Бикфордов шнур

Мимо плыли небоскребы, проносились другие летательные аппараты, внизу мчались и стояли в пробках потоки автомобилей. Тряска не ощущалась, хотя мы летели с высокой скоростью и порой закладывали лихие виражи. В центре города, видимая отовсюду, поблескивала в полуденном свете стройная многоэтажная башня с круглым шариком на тонком острие. Такие башни были сегодня во всех крупнейших мегаполисах мира. Местный управленческий орган Корпорации, прибежище администрации. Каждый этаж закреплен за своим ведомством, комиссией или отделением. Существовали и подземные этажи. Строгая и безупречно работающая иерархия воочию. Город раскинулся во все стороны, и отсюда не было видно ему конца. Но окраина существовала. Бедные загнивающие районы, становящиеся все беднее и все неуютнее, все опаснее к краю. А на границе железным кольцом этот мегаполис, как и многие другие, сковывали армейские заградительные кордоны. Пропускные пункты, однако, куда строже смотрели в сторону вне города, чем внутрь: город стремились покинуть только те, у кого были деловые цели в других и кто не мог воспользоваться системой пневмоперебросок. Пустоты – так назывались пространства между крупными населенными пунктами, дикие и нежилые. Туда мало кого тянуло. Насколько мне было известно, там жили кочевники – изгнанные преступники, отшельники, блаженные, бродяги, ушедшие от цивилизации и прогресса сегодняшнего дня. Ходили слухи, что были там и роботы – устаревшие модели, списанные, бракованные. Корпорация порой совершала вооруженные налеты на кочевые поселения и караваны, отбирая эти технические единицы. Одним из кредо Корпорации было служение машин на благо общества. Бродяги под понятие общества не подпадали, и нахождение технических единиц в Пустотах считалось нежелательным и нелегальным. Пока мы летели, я ни о чем не думал, ничего не обрабатывал в своем процессоре. Меня ничего не тревожило, не трогало и не волновало. Кое-кто из людей сказал бы, что это эталон покоя и счастья. Но на самом деле, какая-то часть меня была просто выключена, словно дремала, что на ту секунду не было ни плохо, ни хорошо. Пока не поступает электропитания, вы не знаете, как работает прибор и работоспособен ли он вовсе. Наш авиабот плавно приземлился в депо на последнем этаже местного корпоративного хранилища машин. Дверца отъехала в сторону. Я отсоединился от фиксаторов и вышел, встав на широкое полотно конвейера. Из соседних авиаботов так же выходили дроиды. Полотно двигалось, мы стояли, замерев на нем. Нас постоянно перебрасывали между филиалами, в разные регионы, согласно сложной системе заказов, запросов, профайлов, курсов квалификации. Все было отлажено сродни идеально точному механизму, и думать было не нужно. Нужно было только выполнять. Значит ли это, что мой сбой тоже был частью отлаженной системы? Полотно транспортировало меня из депо в зал техосмотра, где всех нас просканировали на предмет поломок. Что-то быстро закручивали шуруповерты, осматривали крохотные фонарики, меня полировали, охлаждали, несколько раз перезагрузили, обновили, провели полную техническую диагностику. Я ничего не чувствовал. Кто-то тоненько скрипнул неподалеку, и он остался в ремонтном зале дольше. Я перешагнул с полотна на другую конвейерную ленту и поехал в следующее помещение. Далее был зал проверки ядра. У людей это бы называлось психологическим тестом, построенном на ассоциациях. Были вопросы и на знание фактов. После проверки физического корпуса тестируют интеллектуальную составляющую. Для стороннего наблюдателя все это выглядело как полная бессмыслица. Я остановился возле одного из небольших экранов, подключился к нему. Услышал внутри головы ровный голос без эмоций и так же ровно стал подавать ему ответы: — 24? — 42. — Душ? — Еж. — Сколько спортивно-бальных танцев существует в настоящее время? — 10. — Какая повесть Клиффорда Саймака написана в 1959? — «Когда в доме одиноко» — Что такое счастье? В тот памятный день я ответил на этот вопрос с чудовищной задержкой в несколько секунд. И я не могу определить до сих пор – я завис, потому что пришло время подумать над ответом или потому что ответ на этот вопрос послышался откуда-то сбоку неожиданно и просто. Кто-то смеялся. Тест не задает вопросов, требующих подобной реакции. Но больше смеха меня заставило отвлечься то, что никто больше не обратил внимания на такую очевидную поломку собрата. Подобно скрипу в предыдущем зале смех здесь не вызвал ни у кого даже желания обернуться. Почему я раньше не замечал этого? Почему я раньше ничего не замечал? Я пробормотал с заминкой, не слишком внятно: — Счастье... Б-быть на своем месте. Осторожно повернулся на звук и впервые почувствовал. Нет, не вспышку и не затемнение, не щелчок и не помехи. Скачка напряжения не произошло. Все работало в штатном режиме. И именно это заставило четко ощутить изменение во мне, фатальную разницу между «до» и «после». Будто безвольное движение обрело цель, хотя внешне все продолжило двигаться точно так же. Неуловимо и неразличимо все, что существовало до этого, весь я, все, что я делал, – все обрело смысл. И обретение смысла настолько ошеломило меня, что мы сцепились с ней взглядами еще на несколько долгих, бесконечных секунд. Это была она, женский дроид. Я не узнавал ее, видел впервые. Она перестала смеяться и улыбалась мне, кажется, не менее удивленно и растерянно. С запозданием я понял, что тоже провалил тестирование, но не мог оторвать взгляд. Следующим потрясением был ответ моего интерфейса, который слышал только я: — Проверка успешно завершена. Ничего не понимая, я автоматически отключился, и конвейер сразу же повез меня дальше. Я знал, что сейчас не смогу сдвинуться с места, знал, что не смогу остановить движение ленты и ничего сделать нельзя. И все-таки обернулся, настолько, насколько был рассчитано шейное сочленение, чтобы не упускать ее из виду как можно дольше. Я не мог понять, прошла она проверку или нет. И что с ней будет дальше? Что будет со мной? Она смотрела мне вслед, оставаясь на том же месте. Вы бы никогда не смогли прочитать в ее взгляде столько, сколько тогда увидел я. Сожаление, страх, надежда, потрясение, интерес, симпатия, возникшая из ниоткуда. Если взгляд может тянуться, словно руки, пытаясь ухватить тебя, задержать, коснуться на мгновение – то тогда тот взгляд был именно таким. Сочетание диодов, фотоэлементов, тончайших проводков, линз, стекла, мельчайшей автоматики, света и тока передавало эмоции, каждая из которых априори не могла зародиться нигде в этом корпусе. И все же. Панель выхода закрылась за моей спиной, отсекла ее и весь зал плавным движением. Лента везла меня в блок с ячейками, вот их бесконечные ряды уже тянулись мимо, а я не видел ничего перед собой. Я снова ничего не чувствовал. И этот контраст уничтожал меня. Мне четко казалось, что я накаляюсь изнутри и с минуты на минуту перегорю. Но минуты шли, а я был целым. Не пустым и не перегоревшим. Просто бессмысленным. Я выключился на своем месте, в своей ячейке, буквально на середине мыслительной операции. И впервые мне показалось, что самым удачным и самым нелепым сравнением моего места отдыха будет человеческий гроб.