Фульгари: гениальный - безумная

Он наблюдал за миром так долго, так давно, но думал о ней — и в этом наблюдении была своя сладость: жадная, почти болезненная. Желание, которое он не мог ни озвучить, ни прикоснуться, живое и тёплое, как скрытое пламя под ледяной коркой. Каждое мгновение, когда она появлялась в его поле зрения, разжигало его больше, оставляя его в ожидании — и одновременно в удовлетворении от того, что пока это только игра, а не действие. Его жадность была аккуратной, утончённой: она не рвалась наружу, она перетекала в каждую мысль, в каждое движение, в каждую паузу между шагами. И именно эта скрытая сила делала его опасным — в этот раз он не был в качестве врага, скорее, он выглядел почти как человек, который знает цену своего желания и умеет им управлять. Пальцы покалывало от приятного напряжения, но он держал неизменную маску терпения на бледном лице. Он даже поверил, что она настоящая. Ну почти. Комната освещалась только свечами и холодным лунным светом, падающим через высокое окно. Воздух был неподвижным, густым, словно гроза вот-вот начнётся. Вдалеке, где-то у пика гор, уже начали собираться тёмные тучи. Люмин стояла у стола, скрестив руки, пытаясь выглядеть спокойной. Она знала этот взгляд. Тот самый — чуть ленивый, внимательный, будто перед ним не человек, а задача, которую он собирается решить медленно и с удовольствием. Задача, которая слишком долго не поддавалась какой-либо развязке. О, Люмин зашла слишком далеко, чтобы просто так позорно поддаться. Или отдаться — тут уж как посмотреть. Она нервно закусила щеку изнутри, словно это как-то могло помочь чуть успокоиться. — Ты слишком напряжена, — произнёс Дотторе мягко, незаметно при этом подходя ближе. — Это вредно для… сосудов. Последнее звучало странно. Кажется, он даже сам удивился. Что он только что сказал? Разве это не звучало так, словно он сам несколько растерян? Уголки губ Люмин едва заметно дрогнули. — Я чувствую себя прекрасно, — она вздёрнула подбородок повыше и расправила плечи. Он закашлялся, чуть приподнял брови, показывая всем видом, что подобными жестами его не проведёшь. — Лжёшь, — Дотторе усмехнулся, остановившись на расстоянии вытянутой руки. — О, дорогой пациент… У тебя пульс ускорен. Дыхание поверхностное. Зрачки расширены… Хм… Очень любопытная реакция на моё присутствие. Люмин скрипнула зубами. — Ты переоцениваешь себя. Да и как можно всё это заметить, не касаясь меня? Ловушка захлопнулась. Люмин беззвучно открыла и закрыла рот. Вот оно — попалась, как глупая, да ещё и на такую очевидную уловку. — О, нет, — тихо ответил Дотторе, — я как раз тщательно планирую это. Я коснусь, поверь мне, дорогой пациент. Коснусь. Он медленно поднял руки к вороту рубашки. Движение было неторопливым, будто он даёт ей время осознать каждую секунду. Прочувствовать каждый чёртов миг. Пуговицы расстёгивались одна за другой — не торопясь, не скрываясь. Люмин не отвела взгляд. — Это часть эксперимента? — спросила она. — Скорее демонстрация, — отозвался он. — Ты ведь предпочитаешь наглядные материалы. Этот проклятый взгляд алых глаз мог бы отравить её сейчас! Рубашка скользнула с плеч и опустилась вниз, открывая его торс. Люмин просто не могла не задержать взгляд на каждой открывшейся ей детали. На груди и плечах — следы старых шрамов, тонкие линии, будто чья-то карта неудачно проведённых операций. Через тело тянулись кожаные ремни портупеи — тёмные, аккуратно подогнанные, подчёркивающие движения мышц. Он остался стоять так, чуть склонив голову, наблюдая её реакцию. Нет, как вообще можно было остаться в одних этих чёрных ремешках? Люмин скользнула пальцами по краям своей кофты и постаралась спрятать потные ладошки за спину. Слишком волнительные образы открывала данная картина в её разыгравшемся воображении. — Ты изучаешь меня? — спросил он