В Манчестере все нормально

Жозе. Я люблю тебя. Перед зеркалом это звучало лучше. Уголки губ ассистента тренера медленно растягиваются в улыбке - Пеп готов поклясться, что она угрожающая. - Какой же ты глупый, Гварди. Он пропускает вдох. - Ничему тебя жизнь не учит.       Жозе делает стремительный шаг вперед и кусает его в губы - по-другому это не назовешь. Жестко, больно, остро. Жизнь проносится перед глазами, где-то взрываются звезды, схлопывается вселенная, прежде чем Пеп успевает схватиться за край комода и удержать равновесие; стабилизироваться, обхватить за талию, запустить пальцы в волосы, попытаться робко ответить - безуспешно. Моу словно испытывает его на прочность и высоту болевого порога, целует, кусает, тянет зубами, слизывает проступающую кровь; оторвавшись, напоследок обводит кончиком языка покрасневшие чужие губы. Еще. И еще. Так больно и хорошо. - Ты был бы паршивым тренером, Гварди, - мурлыкает Жозе ему на ухо, не может удержаться и прикусывает за мочку. - Ты совсем на умеешь манипулировать. - Зачем..? - он правда не понимает. Бездумно пытается поймать чужие губы еще раз - от него легко уворачиваются. Ему в принципе сложно сейчас думать - в голове бардак. Смесь из "Господи, что я наделал" и "Господи, Жозе Моуриньо поцеловал меня". Португалец щурится на него. У него ямочки на щеках. Хищный птичий взгляд. За стеной шумит вечеринка Барселоны, вечеринка, на которой их ждут - а может быть, уже и нет. - Ты бы подумал трижды, Гвардиола. Прежде чем говорить такие глупые слова. Я ведь выпью из тебя жизнь. И мне будет совсем не жаль тебя.       ***       Жозе любит дорогие вещи. Часы, костюмы, алкоголь, хороший парфюм. Ни капли не осталось от безумного молодого парня в огромной куртке с эмблемой Барселоны, которому едва хватало времени на то, чтобы раз в сутки принять душ, ни капли от его неприхотливости, дешевого кофе в картонном стаканчике. Хотя, впрочем, ему не нужны костюм и часы, чтобы выглядеть потрясающе, хоть в потасканной майке, хоть с газонным пятном на щеке, с растрепанными волосами - его делают им самим, гением и героем новостных заголовков - мечущий искры взгляд и острый язык. Жозе - дива. Звезда. У него есть все, что обожают журналисты и газетчики.       Красиво - это про Моуриньо. - Что не дает Вам спать по ночам? - Ничего. Я сплю идеально. [1] У него мелодичный, раскатистый смех.       Больно - это про Моуриньо. Пеп любит Жозе. И Пеп очень плохо спит.       Не сказать, что он думает о нем каждую ночь, впрочем. Слишком долгая жизнь прожита, чтобы думать о нем каждую ночь, слишком много проблем куда более насущных. В конце концов, о нем можно подумать и днем. Когда становится совсем плохо. Но, к счастью, времени на мысли у Гвардиолы немного, иначе бы он свихнулся давно.       Жозе любит дорогие вещи, но совершенно не ценит их.       Барселона - единственный период, когда они были вместе. Не разлей вода. Жозе - как дикий кот, то ласково подползающий на животе, то с яростью бросающийся на протянутую руку, прижав уши. Пеп - как Пеп. Верный и влюбленный. Искренне не понимающий, за что. Токсичные отношения, он срывается и кричит, припирает к стенке, требует объяснений, Жозе впитывает его отчаяние безумными зрачками и одним взглядом смеется над ним, идиотом. Звон в ушах, на глазах слезы, обидные, отчаянные, слова вылетают быстро - испанский язык создан для того, чтобы на нем ругаться - или признаваться в любви. Пеп изливает перед ним душу; в ответ Жозе коварно облизывает зубы. - Ты чертовски сексуально ругаешься, Гвардиола. Еще слово, и я отсосу тебе прямо в коридоре. Пощади меня, черт возьми. - Успокойся и приведи себя в порядок, потом поговорим.       "Потом", конечно же, не наступает. И не наступит. Пепу говорят, что он ненормальный, что Жозе, конечно, классный и остроумный, и будущее у него явно большое, но разве можно позволять так издеваться над собой? Эмоции подконтрольны. Забудь его и живи спокойно, долго и счастливо. Они не понимают.       Дерзко - это про Моуриньо.       Он знает Пепа наизусть. Он знает, как целовать его, так, чтобы земля уходила из-под ног. Он знает, куда бить, так, чтобы оставлять на полу уничтоженным и обессиленным. Ему легко это, он читает по губам. Читает по жестам. Наступает каблуком на хребет и проворачивает несколько раз.       Десятки тысяч километров между ними не позволяют справиться; Пеп, как голову в песок, прячется в ежедневной рутине. - Это были уютные три года, - говорит Жозе, прежде чем оставить его навсегда. - Думай обо мне почаще, Гварди.       Он уезжает в Бенфику и исчезает. Пеп судорожно ищет его имя в газетных заголовках и хочет умереть. Спустя пару лет он видит Жозе на экране пузатого телевизора.       2006-й год, узкие темно-серые брюки. Темно-серый пиджак поверх голубой рубашки. Черные волосы уже слегка начинают серебриться. Узкие плечи, большой шарф завязан небрежно. И ослепительная улыбка. Спустя пару лет он снова чувствует, как тонет.       2008 год, Жозе в коридоре Камп Ноу. - Что ты здесь делаешь? - Всего лишь хотел повидать старого друга. - Не идиотничай, Жозе, у тебя больше не получится издеваться надо мной. Он смотрит заинтересованно, чуть наклонив голову. Так уж и не получится? - Я знаю. Но я всего лишь хотел пригласить тебя в ресторан, если ты не против. Я против, думает Пеп. - Во сколько?...       2010, Жозе с кривой улыбкой на бровке, так близко и так далеко. Ломает его своей титанической уверенностью. Ломает его игру своей расчетливой, циничной тактикой. Ломает его хребет ладонью на шее. Холодная дрожь пробивает Пепа насквозь, Интер Милан - звучит, как музыка. Жозе идет синий цвет.       Он должен принять - у португальца всегда будет над ним власть. Сколько бы лет ни прошло, что бы ни случилось. Тот всегда может уйти, вернуться, и Пеп не имеет права не впустить его назад. Зависимость. - Моуриньо? О нет, я не отвечаю мистеру Моуриньо. [2]       2011. Жозе целует его в ухо. Почти тепло, почти нежно. Гвардиола плавится даже от такого незамысловатого жеста - он привык ловить крохи. Жозе смотрит перед собой задумчиво, плавно рисуя пальцем круги на его плече. - Ты всё же не паршивый тренер, Гварди. Даже не обидно. - Это об этом ты столько думал? - Нет. - он отводит взгляд. Нервно укладывает голову на чужие ключицы, не желая продолжать диалог. И спустя пару странных секунд все же договаривает. - Мне тебя не хватало.       ***       Жозе лениво зачесывает назад седеющие виски. Мадридское солнце бликует в зеркале, разбиваясь солнечными зайчиками по комнате. Сегодня здесь. В следующий раз будет Барселона, чтобы поочереди. Испания - это их страна, определённо. Пеп накидывает на плечи пиджак, в котором вчера приехал, и улыбается. Их лучшие годы посвящены ей. Их лучшие утра посвящены ей. - В столовой лежит для тебя кое-что. Взгляни. Гвардиола удивленно приподнимает брови. - Серьёзно? Подарок? Ты говорил, это для проституток, Жозе. - Ты футбольный тренер, а это хуже. Заткнись и иди смотри. Пеп готов поклясться, что это прозвучало смущенно. На столе квадратная черная коробка с тиснеными золотом буквами; губы сами невольно растягиваются в улыбке. Он запомнил. Изящные часы с бриллиантами, кожаный ремень приятным холодом обхватывает запястье. Солнечный свет, врываясь сквозь шторы, мерцает на циферблате. - Я помогу. Жозе появляется из-за спины. Мягко берет его руку, помогает застегнуть ремень - и не отпускает. Медленно обводит пальцами ладонь; переворачивает тыльной стороной, чтобы посмотреть, как сидит подарок - вовсе не в жесте сдержанной ласки. Солнечные зайчики скользят по костяшкам, по бриллиантам, вверх под рукав пиджака. - Спасибо, - шепчет Пеп. Он боится спугнуть. Моуриньо бессильно толкается лбом в его висок. - Я ненавижу тебя, Гвардиола. Это его признание в любви.       ***       Столько чертовых лет.       Когда Моуриньо сходит с ума, сходит с ума и Пеп, правда, скрывает это куда лучше. Английский воздух влияет слишком плохо на португальца.       Гордо - это про Моуриньо.       А они ведь почти поладили в Испании. Пахнущий песком и камнем нагретый воздух влиял на Жозе благотворно, и, несмотря на соперничество и наполненные взаимным ядом пресс-конференции, Пеп чувствовал себя почти счастливым. Они редко виделись в Германии, Жозе отчаянно ругал местную кухню, но улыбался ему, улыбался Пепу даже в плохом настроении и при плохой погоде, и неизменно начинал диалог со слов "я рад тебя видеть". Без привычного сарказма и издевки. Пеп мысленно коллекционировал эти моменты.       Англия же всегда сводила Жозе с ума: кажется, он чувствовал себя здесь среди своих. Злых, циничных, амбициозных и эпатажных - он в отвратительных лондонских лужах плавал как рыба в воде. Пеп же решил нырнуть в манчестерские. И вот, спустя столько лет они снова оказались в одном городе, друг напротив друга, красный и синий Манчестер, друзья, враги, любовники, непонятно что, кто, как. Я люблю тебя, говорит про себя Пеп знакомой кривой улыбке в технической зоне по соседству.       В Манчестере Жозе убивает его.       А Манчестер убивает Жозе.       Олд Траффорд был огромным монстром из детских сказок, сонно свернувшимся в клубок посреди малоэтажной городской застройки. Красная махина с гребенчатой металлической спиной после исчезновения своего прошлого хозяина тоскливо и отчаянно пожирала одного за другим всех, кто смел к ней приблизиться. Кажется, Фергюсон вынул и вместе с собой забрал ее душу и теперь, посмеиваясь, наблюдал иногда со стендов, как его несчастные последователи пытаются совладать с Красными Дьяволами. Жозе привык побеждать. Он думал, что и эта задача окажется ему по силам.       2017 год, его глаза холодны, как лед, желваки ходят под кожей. Он же не на меня злится, думает Пеп, это из-за поражения. Из за третьего подряд поражения. Из-за глупого бессмысленного Манчестера. Есть ли смысл злиться на меня за то, что я выиграл матч? Но Жозе ведь может, черт возьми.       Жестоко - это про Моуриньо. - К черту со своей заботой, Гвардиола! - он змеей шипит ему в лицо. Выворачивается из-под рук, и Пеп неожиданно для себя видит искреннюю ненависть в его глазах. Его как холодной водой окатывает с ног до головы. - Проваливай! - он орет, брызжет слюной, его нижнее веко нервно дергается, его руки, кажется, трясутся от злости. - Вместе со своими щенячьими глазами и лицемерием, Гвардиола, катись! Сейчас же! На мокрую скамейку в сквере внизу. Он садится, не обращая внимание на дождь, на то, что забыл зонт, и чувствует себя избитым. Чувствует, что ничего не понимает, чувствует себя обманутым и маленьким игроком сине-гранатовых, как тридцать лет назад, и надеется, что Жозе подумает, и выйдет за ним, позвонит хотя бы. Жозе не выходит. Жозе не выходит на следующий день. Жозе не отвечает ему. Жозе снова плюется ядом перед журналистами.       Олд Траффорд съедает его, переваривает даже одежду и кости. Интервью. Победы и поражения. Резкие высказывания, заголовки, фотографии, три-ноль. Он вынужден смотреть издалека, как Жозе бьется головой о стены и ни в коем случае не просит о помощи.       Иногда глупо - это про Моуриньо.       Но самым глупым было приехать в день, когда Олд Траффорд наконец покончил с ним, оставляя только красные заголовки об увольнении. Пеп грешным делом думал, что поможет, поймает в момент ранимости и сможет пробиться. И вот он здесь: один, уничтоженный и несчастный.       