Лисица и дитя

Фамия родился болезненным, нет, все новорожденные дети достаточно хрупки, но Чуя знал и чувствовал, что именно с его малышом что-то не так и, конечно же, винил в этом себя. Не доносил, плохо ухаживал за собой во время беременности и много других предположений. В первые дни жизни мальчик был очень слабеньким, практически не плакал, еле двигался, кушал с неохотой, лишь только сосал большой пальчик смотря глазами цвета черного шоколада на Чую, который давясь слезами, улыбался, чтобы не напугать малыша лишними эмоциями. Пришлось даже несколько раз вызывать Йосано чтобы та осмотрев младенца уже в третий или пятый раз, заверила молодых родителей в том, что пока видимых угроз нет — прививки сделаны, а то, что малыш вялый лишь вопрос времени. В конце-концов после такой тяжелой беременности омег их дети часто рождались мертвыми, а если и живыми, то помирали через пару дней. То что Фамия хотя бы не отказывается от молока уже большое достижение, а значит скоро должен пойти на поправку. Чуе очень хотелось в это верить. Даже не так, он молился каждую ночь, чтобы проснувшись утром его малыш дышал, улыбался, просил кушать. Но ядовитые мысли о возможной смерти сына пожирали, не давая сомкнуть глаз и заставляя лишь лить горькие слезы от бессилия. К большому счастью Накахары все произошло так, как уверяла Йосано-сенсей. В ту ночь из сна омегу выбили поерзывания рядом, а после громогласный плач, заставивший их с Дазаем, не привыкших к таким громким звукам особенно в ночи, подскочить с футона, как во время землетрясения. Фамия громко кричал, сморщив красное лицо, и как будто в недовольстве дергал маленькими ручками, сжатыми в кулачки. Для Чуи это было сродни пробуждения от ведра ледяной воды. Он тут же подхватил сына на руки, начиная беспокойно осматривать, но когда малыш сам приник к груди, тут же успокоился. — У кого-то просыпается аппетит, — улыбается рыжий юноша, пытаясь кое-как умаститься вместе с ребенком на футон, чтобы спина не затекла так быстро. На помощь спешит Дазай, благородно подложив свою подушку к подушке Накахары. — Еще бы, — усмехается Осаму и укладывается напротив, подперев голову рукой. — Он просто не успел привыкнуть. Представляешь, ты носил его девять месяцев в собственном теле, а после выпустил в этот неизвестный мир, без цели, без предназначения. Он просто растерялся, вот и все… Чуя скептически смотрит на Дазая, пытаясь угадать серьезно ли альфа это или опять «паясничает», а после чуть ли не прыскает со смеху: — Ты иногда порой такое выдаешь, что я сам не знаю… — улыбается Накахара, чуть сощурив глаза от усталости. Слишком непривычно было не спать в столь позднее время. Губы Дазай тоже трогает улыбка — любуется своими мальчиками. Фамия забавно кряхтит и причмокивает, когда Чуя приникает его уже ко второму соску. Маленькие ладошки сжимают ткань ночной рубашки, а личико дитя все еще красное от проступивших слез полностью сосредоточено. Такой серьезный малыш. Сам же рыжий юноша зевает во весь рот, но все так же с нежностью смотрит на сына. Материнство Чуе к лицу, подмечает для себя Осаму, Накахара определенно стал мягче, нежнее, перестал агрессировать без повода, способствовали ли этому гормоны или что-то подобное, Дазай точно не мог сказать. — Фамия-чан, кушай хорошо и вырастай здоровым на радость свой прекрасной мамочке, — мужчина мягко касается щеки младенца пальцем, для себя подмечая, что на ощупь как моти — мягкая. Чуя лишь фырчит на «прекрасную мамочку» и закатывает глаза. Полгода пролетает совсем незаметно. Дазай даже не успевает освоится когда Фамия начинает активно ползать, как альфе казалось, во всех направлениях сразу. От былой вялости не осталось ни следа. Мальчик характером пошел явно в Чую, стоит только забрать какую-нибудь опасную побрякушку из его крохотных ручек, как он тут же поднимал такой визг, что в ушах начинало неприятно звенеть. Самым логичным исходом завершения этой истерики было подсунуть сыну