почти ласково. Конечно же, он обязан был сделать это. Всё это время, с самого начала, как только она вошла сюда, Дотторе наблюдал. Он почти давился тем, что видел на её лице, впитывал в себя каждое её рваное дыхание, каждый нервный и неуверенный от паники жест. Это было лучшее, что он видел в последнее время. Потому что такого выражения лица он не видел никогда, ведь всё это было адресовано ему. Не притворством, не любезностью, не безумным обожанием. Люмин видела нечто большее, чем череду бледных шрамов, гораздо большее. — Ты слишком самоуверен, — наконец выдала она, резко выдохнув. — Самоуверенность — это просто статистика, подтверждённая опытом. Дотторе сделал шаг ближе, плавно, слегка поигрывая мускулами, повёл плечом. Она была уверена — уверена! — он сделал это специально, словно демонстрировал своё тело. Чёрт возьми, он забавлялся с ней даже сейчас! Теперь между ними почти не осталось воздуха. Люмин ощущала тепло его кожи, лёгкий запах металла и чего-то едва уловимого, почти горького. — Знаешь, — продолжил он тише, — ты всегда делаешь вид, что держишь ситуацию под контролем. Но тело… — его взгляд скользнул по её лицу, по линии шеи, — тело честнее. — Не смей анализировать меня. Она хотела отвернуться, но это бы означало позорное бегство. Нет, так нельзя. Только не теперь. — Поздно, — прошептал он с лёгкой насмешкой. — Я уже начал. Дотторе медленно провёл пальцами по ремню портупеи, будто невзначай демонстрируя напряжение плеч. Это было не вызывающе, а продуманно — как ещё один ход в игре. И этот подход он действительно делал сегодня не впервые для неё. Заметила ли? — Ты специально это делаешь, — сказала Люмин, но голос её стал ниже. Он не смог сдержать лёгкий смешок. Наконец-то… — Конечно, — без стыда ответил он. — Я предпочитаю честные методы воздействия. Он наклонился ближе, почти касаясь её виска губами, но не прикасаясь напрямую. Только лёгкое дуновение осталось между ними. — Скажи, — тихо, почти шёпотом, — если я сейчас подойду ещё ближе… ты отступишь? Или проведёшь границу сама? Она не отступила. И это вызвало у него едва заметную, удовлетворённую улыбку. Он стиснул пальцы до тихого хруста, сдерживаясь так, как требовала ситуация. Если раньше подобное давалось просто, то теперь… Ему было неудобно. Тесно. Он оставил полуулыбку на изогнутых губах. — Прекрасно, — выдохнул он. — Я люблю, когда дорогой пациент… сотрудничает. — Я не пациент. По крайней мере, теперь. — Нет, — согласился он, его голос стал резче: — ты — редкое исключение. И его пальцы медленно коснулись её запястья — лёгкое, почти невесомое прикосновение, проверка реакции. Люмин не отдёрнула руку. Наоборот. Её пальцы сомкнулись поверх его запястья — уверенно, почти лениво. И на долю секунды в его взгляде мелькнуло нечто редкое. Не удивление. Скорее… интерес. — Ты слишком привык считать шаги наперёд, — тихо произнесла она. — Иногда стоит проверить, что будет, если расчёт окажется неверным. Дотторе медленно выпрямился, но не отстранился. Напротив — приблизился ещё ближе, так что их дыхание почти смешалось. — Ты предлагаешь мне рискнуть? — мрачно уточнил он. Он не был уверен, что она действительно когда-либо сделает это. Решится сломать последнюю стену между ними. — Я предлагаю тебе перестать притворяться, будто это эксперимент. Уголок его губ дрогнул. — Опасная формулировка, Люмин. Я могу начать воспринимать её буквально. Она скользнула взглядом по его плечам, по ремням портупеи, по тонким линиям шрамов. И позволила себе едва заметную улыбку. — Ты любишь демонстрации. Сегодня я… твоя сцена? Это задело. Она умела попадать в цель с удивительной точностью, не оставляя и жалкого пространства для воображения. Дотторе медленно провёл ладонью по её талии — не хватая, не удерживая, словно хотел накалить пределы ощущений ещё больше. Прикосновение было