами. На ткани образуется розоватое пятно, по краям немного нечеткое, словно нерадивый акварелист забыл промокнуть кисть после предыдущего рисунка и оставил уродливую каплю на чистом холсте. Дазай крутит головой, словно откидывает все негативные мысли. Сейчас ведь все хорошо… Чуя здоровый, а главное живой. Их сын тоже. Но почему все же хочется плакать? Дазай укладывается рядом, упираясь носом в горячий загривок, внезапно ощутив как из глаз потекли давно сдерживаемые слезы. Сосуд в который альфа складывал все эмоции, стараясь спрятать их, дабы не потревожить Чую своими страхами, дал трещину. Осаму тихо задушено всхлипывает, боясь, что Чуя услышит его минутную слабость, но руку накрывает миниатюрная ладонь возлюбленного. Медленные поглаживающие движение, прежде чем сплести пальцы. — Все хорошо… — ни капли осуждения в сипловатом голосе. — Все хорошо, Осаму. — Дазай принимает это за карт-бланш, уже не пытаясь остановить слезы, обнимая Чую поперек тела. — Я-я так счастли-ив… — растягивая гласные, тихо рыдает Осаму, давясь собственной слюной. — Про-ости меня, п-пожалуйста, что опоздал, что з-заставил у…у…усомниться во мне. — Дазай уже начал икать от слез. Слишком большой поток эмоций хлынул на его голову. Настолько большой, что даже сам Осаму, который уже мог похвастаться мастерством в этом не смог совладать с ними. Слезы лились и лились. — Ну, все-все. Тише. — Чуя повернулся через плечо к возлюбленному, на его лице отразилась легкая нотка недоумения и даже испуга. — Я простил тебя уже. Все хорошо… Ты только не реви, ладно? Просто в следующий раз не опаздывай на такие важные мероприятия — губы тронула легкая улыбка, Чуя приподнял ладонь Дазая и нежно чмокнул ее тыльную сторону. — Пообещай мне. — Обещаю… — Осаму тихо вздыхает и шмыгает носом. Мужчина осторожно тянется к горячей щеке рыжего юноши, оставив на ней мягкий поцелуй. Ветер за окном даже не думал утихать, то и дело ударяя в плотно закрытые сёдзе из-за чего рисовая бумага подрагивала, играя причудливыми тенями от лунного света. В спальне Дазая и Чуи тепло и тихо, лишь ровные посапывание нарушают тишину. Осаму уснул моментально, наплакавшись вдоволь, словно дитя. Чуя же все так же лежал на боку, поглаживая ладонь дорогого сердцу и душе человека. «И все же… Я тоже очень счастлив, Дазай.» — чуть запоздало и не в слух ответил Чуя на такой же негласный вопрос Дазая. Он перевел взгляд на Фамию, который забавно причмокивал губами во сне, словно пил молоко, и улыбнулся. Малыш воплощение их с Дазаем любви, как бы они друг друга не выводили и не подстебывали, они все равно искренне любили друг друга. Немного по своему, но это ль не им решать? На небольшом столике, что стоял в углу лежала раскрытая тетрадь с чуть пожелтевшими страницами, на обложке которой красовались причудливые романдзи, перевод которых, увы, узнать нам не дано. Четко по середине сверху вниз был выведено хокку:

Настала зима Лисица родила дитя Ветер не тронь их!