Exodus

В небольшом темном помещении, пропахшем сыростью и плесенью, чужой поставленный голос раздается слишком громко, безжалостно режет слух, как твердая наждачная бумага или противный скрип мела по доске. Галф от неожиданности вздрагивает плечами и оборачивается под задорный звон цепей, совершенно варварским способом сковывающих оба худых запястья. Вся эта бутафорская серьезность не несет в себе никакой практической пользы, за исключением, возможно, нагнетания мрачной атмосферы. — Ты знаешь, что нападать на людей нельзя, правда? — обладатель голоса выходит под слабо освещенный участок комнаты и демонстративно безразлично засовывает руки в карманы униформы. Она, надо заметить, выгодно обтягивает его тело и подчеркивает впечатляющие изгибы мышц (сомнительное удобство, но ради красоты можно и потерпеть). Галф не может отказать себе в удовольствии: откидывается на спинку скрипнувшего и покачнувшегося стула, укладывает скованные руки между широко расставленных ног и откровенно медленно рассматривает мужчину, смакуя этот внезапный интерес на кончике пересохшего языка. Выглядит молодо и хорошо, но кому, как не Галфу, знать — внешность бывает обманчива. А исходящий от незнакомца запах лишь подтверждает некоторые догадки. В его глазах — намек на презрение и безразличие. — Долго пялиться будешь? — Жду, пока ты расскажешь мне еще что-нибудь безумно интересное. Например, что нельзя отбирать конфеты у детей, иначе они расплачутся, — Галф усмехается и переводит взгляд на соблазнительно обтянутую рубашкой грудь. Лицо удивительного незнакомца, несомненно, выглядит привлекательно в этой богами забытой каморке, на его румяной коже задорно пляшут тени, исчезающие в глубине роскошных глаз, но… Мысли Галфа совсем далеки от этого вонючего и темного подвала, от холодного металла цепей и разбитого на полу любимого полароида. Потому что чарующий незнакомец подходит ближе и своей широкой фигурой закрывает тусклый свет единственной маленькой лампочки, сиротливо покачивающейся на тонком проводе. Галф не успевает среагировать должным образом, увлеченный своими богатыми на детали фантазиями — носок массивного ботинка упирается в край стула между его расставленными ногами. Небрежно завязанные шнурки покачиваются от этих ленивых движений. — Кстати, я не нападал. Они позволяли мне укусить себя добровольно. Подумаешь, не понравилось. Это повод сразу бежать и жаловаться? Мужчина с улыбкой, скашивающей уголок губ в сторону, ловко наклоняется вперед и бесцеремонно вторгается в зону личного пространства Галфа. Стул издает жалобный звук, похожий на стон умирающего и тяжелобольного старца. Чужой запах становится еще сильнее, вызывает легкую щекотку в носу и нестерпимое желание то ли отвернуться, то ли податься вперед и уткнуться лицом в эту крепкую грудь. Галф отрицает дрожь, пробежавшую от затылка до середины позвоночника, и нахально вскидывает голову, демонстрируя мужчине свое бесстрашие и уверенность. Их зрительный контакт крепкий и терпкий, как дорогое настоявшееся вино. Галф одергивает себя, когда начинает представлять этот вкус во рту, и улыбается, показывая свои маленькие, но острые клыки. — Я не поведусь на твои жалкие уловки. Можешь даже не стараться, — голос его одновременно твердый и мягкий — про такие обычно говорят что-то вроде «слаще любой сирены». Утверждение спорное, но иногда попадает в точку. Галф на несколько коротких мгновений прикрывает глаза и прикусывает нижнюю губу, чтобы не заулыбаться во весь рот. Его организм, недавно получивший большую дозу свежей крови, сейчас весьма восприимчив ко всем внешним факторам. Это заметно по глазам, поддернутым темно-бордовой дымкой, по игривым движениям длинных ресниц, по румянцу на щеках, что расходится с общепринятыми образами о вампирах, и по тягучим игривым ноткам в чувственном голосе. Ни один человек — даже с впечатляюще огромной силой воли — не сможет устоять, но, похоже, сотруднику в обтягивающей форме совершенно наплевать на источаемую Галфом привлекательность. Его густые брови хмурятся, а в глазах появляется еще больше презрения и отвращения: — Ты под кайфом, что ли? — Нет, — Галф следит, как мужчина опускает ногу с его