тёплым, уверенным. Проверяющим. — Ты понимаешь, — его голос стал ниже, тише, — что игра со мной редко заканчивается ничьей? — Тогда не проигрывай. Пауза повисла между ними, натянутая, как струна. Дотторе наклонился ближе, его губы почти коснулись её уха. — Ты хочешь, чтобы я потерял контроль? — шёпот уже давно не был мягким, но в нём чувствовалась хищная нотка. — Это было бы… неразумно. — А ты всегда действуешь разумно? Он тихо рассмеялся. Почти беззвучно. — Нет. Но я всегда знаю, когда перехожу грань. Его пальцы медленно скользнули вверх по её руке, остановились у плеча. Давление стало чуть ощутимее — не больно, но достаточно, чтобы сердце забилось быстрее. — Ты всё ещё не отступаешь, — отметил он. — А ты всё ещё проверяешь. И вот тут он сделал то, чего она не ожидала. Он отстранился. Не резко. Медленно. Отступил на шаг, позволяя пространству снова появиться между ними. Его взгляд стал темнее, сосредоточеннее. — Ты опасна, — произнёс он спокойно. — Потому что тебе нравится провоцировать того, кто может ответить. Он взял рубашку, но не надел её. Просто перекинул через плечо. Портупея тёмной линией выделялась на его коже, подчёркивая каждое движение. — И знаешь, что самое любопытное? — продолжил он, чуть склонив голову. — Ты ведь понимаешь, что я не остановился бы, если бы ты попросила. Молчание. Свечи дрогнули от лёгкого сквозняка. Он сделал ещё один шаг назад, давая ей возможность самой решить, сократить ли дистанцию снова. — Так что, Люмин, — его голос снова стал игривым, — продолжим исследование… или ты боишься результатов? И теперь ход был за ней. Люмин выдохнула, мысленно отсчитав несколько мучительных секунд. Нужно было задержаться. Нужно было подождать хотя бы минуту! Это бы помогло ей немного прийти в себя, придумать нечто более оригинальное, нежели то, что она в итоге сделала. Сорвала кофту, едва не поморщившись от лёгкой прохлады в помещении. Снова приподняла подбородок, но в этот раз медленно, эффектно разминая затёкшую шею одной рукой. — Мне повторить? Это производит должное впечатление? — для убедительности, она слегка дёрнула плечом, словно повторяя недавние попытки Дотторе привлечь её внимание к себе. С мрачным удовлетворением Люмин заметила, как потемнел взгляд алых глаз. Всё же, чёрное кружево было сегодня хорошим выбором. Нет, лучшим. Он не дал ей времени привыкнуть к тишине. Непривычно резко дёрнулся и оскалился, показав острые клыки, врезавшиеся в губы. Его ладонь скользнула по её щеке, пальцы медленно очертили линию скулы, задержались у подбородка. Он приподнял её лицо, заставляя смотреть на себя. — Ты так внимательно наблюдаешь, — тихо произнёс он. — Но сейчас… не анализируй. Ведь я тоже наблюдаю за тобой. И наклонился. Сначала — едва ощутимо. Его губы коснулись её уголка рта, будто пробуя вкус, будто проверяя температуру. Лёгкое прикосновение. Почти невинное. Почти, если бы не мокрый след от его языка. Но он не отстранился. Вместо этого медленно провёл губами по её нижней губе, задержался, чуть надавил — и только тогда позволил себе углубить поцелуй. Он целовал её неторопливо, растягивая каждую секунду. Его дыхание смешивалось с её, горячее, чуть неровное. Одна рука скользнула к её затылку, пальцы мягко вплелись в волосы, удерживая, направляя. В этом поцелуе не было спешки. Он не требовал — он подталкивал. Когда она ответила глубже, его пальцы сжались чуть крепче. Он слегка наклонил голову, меняя угол, углубляя контакт. Его губы стали настойчивее, медленно, почти лениво скользя по её губам, исследуя, провоцируя. С каждой секундой терпение куда-то испарялось, отходило на второй план. Зачем оно нужно, когда воздуха и так не хватает? Он чуть прикусил её нижнюю губу — не больно, но достаточно, чтобы сердце сбилось с ритма. Если играть по чужим правилам, то следует их нарушать эффектно. — М-м, — Дотторе