в руки что-то более интересное. Например деревянные палочки для еды. Малыш, подражая своим родителям за обедом, забавно перебирал в руках столовые приборы, будто бы действительно трапезничая. Чуя не мог нарадоваться, глядя на сына, будто что-то давно окоченевшее в его душе, постепенно начало оттаивать. Осаму часто заставал Чую ночью на энгава. Лето было до невозможности жарким и все что можно было делать в полдень, спасаясь от солнцепёка — это спать. А ночью когда зной спадал на нет, превращаясь в душную прохладу, мягко оседающую каплями пота на шее, можно было выйти и подышать свежим воздухом. Юноша осторожно придерживая Фамию под крохотную голову с кучерявыми волосками цвета солнца, что-то шептал, улыбаясь, будто бы вел диалог не с сыном, а с каким-то загадочным ночным видением. Дазай не тревожил их, лежа на футоне рассматривая издалека силуэт возлюбленного. Ему казалось, что Чуя стал еще меньше, еще хрупче и болезненнее, как будто ещё чуть-чуть и он совсем растает, оставляя после себя лишь призрачный мираж. Дазай прикрывает глаза, до ушей доносится тихое пение. Голос у Чуи тихий, слегка с хрипотцой, но наполненный нежностью и любовью. Он убаюкивает не только младенца, но и самого Дазая. Чуя поет о далеких никому не известных землях, о морях, где вода чище, чем самые настоящие кристаллы, о белых птицах, которые так стремятся попасть в эти райские дали. Каждая строчка в голове отдается красочной картинкой, настолько до мелочей продуманной, что Осаму невольно кажется, что он когда-то был там. Возможно в прошлой жизни, которая наверняка была наполнена смыслом и яркими красками. Нет, безусловно, эта жизнь тоже имела какой-никакой смысл, но… Тревожность сходит на нет, так же внезапно как и появилась. Глаза уже лень открывать, но Дазай слышит твердые шаги по татами, обладатель, которых изо всех сил старался ступать мягче, ведь у него на руках драгоценная ноша и стоит только нарушить ее покой, как комната непременно бы наполнилась детским плачем. Разбуженный Фамия был прямо копией Чуи, такой же по-детски обиженный и угрюмый, готовый закатывать истерики. Так однажды случилось, когда Накахара практически безвылазно пахал над каким-то переводом двое суток подряд, и все ласковые уговоры по типу: «иди спать, иначе сдохнешь быстрее меня» никаких плодов не дали. Но стоило Дазаю отлучиться до вечера к старому другу, как рыжий омега тут же плюхнулся спать. И так было понятно, что все эти хитровыебанные бессонные мучения были только ради того, чтобы лишний раз не делать то, что просит Дазай. В комнате царил приятный полумрак когда Осаму вернулся, и если в определенных интимных моментах такое освещение играло на руку, то сейчас совершенно полярно. Зацепившись за край татами, альфа плашмя растягивается по полу, роняя все что было в руках. И если в итоге пропустить все кровавые подробности, то после такой неосторожности Дазай был сослан злым разбуженным Чуей на кухню. Уже сквозь тоную дымку сна Осаму чувствует, как Чуя укладывается рядом, как обычно прижавшись спиной к груди своего альфы. Эта привычка спать именно так появилась с рождением Фамии. С этим же появилась привычка спать урывками: час сна, открыть глаза и проверить в порядке ли сын, еще полчаса сна — малыш плачет нужно покормить. И так по кругу. Каждый раз, просыпаясь с утра, Чуе казалось, что вчера точно была какая-то дикая пьянка и такое дерьмовое состояние ее последствия. Видя, что каждый день Накахара с утра похож все больше и больше походит на мертвеца, Осаму решает взять дело в свои руки, в конце-концов Фамия и его сын, а значит нужно разделить обязанности. — С пятницы на субботу будешь спать отдельно в своей комнате, — как будто между, делом говорит Дазай, перебирая кипу конвертов. Он мог бы поручить это Рюноске, но тот носится со своим беременным омегой, было бы слишком эгоистично, даже для Осаму, отрывать его от такого важного занятия какой-то бесполезной макулатурой, которая все равно