несчастного стула и достает из кармана ключ, которым за пару уверенных движений избавляет от этих тяжелых, но бесполезных оков. Цепи падают на пол, Галф блаженно разминает плечи и запястья на чистом рефлексе. — Мне нужно объяснять, что сейчас ты должен слушаться? Или сам догадываешься? Галф, естественно, знает. Этот симпатичный оборотень в обтягивающей форме — его нынешняя нянька. Однажды — в пылу юношеской страсти и безрассудства — он покусал одного такого и едва не отправился на свет иной с позорным клеймом «самая тупая смерть в истории великого рода Трайпипатпон». С тех пор Галф зарекся больше никогда не пробовать кровь оборотней, даже если они выглядят чертовски горячо и привлекательно, распластанные по мятым простыням, покрасневшие и тяжело дышащие от интенсивности страстных движений… Прям как этот, что прокручивает ключ в своих ловких пальцах и убирает его обратно в карман чертовски узких штанов. Ему там не жмет?.. Впереди Галфа ожидает очередное «увлекательное» времяпрепровождение под тотальным надзором. Потом, возможно, свобода или — если родители не вмешаются — позорное заточение за решеткой длиною в вечность. Логично, что его волнуют следующие вопросы: — Кто возместит мне стоимость полароида? И как тебя зовут? Мужчина ничего не отвечает, распахивает массивную дверь и выводит несопротивляющегося Галфа из подвала. — И вам бы немного изменить интерьер гостевой комнаты. Как-то там… Недружелюбно и воняет. Раньше меня принимали по-королевски — в одном из ваших главных офисов. К чему эта бутафорская серьезность и цепи? — Просто заткнись, хорошо? ** Мью знал, что это будет трудно. Он был прекрасно осведомлен о том, кто такой Канавут Трайпипатпон. Ночные приключения в самом центре Бангкока не могли игнорироваться властями и требовали срочных решений (достаточно гуманных и справедливых, чтобы не поднимать волнения в высшем обществе). Мью все знал и понимал, но… Сидя за своим рабочим столом, Мью чувствует мощнейший прилив раздражения от одного лишь присутствия вампира поблизости. Это мешает сосредоточиться и буквально отключает мыслительные процессы с печально известной ошибкой «404». Вздувшая на виске вена болезненно пульсирует каждые пару секунд, короткие волоски на руках шевелятся от злости и негодования, испытываемых где-то в глубине звериной души, а кулаки безвольно сжимаются, когда Галф от скуки, что-то бормоча себе под нос, пинает попавшуюся под ноги мебель, ковыряет обивку кресла или бесконечно переключает каналы на телевизоре. Галф накручивает прядку черных волос на указательный палец, громко вздыхает уже сотый по счету раз, перекидывает свои длинные ноги через подлокотник неудобного кресла и разглядывает идеально ровный и белый потолок. Галф рефлекторно тянется в карман за телефоном, но потом разочарованно пыхтит и накрывает скривившееся лицо руками. Галф энергично встает с кресла, обходит рабочее место Мью, останавливается у него за широкой спиной и пытается заглянуть в экран ноутбука, милейшим образом хлопая длинными ресницами и вытягивая губы любопытной «писей». — Ты можешь просто сесть и ничего не делать? — все-таки не выдерживает Мью и резко бьет ладонями по деревянному столу, который опасно трещит и прогибается в столешнице. Чашка с кофе, забытая на самом краю, издает противный скрежет о блюдце. Галф хмыкает и склоняется поближе, вторгается на эту опасную территорию и нисколько не боится, что его могут за считаные секунды разорвать пополам и не заметить. Подумаешь, и не такое случалось. Мью, размяв затекшую шею движением по кругу, упрямо не оборачивается к источнику раздражения и рычит сквозь зубы: — Не стой у меня за спиной, это бесит. — А что тебя не бесит? — Галф тянется пальцами к документам, но получает предостерегающий шлепок по руке. Крепкий, болезненный, но для обычного человека, не энергичного и заскучавшего вампира в расцвете сил. — Ты всегда такой агрессивный? Может, мне стоит покидать тебе мячик? Или какие там у вас развлечения нынче в моде? Мью закрывает глаза и мысленно считает до десяти. Между пятью и шестью он понимает, что десять — слишком мало, поэтому считает до двадцати, сбивается на тринадцати и начинает заново. Но вместо