Бикфордов шнур

Роботы не видят снов. По крайней мере, в привычном понимании. Давно устаревшие модели нуждались в подобии отдыха, чтобы не только загрузить и установить в систему обновления, но и чтобы конструкция могла остыть. Долгая работа на пределе температуры изнашивала старые не совершенные материалы. Сегодня это проблема давно решена, и остывать нам не требовалось. Да и долгие загрузки уже канули в лету. Мы хранились в одиночных ячейках между заказами как вещи, как инструменты на полках. Нас доставали, когда мы требовались, не привязываясь к нашему состоянию, нашей готовности. Мы были готовы всегда. Мы пережидали в «спящем» режиме в домах заказчиков по ночам, не нарушая общей картины, поддерживая привычную иллюзию, что по ночам все, что может мыслить – нуждалось во сне. Однако, мы могли строить собственные миры в это время, ограничиваясь только собственной оперативной памятью. Кому-то ее хватало лишь на небольшие сценки, простейшие картинки. Кому-то – на целые континенты. Это была осознанная, контролируемая замена сну, скорее способ убить время, чем отдохнуть. Еще одно высокомерное выражение мира людей. Это время убивало всех нас, даже самых крепких, ежесекундно, растягиваясь, сжимаясь, но не прерываясь, сметая нас и проходя сквозь нас, неумолимо и безжалостно. Но людям постоянно требовалось что-то убивать. Тем не менее, лишь в тот день, а точнее ночь на исходе второго месяца я понял, что мы могли не только общаться сигналами друг с другом, не только подключаться для помощи с экстренным ремонтом или других внештатных ситуаций, но и для совместного создания нашей альтернативной, живущей не дольше бабочки, реальности. Если бы люди могли видеть и помнить себя в одних и тех снах с теми, кто им дорог, они бы поняли. Хотя я уже вижу противоречия в том, что говорю. Люди никогда не поймут. В ту ночь я зарегистрировал работающими в фоновом режиме микрофонами легкий скрип двери в мою подсобку. Я мгновенно включился полностью. Джой стояла близко ко мне, почти вплотную. Я хотел что-то сказать, но услышал тихий шепот внутри себя: «Просто побудь со мной» Затем мы синхронизировались, и она утянула меня в белый лист ничего. И там, где секунду назад не было ни нас, ни наших следов, стало возникать изображение. Миллиарды пикселей, объем и тень, преломление света, весь спектр цветов. Линии проступали и вились прямо в нигде. Рванули ввысь дома и выстрелила в стороны набережная. Дробно спустились к воде ступени, протянулось каменное ограждение. А вода, вода была как настоящая! Дополняясь с каждым мигом подробностями и деталями из наших систем, нашей общей памяти, наших взаиморасчетов, вода плескалась и билась, переливалась и вздыхала, захлестывая порой на каменную платформу внизу лестницы. Проступали из небытия теплоходы и моторки, оживленно режущие носами эту воду туда и сюда. Потягивались спинами мосты. Вечернее солнце сонно клевало носом. Город сигналил о заканчивающемся дне, словно о кончающейся смене на бурлящем деловитой жизнью заводе. Отдаленный гомон людей, смех, снование мимо. Мы не прорисовывали их, не додумывали и не наполняли ничем, как рутинные, похожие один на другой дни, которые забудешь. Захочешь всмотреться, оглянувшись, но не вспомнишь лица. Мы стояли возле ограждения и смотрели на воду. Тяжелые нахлесты волн сталкивались и плавились, окрашенные в июньское звенящее золото. Облако тоже накатывало на солнце сизой и шипящей волной. Мне казалось, я слышу шорох его пены. Я перевел взгляд на Джой. Человеческое обличье. Да, я видел ее такой, какой она хотела бы выглядеть для меня. И она была, безусловно, прекрасна. Алгоритм оценки и сравнения был отключен за ненадобностью. Просто солнечный свет, падающий наискось. Мягкие нежные черты. Карие глаза с зелеными прогалинами. Плечи. Спина. Колени. Кисти. Я не регистрировал все это механически, скорее вбирал в себя и возвращал новыми деталями вовне. Как призма, детский калейдоскоп, я принимал от нее и рассеивал во все стороны. Шероховатый теплый от солнца камень под ладонями. Тень от моста, перерубающая теплоход надвое. Ветер, целующий ее в затылок. Она тоже видела меня иначе. От ее улыбки я вдруг почувствовал, что не зависим ни от стального корпуса в реальности, ни от псевдочеловеческого в иллюзии. Чувство свободы – это чувство всемогущества? Мне показалось, я могу все, и это было так же странно, как невероятно. Я так и сказал ей. Она посмотрела на воду и ответила: — Внутри меня все переворачивается, разлетается на маленькие кусочки, собирается заново и встает на место, когда я с тобой. Соприкасаясь системами, казалось немыслимым разъединиться, но произошло именно так. Сначала картинка вздрогнула, но устояла. Заверещали обе наши системы оповещений о раздражителях извне. Пора было выходить, но мы держались, вопреки долгу, еще несколько лишних секунд в созданном нами же моменте. Сцена еще раз дрогнула и начала рассыпаться сверкающим невесомым песком. Цветные рваные гирлянды того, что только что было нашим настоящим, стало воспоминанием быстрее, чем один человеческий вдох. Включились глазные камеры, стабилизировался фокус и зум. Грязно-белые стены подсобки. Хозяйственные принадлежности. Пыль и чистящие средства. И крик кого-то из членов семьи из глубины дома. Эмили, да, это была она. — Иди к черту, слышишь меня?! Отправляйся в ад! И Джой, стоящая все так же близко. Я медленно обнял ее за плечи. Сталь жалобно лязгнула.