вскоре пойдет в огонь. Такое внезапное обращение к собственной персоне явно да еще в таком тоне явно выбило омегу из своих мыслей. Дазай в край охамел, выгонять мать его дитя с супружеского ложа? Чуя нахмурился и уже открыл рот, чтобы заорать что-то гневное, но Дазай быстро приложил палец к губам, намекая на спящего на руках рыжего юноши Фамию, которого сегодня было особенно трудно заставить уснуть. — Я о том, что тебе нужен хотя бы день полноценного сна, — тут же остужает разгорающийся пожар недоумения возлюбленного альфа. — Чего? — Накахара опять теряется. Осаму снова его запутал своей витиеватостью изложения мыслей. Он словно ходячая новостная статья, его диалог начинается с громких провокационных слов для привлечения внимания, а заканчивается чем то обыденным. — Мне не нужно. Я отлично себя чувствую. — Ты отлично собираешь дверные косяки. Просто признайся, что тебе не хватает сна. — вздыхает Дазай и поднимается с места, бросая все бумаги. — Только подумай — сможешь спать хоть до обеда и тебя никто не потревожит. — по лицу омеги было трудно понять как он относится к этой затее. С одной стороны иногда моментами когда силы покидали и без того измученное тело, хотелось завалиться на футон и проспать неделю, а с другой… Не то, чтобы Чуя не доверял Дазаю, просто были некоторые тонкости, которые просто необходимо было соблюсти. Например в том же кормлении, Фамия всегда просыпался как по часам, громогласным плачем нарушая тишину и покой в доме, и требовал молока, а это значит его нужно подготовить заранее. Они уже однажды попытались провернуть этот «фокус» с сцеживанием молока, но остановились на середине, ибо рыжему юноши стало до такой степени больно, что слезы сдерживать было невозможно. Тогда они просто решили оставить это затею. Но сегодня надо было действовать более решительно. Дазай четко понимал, если и без того ослабший Чуя не начнет отдыхать сейчас, это может стать фатальным. Отголоски тяжелой беременности до сих пор преследовали омегу в виде диких болей в спине. Настолько диких, что всякие мази с какими-то пахучими горными травами помогали совершенно никак. Последний раз приступ был настолько сильным, что Накахару буквально выгнуло дугой от боли, а чтобы не заорать во все горло, перебудив всех в доме, в том числе и ребенка, он прокусил собственную ладонь, а когда понял это, соленная кровь уже стекала в горло, смешиваясь с вспененными слюнями, превращая все это в розовую жидкость. Осаму тогда стал невольным свидетелем этой ужасной картины и тут же полез по шкафчикам в столе, буквально выворачивая их содержимое. Найдя заветную ампулу морфина, Дазая подлетает к омеге, на ходу сдирая упаковку со шприца. Тогда он совсем не думал о наличии у себя медицинского образования или о том, что Чуя все еще кормит ребенка, первостепенной целью сейчас было помочь любимому всеми возможными способами. После инъекции наркотика Чуя перестает биться в судорогах, расслабляясь. Он ничего не говорит, лишь загнано дышит, как подстреленное животное. Заботливо стирая розовую пену с уголков губ Накахары, Дазай чувствует, что за ними кто-то наблюдает. Фамия впервые за все время самостоятельно сел без поддержки, немо и испугано наблюдая за происходящем. Стоит Дазаю только развернуться, как малыш тут же кривит личико, набирая побольше воздуха, чтобы зареветь. Осаму подхватывает сына на руки, он все прекрасно понимает, это нормальная реакция ребенка на происходящее, ведь ему не объяснишь, что маме плохо, но такое бывает и это обязательно пройдет, поэтому все, что остаётся бедняге это заливаться плачем от страха и непонимания, почему любимая мамочка не утешает его, а просто лежит без движения. Осаму похлопывает уже икающего от слез Фамию по спине, пытаясь разговаривать в спокойном тоне, но это мало чем помогает. Ребенок старается вывернутся с рук отца, улюлюкая сквозь безутешные рыдания что-то похожее на «мама» и тянет руки к Чуе. Дазай тоже это понимает, в