циферок у него перед глазами задорно пляшут маленькие бесята с клыками, удивительно похожие на Галфа. Прохладный ветерок, проникающий в кабинет через открытое окно, приятно обдувает горячую кожу шеи. Кончики пальцев касаются гладкой и твердой поверхности стола. Сознание сосредотачивается на монотонном шуме проезжающих мимо машин и пении птиц, игнорирует преувеличенно громкие шорохи и вздохи поблизости. Галф продолжает стоять над душой и сопеть, что пробуждает внутри знакомые инстинкты — защищать территорию от чужаков и прикрывать спину. Но Мью приличный госслужащий, которому поручили важную миссию — заботливо (если надо — где-то надавить, а где-то — поощрить) провести обнаглевшего вампира через утомительные двухмесячные «исправительные работы». Теперь же эти два месяца кажутся слишком большим сроком. Настолько, что это походит на наказание, а не любимую работу. — Отойди от меня. Сядь и помолчи, пока я не закончу дела, — Мью старается говорить ровно, четко и спокойно, но его голос полон плохо скрываемой ядовитой злости, от которой чудом не трескаются стекла в помещении. Он даже не совсем понимает, что больше бесит — сам Галф или отсутствие каких-либо других вариантов развития событий. — Ты тут такой… Волосатый, — вдруг выдыхает Галф рядом с ухом и кладет ладонь на участок шеи с короткими волосками, которые отрастают слишком быстро, чем Мью успевает пользоваться услугами профессиональных барберов. Мью почти рычит вслух и инстинктивно уворачивается от прикосновения, но прохладная ладонь никуда не исчезает, лишь давит сильнее и ощутимее, ощупывая движущиеся под кожей мышцы. Запах Галфа резко бьет по обонянию, но Мью уже никуда не деться — он тут повсюду. Рядом с его столом, на его шее, на его кресле и полках с книгами, на пульте от телевизора и контроллере от приставки. Тонкие пальцы медленно и чутко двигаются вниз, чтобы надавить на сонную артерию, ногти легонько царапают место над пульсом. Сердце Мью бьется так быстро, будто он бежит кросс по удивительно густому лесу, от результатов которого зависит его дальнейшая жизнь. Кончик носа Галфа задевает кожу скулы, на которой виднеется милейшая родинка. Мью необходимо до боли сжать зубы и кулаки, чтобы не поставить наглеца на место, не схватить его за волосы и не прижать лицом к столу, заломив шаловливые руки за спину. В животе скручивается тугой узел, а во рту появляется привкус горечи: здесь и сейчас Мью никто. И останется никем, как только Галф получит отчет об успешном прохождении очередных исправительных работ и свалит в закат дальше творить свои паскудные делишки. Все, что он может делать — стиснуть зубы и терпеть. Потому что он никто, а Галф — потомок известного в городе лорда. Его будут защищать и отмазывать до последнего, пока у кое-кого не кончится нарабатываемое столетиями терпение. Если разбить вампиру лицо, потечет ли у него кровь? Мью почти спрашивает вслух, но Галф вновь вынуждает его челюсти сжаться с характерным и неприятным звуком. Палец касается мочки уха с сережкой, обводит контур ушной раковины и трет хрящик. Галф то ли изучает, то ли играет, пока исследует открывшуюся взору шею внимательным и потемневшим взглядом, замечает мурашки на коже и облизывает за мгновение пересохшие губы. Ему чертовски мешает этот воротник рубашки, из-за которого заканчивается нежная кожа, туго обтянутая поверх крепких мышц и проступающих сине-зеленых венок. И Галф самозабвенно дергает воротник вниз, чтобы с неконтролируемым любопытством заглянуть внутрь. Туда, где шея плавно переходит в плечо, образуя этот притягательный и такой удобный изгиб для подбородка, губ или зубов. Замершему Мью требуется несколько раз сморгнуть наваждение и выровнять участившееся дыхание, чтобы протестующе дернуть плечом и хотя бы предпринять нелепую попытку прикрыться. Но Галф, все еще не удовлетворенный полученным контактом, наваливается на спину, обнимает руками за шею и прижимается щекой к растрепанным темным волосам, от которых пахнет средствами для укладки, звериной опасностью и неизвестностью: — Ты такой горячий и живой, такой приятный. Хочется трогать и трогать. Мью вовремя останавливает проворную ладонь, что норовит нырнуть под