В моменты самого отчаянного самокопания он вспоминает этот вечер, Жозе и его напряженные плечи, личные вещи разбросаны по номеру отеля то ли в ярости, то ли в попытке собрать; пронзает отчаянная мысль, что за несколько лет в Манчестере он так и не начал снимать квартиру. Жозе, впрочем, убийственно спокоен - самые страшные вещи происходят, когда Жозе спокоен.       Жозе убийственно долго объясняет ему, почему Гварди должен прямо сейчас закрыть за собой дверь - снаружи. Уйти и больше никогда не показываться ему на глаза. Что его слова не имеют значения. Что его лицо осточертело. Что он жалок в своих попытках быть ближе. Мягко и настойчиво, почти с улыбкой, почти с садистским удовольствием заглядывая в глаза - почему Гварди ему не нужен. Его скучная влюблённость и даже его тренерская гениальность - скучно, скучно, скучно, как ты мог дать себя так просто победить? Ты как давно завоеванный трофей, Гвардиола. Годишься лишь чтобы смотреть на моё в тебе искаженное отражение. Не нужен. Все наши матчи и противостояния ничего не стоят, ведь я давно победил тебя, привязал, как щенка, к себе, и могу разбить сердце одним словом. Больно.       ***       Пеп говорит себе, что пора начать новую жизнь. Забыть всё напрочь, от самого начала и до самого конца. Победы, трофеи, сезон за сезоном, закономерный триумф. Громогласный, добродушный Клопп, с которым они грешным делом выпивали вместе не раз, вечно печальный Почеттино. Улыбаться, заполнять полки трофеями, праздновать с игроками, строить планы, поздравлять штаб с общими победами. Срываться, кусать локти, читать интервью, отшучиваться, бить себя по рукам, тянущимся к телефонной трубке. Кричать.       Микель, его ассистент, смотрит на него с плохо скрываемым восхищением - что-то новенькое, однако. Гвардиоле странно чувствовать восхищение т а к. Ему странно, что это его слова ловят с полуистеричной жадностью, что дотошно изучают его привычки, что пытаются ненароком коснуться, передавая из рук в руки планшет. Это приятно. Микель идеалистичный, эмоциональный до чертиков, с обостренным чувством справедливости, один из немногих, кто способен до конца понять его идеи, а еще невероятно красивый, словно замороженный в пространстве и времени. Он правильный, он преданный, он совсем не похож на Жозе, и это хорошо, наверное. А что если?.. Их странные, неопределенные отношения начинаются, когда Микель робко целует его в пустом кабинете, над тактическими схемами, от волнения сжимая карандаш в руке так, что белеют пальцы. Пеп отвечает ему. Пеп позволяет себе на пару минут почувствовать себя счастливей.       Потом они становятся ближе. Когда Артету приглашают в Арсенал, продолжают видеться, может, по привычке; Пеп думает, что не справился бы без него - Артета знает его, как никто, его истерики и его чертову неконтролируемую эмоциональность. Пеп чувствует себя мерзко, потому что после всего все равно не сможет полюбить своего Микеля так же сильно, как чертового португальца. И тот это знает. И тот как будто в целом согласен с этим жить. С взрослением его влюбленность перерастает во что-то спокойное, на уровне родственной связи, возможно. В другой вселенной они могли бы быть соулмейтами. В этой вселенной им не повезло. Микель один раз выпивает и говорит ему, что, может быть, хотел бы такие чувства, как у него с Моуриньо - чтобы разрывало изнутри и плавилась черепная коробка. Пеп хмурит брови и шутливо бьет его в плечо. К черту с такими пожеланиями, Микель, ты ничего не понимаешь.       ***       2024-й. Юрген что-то знал, наверное, ушел на пике вовремя, оставив Пепа один на один с неизбежностью. То, что было с Жозе, происходит, наконец, и с ним - футбол наконец догоняет его, понимает, как взломать его систему, и постепенно съедает. Матч за матчем - поражения, каких не было в истории премьер лиги. У него истерики. Ему кажется, что он сходит с ума.       