конце-концов Фами-чан, очень привязан в матери, как и все дети в его возрасте. — С мамой все хорошо, мама отдыхает, — положить ребенка на грудь Чуе казалось самым правильным решением. Дазай хотел, чтобы Фамия услышал сердцебиение своей матери и убедился, что с ним все хорошо. Это на удивление срабатывает и малыш тут же затихает, вцепляясь пальчиками в одежду Накахары. — Вот так, — приговаривает Дазай, приободряюще похлопывая дитя по спинке, устало вздохнув. — Прости, Чуя, ты сам видел, он сильно испугался. Впрочем, как и я… — уже чуть тише добавляет Дазай. Его все еще легко трясло от этих воспоминаний и каждую ночь, когда Чуя и Фамия засыпали, мужчина уже вслушивался в дыхание обоих и мог пролежать так пока первые лучи солнца не проникнуть сквозь рисовую бумагу на сёдзи. Именно поэтому Осаму так стремился выпроводить Накахару в отдельную спальню и взять все тяготы воспитания на себя. — Ладно, — отмахивается Накахара, на удивление Дазая, уступая ему. — Попробуем, но если что-то пойдет не так, ты обязательно меня разбудишь. Усек? — Чуя выглядел сейчас серьезным как никогда. Если быть предельно честным омега немного сомневался в отцовских способностях Осаму, не желая оставлять сына с альфой на длительное время. Временами Дазай был чересчур несерьезен, невнимателен и это сильно напрягало. Уже лежа на отдельном футоне в небольшой гостевой спальне Чуя понимает насколько ему некомфортно без сына и мужа. Солнце давно ушло за горизонт, погружая комнатку в полумрак, давая всем предметам находящимся в ней какой-то болотный оттенок. Омега никогда не любил оставаться тут на ночь и отнюдь не из-за того, что был белоручкой, а эта спальня давно не знала ремонта. Все эти татами, которые неприятно похрустывали под ногами, холодный жесткий футон, который разительно отличался от их с Дазаем супружеского ложа, мягкости которого позавидовали бы все арабские шейхи, и черное пятно на стене прямо над шкафом. В свете дня это была лишь обычная гниль на досках, но стоило стемнеть, как тут же начинало казаться, что это и не пятно вовсе, а длинные женские волосы, свисающие мокрой копной со стены. Чуя разворачивается к пятну спиной, пытаясь больше не смотреть на него, ведь чем дольше об этом думать, тем больше будет казать, что все фантазии действительно реальны. И вот уже вместе с копной показывается и сама обладательница волос. Она что-то пытается сказать своими мертвенно синими губами, но изо рта вырывается лишь хрип, и тянет руки к Чуе. Накахара подскакивает от собственных мыслей, разворачиваясь к пятну. Все так же. Он сжимает в руках маленькие одеяльце Фамии, которое Осаму предусмотрительно принес, чтобы Чуя чувствовал запах сына и не нервничал лишний раз. Он замирает вслушиваясь в оглушительную тишину дома, малыш не плачет, значит вроде все хорошо, но чувство тревоги вообще не покидает его. Ерзая на месте, Накахара сбивает тяжелое одеяло к ногам, 4 раза меняет позу для сна и наконец от усталости его выключает. Неужели Дазай и правда справился, раз за всю ночь Чуя не подорвался, услышав детский плачь. Солнце в эту комнату проникает не охотно, но все же поздние лучи нежно облизывают оголенные плечи омеги, даря коже приятно тепло, словно чужие руки, нежно с заботой оглаживающие тело. Он неохотно открывает глаза от того, что по нему кто-то пытается усилено карабкаться, не переставая улюлюкать. — Доброе утро, Фами-чан, — Чуя обнимает сына, который радостно завизжал, понимая, что мама наконец проснулся и может уделить ему все свое внимание. Волосы малыша влажные от чего закудрявились еще больше, чуть поодаль омега наконец замечает Дазая, который издали наблюдал за семейной идиллией. На светлом кимоно мужчины были мокрые пятна, а в некоторых местах капли зеленой краски. — Вы ходили купаться? — интересуется Чуя, немного удивившись внешнему виду мужа. — Нет, мы рисовали, вернее, сначала рисовали, а потом отмывали весь беспорядок, — задумчиво говорит Осаму почесывая