воротник рубашки, до боли сжимает ее в своей руке и слышит жалобный стон. Так ему и надо. Не больно, зато могут остаться следы. — И сильный… Отпусти, руки мне еще пригодятся, — Галф демонстративно ахает и охает, словно ему, по меньшей мере, отрубили запястье. Мью вспоминает, как на этих худых руках смотрелись массивные цепи, сглатывает и разжимает побелевшие пальцы: — Не пригодятся, если продолжишь. А теперь свали отсюда и не мешай. ** — Мне нужен новый полароид. И телефон, — заявляет Галф, когда они останавливаются на светофоре. — И новые простыни. От твоих воняет псиной, я не могу расслабиться. — Держи в курсе, — Мью сильнее сжимает руками руль, что не укрывается от внимательного взгляда вампира, и старается незаметно выдохнуть через нос очередную вспышку раздражения. Рядом с Галфом его звериная натура почти выходит из-под контроля, а это опасно. На службе их учили держать зверя в узде, чтобы не попадать в опасные для окружающих ситуации, пользоваться преимуществами своей натуры и быть идеальными послушными… Псами. Действительно. Мью горько усмехается своим мыслям и резко вжимает педаль газа, как только светофор переключается с красного на зеленый. — Эй, меня тошнит на пустой желудок, — снова жалуется Галф, когда бьется затылком о подголовник. — Должно, наверное, тошнить. Я уже не помню. — Это не мои проблемы. — Ты обязан заботиться о том, чтобы я не помер от голода. И от скуки. И от вони. — Нет, — Мью тянется рукой к сенсорной панели и включает радио. Как только Галф собирается открыть рот и сказать что-то еще, он увеличивает громкость. Настолько, что ушам и мозгу становится неприятно, зато негодник на пассажирском сидении обиженно затыкается. На губах появляется победный оскал, стойко держащийся почти до самого конца поездки. Потому что в какой-то момент Галф решает прекратить это безобразие и уменьшает громкость динамиков. А потом и вовсе переключает станцию, останавливаясь на скучном и монотонном жужжании ведущих радионовостей. — Я что-то не вижу в округе магазины техники, — Галф опускает окошко и с любопытством осматривает окрестности, которые не имеют ничего общего с привычным центром города. — Ты куда меня привез, эй? Ты что?! Мью хочется смеяться в голос, как делают сумасшедшие злодеи из тупых фильмов, но он поджимает губы и внимательно следит за дорогой, которая вскоре начинает извилисто петлять меж деревьев. — Какого хуя, Суппасит?! — Не ори. Бошка болит, — Мью резко выворачивает руль и останавливается перед раскинувшимся впереди лесом. Это не самый большой и красивый, но за неимением лучшего идеально подходит для регулярных занятий и сеансов медитации. — Выходи. Галф упрямо качает головой и скрещивает руки на груди, всем своим видом демонстрируя — никуда он не пойдет. Ни на сантиметр не сдвинется. Даже если заметит угрожающий блеск в глазах напротив. И не таких уделывал. — У меня нет времени на твои капризы. Выходи из машины, — повторяет Мью и громко хлопает дверцей со стороны водительского сидения. Мысленно он дает Галфу минуту на принятие верного решения, засекает время на наручных часах и блаженно вдыхает удивительно приятный аромат природы после дождя. Дрожь предвкушения проносится по спине, ноздри раздуваются, Мью закрывает глаза и делает более глубокий вдох, наполняющий грудь этим свежим и прохладным воздухом. В нем отчетливо ощущается аромат сырой земли, мокрой травы и листьев, нотки древесной коры. Это блаженство портит лишь один нюанс с копной черных волос и хитрой улыбкой на пухлых губах. Упрямец в машине совершает ошибку, когда тянется пальцем к кнопке закрытия окошка. Мью ничего не стоит распахнуть дверь, вытащить Галфа наружу и закинуть к себе на плечо под возмущенные вопли и ругательства, эхом разносящиеся по округе, в ответ на которые слышится громкий вой испуганных птиц. Мью крепко удерживает активно брыкающегося Галфа за ноги и направляется к лесу по знакомой вытоптанной тропинке, игнорируя все колкие замечания в свой адрес. — Немедленно поставь меня на место, иначе… — А то что? Побежишь мамочке жаловаться? Попробуй сначала выбраться отсюда, — Мью покрепче перехватывает вертлявые бедра и не может не оценить упругость двух