выдохнул прямо в поцелуй, — вот это реакция. Она медленно отстранилась, изогнула брови в притворном удивлении. Её злило, насколько эти прикосновения были ловкими, всепоглощающими. Насколько мастерски и легко Дотторе проводил подушечками пальцев по её коже, как просто ко всему относился. Это тоже была игра? Люмин всматривалась в его лицо, желая снять последнюю маску с него. Ведь притворство — это тоже грех. Что-то надломилось в ней. Было ли это ожидание, неуверенность в себе или очередной вызов — она так и не поняла. Но сделала то, за что ей потом всенепременно будет стыдно. Но это будет потом. Резко опуская вниз, Люмин мрачно усмехнулась. — Вот это эрекция, — сухо выдала она, — мазнув ладонью прямо по его штанине. Дотторе поперхнулся и зашипел, инстинктивно позволяя её дрожащим пальцам сильнее вжаться к его телу. Прочувствовать то, что показывать так-то и не планировалось сегодня. — Это… — получилось как-то хрипло. Почти зло: — Дорогой пациент, это трогать не стоило. — Вот как? — Люмин провела пальцами ещё раз, наслаждаясь растерянностью на его бледнеющем лице. — Мне почти жаль. Ведь я не пациент. — Люмин… — он выдохнул и прикрыл глаза. Где было его терпение мгновение назад? Почему проклятая кожа стала столь чувствительной? Ответов не было. Она убрала руку и услышала очередное шипение. Дотторе покачал головой и поддался вперёд. Его язык скользнул уже не осторожно, совсем не нежно. Уже не нужно было давать ей время привыкнуть к новому ритму. Он уже не завоёвывал — он втягивал в игру. Люмин почувствовала, как его ладонь с затылка резко спускается к шее, большой палец едва ощутимо проводит по линии ключицы. Его прикосновения были уверенными, но не грубыми — он держал её так, будто боялся спугнуть, и одновременно знал, что она не отступит. Поцелуй стал глубже, горячее. Он задержался дольше, чем нужно, заставляя дыхание стать прерывистым. Его грудь прижалась к ней, ремни портупеи холодной линией коснулись её кожи, создавая резкий контраст с теплом его тела. Он медленно отстранился — всего на сантиметр. И посмотрел. Это была сама жадность, его главный порок. Это было нетерпение — следствие его желания. Это было проклятье — и, кажется, Люмин с радостью поможет расправить с ним. Дотторе внимательно изучал каждую чёрточку на её лице, задерживаясь на каждом особенно сладком рваном выдохе. Губы чуть приоткрыты, дыхание тяжёлое. Это было… впечатляюще. — Ты знаешь, — тихо сказал он, проводя большим пальцем по её влажной губе, — я могу продолжать это бесконечно. И, не дав ей ответить, снова поцеловал — уже без осторожности. На этот раз поцелуй был ещё глубже, смелее, с лёгким напором. Словно каждый раз для него — не предел. Его пальцы сжали её талию, притягивая ближе, а губы двигались медленно и уверенно. И в этом поцелуе не было ни игры, ни насмешки. Только напряжение, которое они оба перестали скрывать. Он не стал больше спрашивать, резко разорвав поцелуй. Вязкая ниточка слюны осталась нитью между ними. Люмин почувствовала уже не просто тепло его кожи, напряжение мышц под ремнями портупеи. Это был проклятый пожар. Он наклонился вновь медленно, будто давая ей возможность отступить — но она не сделала ни шага. — Так я и думал, — тихо выдохнул он. Его губы вновь коснулись её сначала едва ощутимо. Почти проверка. Почти насмешка после того, что было до этого. Он снова поцеловав её не жадно, а медленно — будто снова изучал реакцию. Его пальцы скользнули по её спине, вверх вдоль позвоночника, вызывая лёгкую дрожь. — Ты быстро учишься, — пробормотал он между поцелуями. Дотторе чуть наклонил её голову, меняя угол, позволяя языкам сплестись не так, как обычно. Оставался только звонкий, мокрый и постыдный звук. Он знал, как держать темп. Знал, когда замедлить, когда задержать губы на шее, когда провести языком по коже