затылок, отводя взгляд, поджав губы. Обычно мужчина всегда так делал, нашкодив, зная, что после на него мог обрушиться праведный гнев рыжего зверя. Чуя тут же переводит взгляд на крошку Фами и он поразительно делает то же самое, несмотря на столь юнный возраст пародируя отца. — Помнишь твоё кремовое хаори? — все так же задумчиво интересуется мужчина, будто бы между делом, параллельно любуясь открывшейся картиной, как Фамия совершенно незаинтересованный пустой болтовней взрослых играл с огненными кудрями Накахары, так и норовя завязать их в узел. А Чуя слишком взволнован судьбой любимого хаори, чтобы остановить юного парикмахера, лишь только похлопывая его по крепенькой спинке. Интересно, как громко омега будет матерится, распутывая все это? Осаму едва ли сдерживает смешок, чем вызывает ещё бóльшее недоумение у юноши. — Ну теперь оно можно сказать дизайнерское. У нас кажется растет художник! — беспечно сообщает мужчина, видя как закатываются глаза Накахары и он обречённо валится обратно на футон, под звонкое улюлюканье малыша, стараясь сильно не ворчать, чтоб не дай бог не напугать его. Чуя стал замечать, что с появлением Фамии он стал намного мягче. Вся та импульсивность, которая подобно цунами обрушивалась на Осаму, исчезла будто бы по щелчку пальцев. Не было больше недопониманий, слов сказанных с горяча, молчаливых обид и прочего, что заставляло их обоих медленно сходить с ума, а все благодаря кому — маленькому рыжему комочку, который будучи ещё совсем младенчиком с таким ужасом пугался громких звуков, кривя личико и рыдая так, что у обоих родителей сердце жгло и обливалось кровью в приступах самоненависти, что они посмели потревожить сон маленького ангела. Орать шёпотом друг на друга получалось плохо, поэтому Накахаре пришлось переступать через себя, усмирять гордыню, научиться выяснять отношения не криками и разборками, а спокойным тоном и у него получалось это довольно неплохо. Иногда даже спокойный голос мог звучат в разы страшнее, чем если бы рыжий рвал глотку. Например, как тогда, когда Осаму чуть перебрал в баре по поводу дня рождения Одасаку, событие ведь важное, и тем не менее, ледяной тон мужа заставил протрезветь в разы быстрее чем от настойки из корня лотоса. — Но самое пожалуй главное, что ты выспался, ведь так? — в голосе Осаму уже больше нет намека на ту дурашливости с которой он сообщал об испорченной вещи, скорее имело место быть легкое волнение. Альфа осторожно ложится рядом, прямо так на татами рядом с футоном, а после оставляет нежный поцелуй на веснушчатом плечике. Чуя ежится, не желая отвечать на вопрос. Выспаться то выспался, а вот тревога все еще не могла отпустить, но он все же решает промолчать, Осаму и так из кожи вон лез, чтобы омега и его ребенок ни в чем не нуждались, а самое главное были здоровы. Осаму никогда не скупился на подарки — игрушки ребенку, разные деликатесы и побрякушки для Чуи, последнее из подарков до сих пор красовалось на безымянном пальчике омеги — тонкое золотое колечко, выполненное на заказ одним из лучших ювелиров Йокогамы. Основание смыкается не полностью, создавая витиеватое плетение виноградной лозы, а сверху, словно капелька утренний росы упал драгоценный аквамарин, такой же сияющий на солнце, как глаза Накахары. Это отнюдь не обручальное кольцо и даже не помолвочное. Осаму просто молча надел его на тонкий пальчик Чуи на следующий день, как омега родил маленькое чудо. Они не женаты, не помолвлены, да, что уж говорит у них вообще все не как в нормальных пар: ребенок вне брака, Накахара наотрез отказывается хотя бы в документах прописаться, как Дазай, аргументируя это тем, что все те переводы, которые он делал под своей фамилией отойдёт кому-нибудь другому, а те, что сделает под фамилией Осаму, в случае чего отойдут ему. Поэтому рыжий лис постоянно решился, стоило разговору зайти в это русло, поэтому мужчина просто оставил его в покое, не нарываясь лишний раз на скандал. Мужьями они были