Бикфордов шнур

Будто очнувшись от сна, Эмили вздрогнула от звука рингтона, трелью разлившимся по салону. Посмотрела на экран, вздохнула и ответила на звонок раздраженным тоном: — Что ты трезвонишь мне? Нет. Не знаю, нет. Как обычно. Понятия не имею, Маршалл, что ты спрашиваешь у меня эту хрень? Откуда мне знать? Все, давай, у меня другая линия. Ага. Она сбросила звонок резким движением пальца. Какое-то время мы ехали в полной тишине. Женщина задумчиво смотрела в окно. Я внимательно следил за дорогой. Вскоре вновь снова послышался вызов. Другая мелодия. И тон ее был совсем иной, когда Эмили подняла трубку на этот раз: — Привет. Что-то случилось? О... Да, я тоже, — она улыбнулась. В голосе случилась радикальная перемена – ни истеричных ноток, ни агрессивного надлома. Мягкий и тихий. — Катаюсь по делам. Да. Нет, все в порядке. Когда мы сможем увидеться? А пораньше никак? Я поняла. Хорошо, милый. Я тебя тоже. И я. Сильно. Пока. Тон ее менялся несколько раз на протяжении разговора, от затаенной радости перешел к огорчению и вновь выровнялся к концу, и столько в нем было оттенков, и плавности, и полутонов. Она давно закончила разговор, а я все еще прокручивал внутри себя эту сцену, сравнивал, анализировал, перематывал. И не мог понять, почему люди так охотно мастерят для себя капканы, крепкие и надежные, чтобы ни за что из них не вырваться, чтобы наверняка быть пойманными и сломленными в итоге. У Эмили явно улучшилось настроение от последнего звонка. А я ехал и разбирал предположение, как начало чего-либо уже содержит в себе собственный конец. Как старт предполагает финал, признаки зарождения совпадают, зеркалят, искаженно дублируют признаки умирания. Словно бы пожар ревет только от ужаса угаснуть, словно бы люди, что бы они ни делали ежедневно, делают это вопреки небытию, постоянно держа его в себе. Я старался реконструировать начало отношений Эмили с Маршаллом. Знали ли они, что будет с ними через пять лет, могли ли поверить в это или всегда затаенно предполагали? На фоне всего этого, то, что я ощущал, восстанавливая в памяти образ Джой, казалось уникальным, особенным, абсолютно другим. Но мне были очевидны все слои этого самообмана – мы заключали в себе признаки небытия и возможности взрыва точно так же, независимо от того, состояли мы из плоти и крови или совсем из иного. В конечном счете – получалось, что все мы из пороха. Метафоричные размышления в итоге приведут меня на переработку. Эмили побывала на нескольких встречах по поводу дел в ателье, затем попросила отвезти ее пообедать. По дороге ей позвонили еще. Разговор сразу начался холодно. — Привет. Все в порядке. Нет, сегодня не могу, сегодня я занята. Годовщина? О, прошла чудесно, спасибо, что интересуешься. Да, представь себе. Мой сын объявил мне, что бросает многолетние занятия танцами, после того как я вбухала в это столько средств, времени и нервов, и объявил, что уезжает к чертовой матери возиться в каком-то гараже по уши в мазуте. Сказать, что я была в шоке, ничего не сказать. Этот гаденыш никуда не поедет, только через мой труп. Маршалл что-то мямлил вместо того, чтоб поддержать меня. Мой сынишка, кстати, еще очень мило рассказал, что ты спишь с моим мужем. Так, между делом обмолвился. Ах, да, и еще Маршалл принес мне именно те цветы, которые я не могу терпеть. Не звони мне больше, чертова лицемерка. Она дала отбой. Я помнил тот вечер и все прекрасно слышал, находясь там же, в обеденном зале. Мы все были там: я, Джой, экономка, садовник, прачка и еще несколько человек из прислуги. Праздник, который по настоянию Эмили должен был быть «семейным, а мы все здесь семья» ожидаемо превратился в фарс. Закончился он взаимными обвинениями и угрозами, разбитой бутылкой шампанского, слезами. Смущением живых посторонних, присутствовавших при этом. Мы же с Джой смотрели друг на друга, и было четкое ощущение, что мы находимся в плохо поставленном провальном и бездарном спектакле.