Микель меняется, становится более замкнутым, нервным, уставшим. У его усталости, впрочем, есть объяснение и даже имя; серьёзный взгляд, лучезарная улыбка и буйная кудрявая голова. Кажется, горячее и беспощадное чувство настигло все-таки его бывшего ассистента и сбило с ног, как и предупреждал его учитель. Рубен, Рубен. Пеп помнит его напряженную фигуру на бровке, пока Сити проигрывал разгромно его блестящему Спортингу, и он не стесняется в выражениях, когда новости сообщают, что блестящего и талантливого кинут на съедение красному горбатому монстру - вместе с улыбкой и кудряшками. Микель молчит и кусает губы. Смешной. По его лицу все читается, как в открытой книге.       Он запоминает матч с Ливерпулем.       Честно, проигрывать Клоппу было бы не так отвратительно; взгляд то и дела мечется к чужой бровке в надежде увидеть там знакомую кепку, в поисках спасения, возможно. Юрген бы подмигнул ему, пожимая руку после матча, и, может быть, они поужинали бы потом где-то вне зависимости от результата, обсудили бы всю лигу и всех коллег, и Пепу бы непременно стало лучше, но Юргена нет, и Гвардиола невольно задумывается о том, что надо было и ему уйти на покой - или хотя бы взять перерыв. Из его команды как будто вынули душу - она не бежит, не сражается, и идеи не работают, Пеп чувствует только отчаяние, холодной рукой стискивающее горло.       Он запоминает матч с Арсеналом.       Микель смотрит на него почти с жалостью и милостиво уступает одно очко. Не будь Пеп вымотан до изнеможения, непременно бы всыпал ему за такое неспортивное поведение, но у него нет сил сопротивляться, тем более Артета сидит с ним потом до глубокой ночи и отвратительно ванильно держит за руку - это так нужно Пепу, потому что чужое тепло ослабляет ощущение дереализации, и потому что в целом кто-то рядом нужен. Он трет покрасневшие глаза и снова ползет к схемам и телевизору - там пришли новые аналитические данные, и сломанный клуб снова надо пытаться воскрешать. Им с Микелем бы только обняться и плакать вместе, но бывший ассистент смотрит мимо него стеклянными глазами. Его самого выворачивает изнутри. Господи, он же краснеет, если произнести то самое имя - насколько еще более абсурдной может быть ситуация? Чертовы португальцы. - Ваш жест в матче с Ливерпулем невольно сравнивают с жестом Жозе Моуриньо, который стал для него началом конца. Чем это станет для вас?[3]       Жозе где-то в Турции, загорелый, подсушенный и улыбающийся. - Мы с Пепом были вместе три года. Он был игроком, я был ассистентом тренера. Мы любим друг друга, и он это знает. Между нами никаких конфликтов, ребята. Все хорошо.[4] Все хорошо.       Он запоминает матч с Юнайтед.       Улыбкой Рубена Аморима можно воскрешать людей - Артету и правда можно понять. Пеп чувствует себя ходячим трупом, пока пожимает протянутую руку, пока покровительственно приобнимает, поздравляя с должностью, находит в себе силы пошутить пару раз и устало улыбнуться - а сам пристально вглядывается в чужое лицо, в движения, в поисках каких-то там ответов на что-то. Воспаленный мозг вытягивает гипотезы из самых неожиданных мест. Он знает? Микель говорил ему? Может быть, он тоже смеется над ним про себя, над неудачником, который выиграл всё в этой жизни, кроме собственной здоровой головы?       Португальский вундеркинд смотрит на него с хитрым прищуром Моуриньо.       Да когда же это закончится?..       