только на словах, в мыслях и возможно где-то в обществе, что происходило крайне редко, ведь выбираться куда-то вместе, как раньше уже совсем не получалось. Они лежат так какое-то время и Осаму, честно признаться, начинает и сам засыпать. Он так и не рассказал Чуе, что Фамия просыпался всю ночь и пронзительно пищал, негодуя куда же пропал второй его родители, но Дазая вовремя успевал предотвратить начинающуюся истерику. И пусть он был бодр, но это ещё не значило, что он не устал как собака, бежавшая вдоль железнодорожных путей за поездом. И у него даже почти получается, ибо атмосфера целиком и полностью располагала: Чуя, который тёплый, словно тлеющий уголек, ото сна, перевернувшись на живот листал какую-то книгу, Фамия сидел между ними, изучая края кимоно Дазая, водя пальчиком по причудливым узорам, будто бы и правда понимая насколько тонкая проделана работа над цветущими хризантемами на ткани, и стоящая в комнате тишина. Но уснуть полностью ему не даёт звонкий голос, прорезавший тишину. — Дазай-сан! — фусума бесцеремонно распахиваются и в комнату вываливается Накаджима, сжимая какую-то бумажонку в руке, словно белый флаг. Выглядит юноша не менее причудливо, чем ведёт себя — в кимоно с неправильно завязанным оби, шарфом, который свисал едва ли не до самого пола, того глядишь наступит угробит и себя и ребенка, что носит под сердцем. Осаму морщится, даже не переводя сонных глаз на омегу, он слишком расслаблен, в отличии от Чуи, который тут же принимает сидящие положение, ибо ему-то точно не стоит играть в хозяина и ставить себя выше кого-то в этом доме тем более. — Ацуши-кун, птичка, неужели есть какие-то проблемы, которые не в состоянии решить Акутагава-кун? — все так же отстраненно мурлычет мужчина, занятый совсем другим делом: мягко тыкая пальцем в розовую щёчку сына, чем невероятно забавлял его. Щёчки Фами-чан такие пухлые, мягонькие, словно спелые персики. Это все в Чую, Осаму это точно знает, в душе жалея, что все-таки не настоял на имени Момоко, хотя, учитывая, какой ад Накахара прошёл в одиночку он имел полное право выбрать любое душе угодное имя. — Но, Дазай-сан, письмо! — юноша ни чуть не смущен тем, что ему мягко намекнули уйти, а продолжает стоять на своём. — Сожги, — равнодушно пожимает плечами альфа, не сдерживая улыбку на недовольное хмыканье со стороны рыжего лиса. В последнее время, единственные письма которые им поступали, это настырные предложения от журналов, которым Осаму уже отказывал однажды и которые имели наглость пройтись по второму кругу, как вредная бывшая, которая не может просто оставить в покое. — Но Дазай-сан, оно от некой Фуку Кашимуры! — Чуя и Осаму практически одновременно поворачиваются в сторону юноши, и переглядываются. И судя по тому, как после поджимаются губы рыжего, он прекрасно знает от кого это письмо, становясь напряжённым как пружина — тронь и он отскочит до самого потолка, лишь бы избежать прочтения. — Мама… — шепчет Чуя, нервозно дергая край кимоно, будто бы желая оторвать сию секунду. С родителями Чуя порвал все связи еще будучи восемнадцатилетнем буйным юношей, ища лучшую жизнь, но в частности из-за отца. Рыжий был старшим ребенком, а это налагало слишком много ответственности, которой он не просил. Раз омега, значит должен удачно выскочить замуж, за именитого, получить высшее образование и в конце концов жить припеваючи, никаких шагов в лево или в право, никакой самодеятельности. Вот только отец был не только суров в своих планах на сына, но и действиях: в маленького омегу летали предметы, оставляя ссадины и гематомы, остаться без ужина или обеда стало таким привычным, что сам Чуя научился привыкать к ощущению, как пустой желудок разъедает сам себя. Мать бездействовала, просто слабый и безвольный человек, перед отцом, сразу превращалась в дрожащую овечку. Злость и обида медленно копилась, а после взорвалась в то, что поздней ночью, собрав вещи юный Чуя покинул дом в Ямагучи, с болью в