так, чтобы сердце ускорилось. И всё же, он тихо застонал. Люмин почувствовала, как его ладонь скользнула ещё ниже по её спине, притягивая ближе. Его грудь прижалась к ней, ремни портупеи холодной линией коснулись её кожи снова, распаляя до предела. — Вот как, воздуха не хватает? — тихо заметил Дотторе, проводя пальцами по её щеке. — Мне нравится этот эффект. Люмин не успела выдать что-то острое в ответ, даже рукой дёрнуть не успела. Он поцеловал её снова, на этот раз медленнее, создавая контраст, позволяя напряжению расти. Его рука медленно очертила линию её талии, скользнула к бедру, остановилась — не переходя границу, но обозначая её. Можно ведь спуститься ниже, ведь так? Он играл и делал это так, как никто другой не умел. Не смел бы просто. Дотторе останавливался в самый момент, когда она начинала тянуться к нему сильнее. Возвращался, когда её пальцы цеплялись за ремни на его плечах. — Терпение, — прошептал он, касаясь губами её ключицы. — Эксперименты требуют точности. Он целовал её шею, медленно, оставляя горячие следы дыхания. Его пальцы переплелись с её, подняли её руки выше, прижимая к стене — не жестко, но достаточно, чтобы подчеркнуть разницу в силе. — Ты всё ещё уверена, что контролируешь ситуацию? — тихо спросил он, касаясь губами уголка её рта. Но в его голосе уже не было только насмешки. Там появилось что-то более тёплое. Более личное. И когда она притянула его за ремень ближе к себе, он коротко усмехнулся. — Вот теперь… становится интересно. — И тесно, — добавила Люмин, посмотрев… вниз. Его ладони в этот раз не просто скользнули по её талии, поднимаясь выше, ощущая тепло сквозь ткань. Он двигался медленно, позволяя напряжению нарастать, не давая ему сорваться слишком быстро. Касался груди, намеренно задевая тонкие кружева всё сильнее с каждым разом. Он не спешил. Он наслаждался каждым её вдохом. Её пальцы всё ещё держали его за ремень портупеи, притягивая ближе. На этот раз он не стал доводить до точки кипения. Дотторе смотрел на неё сверху вниз — в его взгляде больше не было только насмешки. Там появилась тёмная сосредоточенность, почти жадное внимание. — Ты уверена? — спросил он тихо, вновь проводя подушечками пальцев по кружеву. Оттягивая его. Не насмешливо. Почти серьёзно. Он снимал с неё последние кусочки одежды с полной сосредоточенностью. Это было смешно и неловко одновременно. Она не ответила словами. Люмин застонала, совсем не сдерживаясь, когда застёжка щёлкнула. Этого оказалось достаточно. Его ладонь скользнула вниз, уверенно подхватила кружева. Затем он медленно, но настойчиво развернул её, прижимая к столу позади. Движение было плавным — будто заранее рассчитанным. — Ты удивительно нетерпелива, — пробормотал он, проводя губами по линии её челюсти. — А ты слишком долго дразнишь. Он тихо усмехнулся. — Это называется подготовкой. Его поцелуи больше не давали возможности продохнуть и остановиться. Он двигался уверенно, словно знал каждую реакцию наперёд и чертовски наслаждался ими. Его руки скользили по её телу, неспешно расстёгивая застёжки на юбке. Пальцы намеренно поддели черные кружева, царапая мягкую кожу на ягодицах. Люмин чувствовала, как напряжение, которое копилось между ними весь вечер, наконец начинает рваться наружу. Он не спешил — но и не останавливался. Его ладонь обхватила её бедро, притягивая ближе. Дотторе чуть отстранился, чтобы встретиться с ней взглядом, когда она повернулась к нему. — Скажи, если захочешь остановиться, — произнёс он низко, почти у самого её уха. — В последний раз повторяю. Она только качнула головой. А он сорвал её юбку, отбросив последний элемент их игры, с тихим треском. — Она была последняя! — удивлённо вскрикнула Люмин. — Вот и хорошо. Дотторе развернул её снова, наклоняясь. Волосы упали ему на лицо, и в свете свечей он выглядел почти хищно. — Я