напряженных половинок под темно-синими джинсами. Его ладони по-свойски и без какого-либо пошлого умысла сжимают задницу в целях предотвращения побега… Вовсе не потому, что у Галфа классная жопа или что-то вроде того. Кроссовки намокают и темнеют, штаны пачкаются грязью, но Мью продолжает идти вперед со своей долговязой ношей, все глубже и глубже пробираясь в изученный вдоль и поперек лес. Галф, смирившийся со своей судьбой — быть заживо сожранным в лесу каким-нибудь диким зверем или оборотнем — прекращает шевелиться и оглядывается через плечо, чтобы посмотреть на две большие руки, полностью закрывающие его рефлекторно сжавшиеся ягодицы. Галф на собственной шкуре знает, какими горячими оборотни могут быть в постели, поэтому выдыхает еле слышно и обреченно: — Пиздец. — Ага. Ноги длиннющие, неудобно до жути. Может, все-таки сам пойдешь? — Мью похлопывает ладонью низ поясницы и подбрасывает пискнувшего от неожиданности Галфа на своем широком плече. — Я, конечно, не устал, но было бы неплохо. Галф сжимает пальцами плотную ткань черной толстовки на мощной спине и вынужденно соглашается: — Хорошо. — Точно? — Опусти меня, блять, на землю. — Ух, какой ты грозный. Мью останавливается посреди лесной чащи и небрежно стряхивает раздраженно насупившегося Галфа со своего плеча. Не успевает он шагнуть в нужном направлении, как Галф с небывалым энтузиазмом разворачивается на пятках, безжалостно и с характерными звуками растаптывая вязкую грязь дорогими ботинками, и направляется вперед, гордо вздернув подбородок к пасмурному небу. — Притормози. Ты не знаешь, куда я иду, — Мью со смешком наблюдает за удаляющимся силуэтом, который под конец его фразы замирает между высокими и густыми кустарниками, задорно шелестящими листьями под мощными порывами холодного ветра. Галф оборачивается с таким оскорбленным и униженным выражением лица, что Мью не может удержать громкий приступ хохота. — Мне все равно. Какая разница, где ты собираешься меня оставить? Могу попробовать привязать себя к дереву, чтобы облегчить тебе задачу, и… — голос Галфа до смешных колик в животе звучит обиженно и по-детски. Конечному образу не хватает только оттопыренной и трясущейся губы и повлажневших из-за набежавших слезок глаз. — Чего ты ржешь?! Тут сыро, мерзко и грязно, я стерплю любое обращение, но это уже слишком! — Почему ты решил, что я собираюсь оставить тебя здесь? — Мью отодвигает свисающие над проходом кусты и пропускает Галфа вперед, как настоящий джентльмен — все-таки ему неприятно ощущать чужака за спиной. А сзади можно понаблюдать за движениями бедер, которые с предельной точностью были ощупаны минут десять назад. — Это для меня, а не для тебя. — Почему я должен верить? — Потому что мне не нужны проблемы на работе. Да и в тюрьму я не хочу. А теперь, пожалуйста, помолчи. Молчание и Галф — вещи несовместимые, две параллельные, которым не суждено пересечься. Но Мью приходится шикнуть в его сторону, когда они выходят на небольшую поляну с вытоптанной в некоторых местах травой. — Из-за тебя я забыл рюкзак с вещами, — спустя некоторое время бормочет Мью и вздыхает, зачесывая упавшие на лоб волосы назад. Галф с настороженностью во взгляде наблюдает за всеми его движениями, но в итоге расслабляется, не обнаружив никаких признаков опасности, опускает плечи и с откровенной брезгливостью на лице пытается стряхнуть с носка ботинка комок налипшей грязи. — Из-за тебя мои шмотки придется выбрасывать. А у меня нет денег на новые. — Повторяю: это не мои проблемы, малышка. Мью останавливается посреди поляны и, не жалея ни штанов (это все уходящее и приходящее), ни свой зад (вот с этим уже сложнее), неожиданно для Галфа садится в позе лотоса прямиком на сырую землю. Медитации в лесу обычно помогают снять стресс и скопившееся внутри напряжение, однако, как только Мью закрывает глаза и выравнивает дыхание, выстроенную и хрупкую гармонию реальности безжалостно нарушает удивленный возглас: — Ты что делаешь? — На что это, по-твоему, похоже? — Мью предпринимает попытку закрыть глаза и сосредоточиться на дыхании еще раз, но его чуткий звериный слух улавливает даже самые тихие звуки: аккуратные шаги Галфа, шелест сминаемой под