Проигрывать ему проще, чем какому-нибудь Арне Слоту. По крайней мере, ярости нет, отчаяния нет, и ненависти нет к себе и противнику, а может быть, просто устал. Пеп смотрит на счет на табло почти со скукой, смотрит на ушлых журналистов почти со скукой, чувствуя, как медленно накатывает унылое оцепенение, как отливает от головы кровь. Микель. Нужен Микель. Нужно позвонить Микелю. Гудки. - Черт, Пеп, я же в другом городе, - судя по шуму, ведёт машину. - Пусть тебя подкинут до дома, слышишь? Такси хотя бы. Не вешай трубку, я буду рядом. - Извини... - он неразборчиво бормочет, пытаясь привести кашу из мыслей в чувство; простой порядок действий: встать, отдышаться, вытереть лицо ладонью, найти сумку, найти пальто... Отдышаться. Постараться уйти незаметно для коллег по штабу и игроков; лучше просто исчезнуть, чем оказаться у них на глазах в таком состоянии.       Он не может вызвать Убер - трясёт сильно. Приваливается плечом к стене, старается взять себя в руки - давай, ты справишься, это же еще не истерика. - Я помогу, - кто-то мягко забирает телефон из рук, - диктуйте адрес. Уже в салоне автомобиля, откинувшись назад и рефлексируя шум в ушах он вспоминает темные нахмуренные брови, обеспокоенный взгляд и кудряшки на лбу. Я убью тебя, Микель. - Успокоительное. И спать, сейчас же. Он всё-таки благодарен Артете за то , что тот существует.       ***       Больно - это про Моуриньо. Больно. Больно. Больно. - Позвони ему, - говорит Микель. Это угроза.       Пеп не знает, что хочет услышать. Ему надоело страдать. Ломать себя, идти вперед, изображать победителя. Падать и подниматься. Заниматься идиотской самомотивацией. Начинать новую жизнь с понедельника. Что самое плохое он может тебе сказать? Посмеяться. - Скажи ему всё, что думаешь, - говорит Микель. Потом брось трубку и беги.       Пеп так и делает в конце концов. Мучительно сверяет часовые пояса, мучительно сверяет телефонный номер, мучительно теребит смартфон, мучительно... Гудки слушать страшно. Не бери трубку.       Неумолимо - это про Моуриньо. - Гварди? Да какого черта так мягко.       Он говорит впервые за четыре года, нет, впервые за двадцать, за тридцать лет, за все те годы, что бился головой о стену. С места в карьер, про отчаяние. Про то, что больно, про то, что гордо, жестоко, глупо, дерзко, неумолимо. Про то, что не оказался рядом, когда был нужен - но и с ним рядом никого не оказывалось - никогда - про то, что тонет, про то, что сходит с ума, про то, что ему не хватает, про то, что дыра в груди, про то, что бессилен, про Барселону, Испанию, Мюнхен, холодную Англию, часы с бриллиантами, скамейку в парке и пресс-конференции, про умирающий Манчестер Сити, Артету и Юргена Клоппа, про то, что кубки стали слишком тяжелыми, победы ничего не значат больше, а значат таблетки и литры остывшего чая; плед в полосочку душит его, от тактических схем тошнит. Про страх нажать кнопку вызова. Про несправедливость. Про холод. Про то, что больше не может - бессовестно, безжалостно ноет, так, что от себя стыдно, но хочется еще. Хочется все сказать, вычистить из грудной клетки, собрать всё по стеночкам и выплакать. Он говорит, что ненавидит себя за то, что сделал, а еще больше - за то, чего не смог. Он говорит что ненавидит, ненавидит, ненавидит Жозе, и эти слова звучат подозрительно правильно, как будто действительно значат то, что значат - за это он ненавидит себя еще больше. Он говорит, что опускает руки. Он признается в любви, как десятки лет назад перед зеркалом в пустой раздевалке: это звучит всё также глупо. Ну же, ответь что-нибудь. Разбей мне сердце, как обещал. Или хоть раз засунь себе в жопу своё непомерное эго и скажи хоть что-то по-настоящему важное. Всё лучше, чем слушать мертвую тишину на том конце провода. - Черт, Гварди, я так давно не видел тебя. Его голос звучит так тепло, что слезы снова начинают катиться по щекам. Его голос звучит так, что Пепу хочется закричать. - Пожалуйста, позволь мне приехать. Я хочу сделать всё по-другому. Ты позволишь? Больно - это про Жозе Моуриньо. - Да. Да. Да.