предупреждал, — тихо сказал он. — Я редко останавливаюсь на середине. А ночь только началась. Закатив глаза, она поджала губы. — Отлично, у тебя будет время снять свои штаны, — Люмин резко и красноречиво посмотрела вперёд. Это был точный намёк: как-то неловко стоять в одном прозрачном белье, пока перед ней всё ещё одетый «противник». Очень неловко. Пряжка ремня щёлкнула с его тихим смехом. — Мне делать это медленно? — приподняв тёмные брови, он усмехнулся. И когда он снова коснулся её губ, между ними уже не осталось ни игры, ни притворства — только тёплая, нарастающая близость, в которой он больше не анализировал, просто не имел такой возможности. Свечи дрогнули. Последнее чёрное кружево скользнуло вниз по бёдрам, позволяя Дотторе рассмотреть её шрамы сбоку на бедре. Бледную линию на животе и ещё одну чуть в стороне. В наготе был и стыд, и неловкость, и… что-то совершенно новое для них. Когда напряжение наконец сорвалось, это было не резко и не грубо. Скорее неизбежно. Подняв её на руки, Дотторе фактически усадил её себе на бёдра, упираясь в край стола. — Мне делать это медленно? — Люмин бросила в него его же слова. И ни капельки не жалела, заметив блеск алых глаз. Чёртов Дотторе! Он был доволен и даже не подумал это скрывать. Он двигался медленно, будто всё ещё изучал её реакцию — но теперь без холодной аналитики. Его ладони скользили по её коже так, словно он до конца желал удержать её ближе. К собственному удивлению, его дыхание сбилось, стало глубже, тяжелее. Люмин чувствовала, как в нём исчезает прежняя насмешка. Он всё ещё был Дотторе — уверенный, контролирующий, внимательный к каждой детали — но теперь его внимание было направлено не на результат, а на ощущение. На её протяжный, жадный стон ему в мокрые от поцелуев губы. — Смотри на меня, — тихо произнёс он. И когда она подняла взгляд, в его глазах не было расчёта. Только напряжение и тёмное, почти жадное желание. Это была его последняя грань. В комнате стало жарко, пусть свечи почти догорели. Но они — они и не думали сгорать до конца. Это ведь было только начало? Дотторе плавно качнул бёдрами, отмечая, как исказилось её лицо в удовольствии. — Чёртов… Чёртов Дотторе, — прохрипела Люмин, не имея возможности сдержаться. Он тихо засмеялся, откидывая голову назад. Снова резко качнулся вперёд, сжимая ладони на её ягодицах. В этот раз можно было чувствовать и быть чувствительным. Он шептал что-то едва слышное — не насмешки, не очередные слова, сказанные уже тысячи раз между ними. Это было нечто более мягкое, предназначенное только ей. — Люмин, скажи это ещё раз, — прохрипел он, медленно опуская её на себя. — Проклятье! — выругалась Люмин после очередного толчка. — Чёртов… Он толкнулся ещё раз и засмеялся в открытую, его руки сместились к её талии и прижали ближе к себе. — Любопытно, — произнёс он хрипловато. — Я ожидал, что ты будешь сопротивляться дольше. — Разочарован? — тихо спросила она. Он усмехнулся, но без прежней колкости. — Напротив. Ты умеешь удивлять. — Ты тоже, — Люмин посмотрела на его портупеи. Он коснулся её щеки большим пальцем. — Ты понимаешь, что это ничего не упрощает? — Я и не ищу простоты. На мгновение он замолчал. А затем тихо, почти задумчиво: — Опасная позиция. Люмин хотела засмеяться. Действительно. Сидеть на нём было несколько… неудобно. — Конечно. Теперь ты можешь быть сверху. Дотторе озадачено замер, не сразу понимая, что она имела в виду. Видя непривычную растерянность, Люмин поджала губы и немного приподнялась. Потянула за маленький ремешок на его плече. Резко опустилась, мазнув своими бёдрами по его тазовым косточкам. — О, — он рвано выдохнул. — Я понял. Дорогой пациент, знаешь… Здесь есть спальня. Свечи потухли, позволяя погрузиться в этот миг окончательно. — Как вовремя. А ведь действительно, их ночь и правда только началась…