ботинками травы, ветер, раскачивающий листья и ветви деревьев, шевеление красивых черных волос. Все это безбожно отвлекает. — Хочешь заработать геморрой? Или, может, застудить почки? Откуда мне знать, чего ты тут расселся? — Упражнения. — Какие упражнения? Бег на длинные дистанции, эстафеты? Кто громче завоет на луну сегодня ночью? Разобьем платку и будем ждать полнолуния? Посоревнуемся навыками выживания в условиях дикой природы? Мью решает промолчать и концентрирует внимание на собственных вдохах и выдохах. Постепенно он приходит к ощущению процесса дыхания: чувствует, как свежий воздух, приправленный сыростью, попадет внутрь организма, входит и выходит из ноздрей. Ему даже удается отсчитать семь вдохов и выдохов, пока чужой голос не вторгается в его хрупкую идиллию, гармонию со своим телом и природой: — А мне что делать, пока ты тут пыхтишь? На лице Мью не дергается ни один мускул, хотя внутренне он очень далек от полного погружения в медитацию. Сейчас все кажется «не таким»: не так промокают штаны из-за влажной травы, не так эффективно очищается голова от ненужных мыслей, не так одиноко в компании Галфа, как хотелось бы на самом деле. По соответствующим шорохам Мью понимает, что Галф нарезает круги вокруг его фигуры, но глаз упрямо не открывает. Даже тогда, когда Галф наклоняется и экспериментально дует в ухо, но, не получив никакой реакции, пускает в ход руки: кладет ладони на плечи, пытается размять твердые мышцы, аж пыхтит от усердия. Мью удерживает спину прямо, когда Галф наваливается на него сзади, виснет на шее, как надоедливый маленький ребенок, и громче сопит в ухо, задевая надувшимися губами сережку: — Мне скучно. Мью прекрасно понимает, что паршивец не успокоится, пока не получит желаемого. В его планы не входит развлечение особо гиперактивных вампиров, но кого это ебет? Правильно, никого, потому что Галф снова открывает рот и крепче цепляется пальцами за напрягшиеся плечи на тот случай, если оборотень решит скинуть его на землю каким-нибудь особо хитрым и быстрым движением: — Мью-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю, я хочу обратно. В теплую ванну с пенкой… — Садись, — Мью прерывает осточертевшее за прошедшую неделю нытье своим резким голосом, чуть хриплым после затянувшегося молчания. — Я заставлю тебя помолчать. — Но тут мокро и грязно. — Да. Научимся не отвлекаться на такие мелочи. — Я не могу, это… Мью абсолютно похрен, что Галфу не нравится идея сидеть жопой на сырой земле. Ему похрен на дорогие вещи, которые вскоре (с вероятностью в девяносто процентов) отправятся в помойку. Ему похрен, что медитировать в таком состоянии — пустая трата времени, потому что сердце сжимается и колотится в грудной клетке от множества противоречивых чувств, а голова просто пухнет от количества мыслей. Мью усаживает сопротивляющегося Галфа перед собой в идентичной позе, хватает за запястья и устраивает их на коленках ладонями кверху. — А теперь закрой глазки, прекрати думать обо всякой ерунде и попробуй сконцентрироваться на своем дыхании, — Мью замечает, как Галф втягивает голову в плечи, но продолжает шептать в маленькое аккуратное ухо, крепко сжимая худые запястья пальцами: — Издашь хоть звук — точно оставлю здесь. К вечеру могут появиться волки. Или кто похуже, если тебе «повезет». Естественно, все байки про волков — глупый вымысел. Но это работает: Галф, как типичный представитель изнеженной «золотой» молодежи, вытягивается послушной стрункой, с судорожным вздохом закрывает глаза и пытается не ерзать задом по сырой траве. Вскоре Мью отпускает запястья и кладет ладонь на длинную шею, ловко удерживая вздрогнувшего Галфа на месте. Подушечка большого пальца ощутимо давит на артерию сбоку, то ли случайно, то ли предупреждая. — Почувствуй, как воздух проникает внутрь через нос, а потом выходит обратно. Твоя голова должна быть очаровательно пустой, впрочем, как и всегда. Мью словно предвидит, что Галф попытается возразить в своей привычной манере, и успевает вовремя накрыть свободной рукой этот отвратительно болтливый рот — немного грубо, зато действенно. Острые зубки пытаются прикусить мягкую складку под большим пальцем, но Мью издает