сердце вспоминая, как мама буквально рухнув ему в ноги молила остаться, рыдая не своим голосом, но ничто не заставило повернуться его к бедной женщине. В голову закрадываются смутные мысли о том, что подобное может повториться и с Фамией, когда затаив молчаливую обиду, его малыш будучи едва ли совершеннолетних уйдет. Чуя смотрит на сына, которые поднимает на него свои большие невинные глаза и тут же одаривает омегу детской улыбкой, будто бы зная о мыслях мамы, но это внушает какое никакое спокойствие. Чуе хочется попросить побыть его таким крохой немного подольше, а после вздыхает глядя на конверт такими глазами, будто он мог поведать какие-то тайны мироздания. «Мой милый Накая-чан,» — Чую передергивает, а в носу неприятно засвербело. Только мать могла его так называть, мягко растягивая имя по гласным, да и, Накахара всегда узнает её кривоватый почерк, уже с первых строк замечая несколько ошибок. «Я очень надеюсь, что хотя бы это письмо сможет достигнуть адресата. Бесчисленное количество писем ушли в никуда, судя по тому, что ты молчишь. Может быть ты все еще держишь обиду? Твое право. И я знаю, что звать тебя в гости бессмысленно — твоя обида на отца все ещё сильна, но год назад он покинул наш мир в болезни. Прошу, возвращайся, хотя бы ненадолго. Не думаю, что мне отведено больше времени, чем ему, хотелось бы на последок посмотреть, как мой малыш Накая-чан вырос.

Твоя мама, Фуку Кашимура

Чуе физически больно это читать, он кривит лицо, будто бы ему несколько раз ударили ножом в пузо и Осаму это видит, мягко укладывая руку на хрупкое плечо, несильно сжимая, чтобы Накахара смог прийти в себя выныривая из потока тёмных мыслей, которые пожирали, не давали вздохнуть. Вроде ничего такого, простое приглашение навестить мать, но, кажется, этот безграмотный текст, написанный то ли дрожащей от волнения, то ли ослабленной от старости рукой, задел рыжего до глубины души, вызывая с мясом корку с душевной раны, заставляя её вновь гноится, истекая сукровицей. — Эй… — Осаму приходится ещё раз встряхнуть Чую за плечо, ругаясь про себя на Ацуши, который притащил эту бумажонку. А ведь утро начиналось так хорошо, Осаму даже хотел предложить семейную поездку на источники, чтобы продлить Чуе день отдыха. — Предложение сжечь эту вакханалию безграмотного текста все ещё в силе, — Дазай уже тянется забрать письмо о Чуи, но то резко дёргается, как от огня, глядя на мужа исподлобья, того гляди, кинется, подобно дикому зверьку, и цапнет. — Нет! — в приятной утренней тишине это казалось очень громким, от чего рыжий сам пугается глядя на Фамию, который впрочем был занят, чем то своим более важным, попыткой разобрать старое татами по прутикам. — Я поеду, — и тут уже пришла очередь Осаму округлять глаза, а после покачать головой. С одной стороны Семейное путешествие поможет Чуе немного расслабиться, а с другой подобные поездки в родительское "гнездо" не чем хорошим не заканчивались. Осаму по себе знает, ведь сам он пару лет назад наведывался к родственничкам, чтоб наконец полностью оборвать все связи, выписав себя из семейного реестра — та ещё нервотрепка. Мужчину невольно передергивает от воспоминаний: ледяной, насмешливо-презрительный взгляд отца, разочарованная мать и даже радостный взгляд брата, мол наконец-то никто не будет претендовать на чиновьечье жалование папы после его смерти, а возможно ещё и пост перепадет. Дазая тошнит от этого парада лицемерия, но Накахара кажется, совсем погрузившись в свои мысли был не против посетить отчий дом. Тихое постукивание колес, мигающий свет и бесчисленное количество столбов электропередач, уходящих в синеющую бесконечность. Все это уже знакомо для Дазая, погружая в какое-то странное чувство дежавю. Напротив сидит Чуя, который в этом теплом свете купе, казалось, светился словно огонёк, а на его груди мирно дремал Фамия, укутанный в родительское пальто. Та самая долгожданная идиллия, но от чего то мужчине все еще тревожно...