поистине пугающий горловой рык рядом с ухом — Галфу приходится сомкнуть челюсти и стать послушным мальчиком, который очень-очень заинтересован в медитации на открытом воздухе. От прижимающегося сзади тела исходит такое количество тепла, что Галф невольно расслабляется, окруженный сильными руками и непривычными запахами, пробует выполнить технику медитации, но мысли о всяком упрямо не покидают пределов его взбалмошной головы. Например, об этих руках, что неожиданно приятно ощущаются на губах и шее. Галф даже не против, чтобы Мью немного усилил хватку — специально возится по земле и слышит недовольный вздох, следующий за предугаданным сжатием пальцев. Этот оборотень может запросто разорвать его голыми руками, но Галф совсем не боится: он почему-то уверен, что Мью не сделает ему ничего плохого. Максимум — напугает очередной байкой про кровожадных городских волков. Например, об этих губах, что находятся всего в нескольких жалких сантиметрах от прохладной бледной щеки. Галф дышит глубже, но не может сосредоточиться на элементарном подсчете вдохов и выдохов — все его шаловливые мысли заняты не этими странными посиделками посреди леса, а чем-то более интересным и горячим. Сексуальный голод, идущий рука об руку с Галфом всю его жалкую жизнь, просыпается и ревет с такой силой, что ему невозможно противиться. Только не тогда, когда чужие крепкие ладони удерживают шею и рот в попытке приструнить, сильный запах другого существа проникает глубоко под кожу и вызывает знакомый зуд — голод, желание, адреналин. Первая дождевая капля падает на щеку, катится вниз и останавливается на ребре ладони, крепко прижатой к губам. — Ты не дышишь, — Мью нажимает пальцем на точку, где в теории расположен пульс, и даже чувствует что-то, отдаленно похожее на типичную пульсацию жалкой человеческой жизни. Галф под его пальцами прохладный, но удивительно живой в нетипичном понимании этого слова. Как бы странно это ни звучало. — У меня не получается, — приглушенное бормотание заставляет Мью открыть глаза и взглянуть на симпатичный профиль, обращенный в его сторону. Он рукой чувствует эту улыбку, зеркально отражающуюся в хитрых глазах. — Ты меня отвлекаешь. Многие вампиры выглядят чарующе прекрасно. Обычно на это ведутся наивные и глупые люди. Мью не относит себя ни к одной из этих групп, но не может перестать смотреть на лицо, наполовину скрытое его собственной рукой. Голос звучит непривычно тихо и глубоко, неестественно: — А ты пробовал не отвлекаться? Галф пользуется типичной техникой соблазнения, работающей в семидесяти процентах случаев — медленно моргает, позволяя едва заметным теням от ресниц танцевать на скулах. Как только его веки поднимаются, Мью видит знакомую темно-бордовую дымку на радужке. Значит ли это, что Галф пытается его одурачить? Тело реагирует быстрее разума — волоски на коже приподнимаются, собственные глаза приобретают желтоватый оттенок, что тут же привлекает все внимание Галфа. Его губы приоткрываются в форме удивленной «о». — Эй, подожди, ты же не собираешься… — Заткнись, — Мью вспоминает, что удерживает в руке длинную шею, и жмет на нее еще сильнее, получая в ответ судорожный вздох. Сердце заходится под ребрами, гоняя кровь по венам с сумасшедшей скоростью. Мышцы сводит знакомой тягучей болью — одновременно приятной и ненавистной. Приятно, когда избавляешься от нее, но так мучительно в процессе. Мью пытается удержать в сознании это испуганное выражение лица и не дать ему ускользнуть под шумным давлением в ушах. Энергия, пронизывающая каждую клетку изнывающего тела, вот-вот вырвется наружу, поэтому Мью успевает прошептать: — Ничего не говори и не иди за мной. А потом отталкивает Галфа от себя на максимально безопасное расстояние и бросается прочь — в какое-нибудь укромное и глухое местечко, где никто не увидит эту унизительную метаморфозу. В голове полный туман. Он ведет мордой из стороны в сторону и, покачиваясь на лапах, пытается сфокусировать зрение на знакомом тонком силуэте. — Ты же говорил, что не собираешься оставлять меня в лесу одного! — Галф приближается разъяренным торнадо — быстро и сметая все на своем пути. Сейчас ему плевать на дизайнерские шмотки, запачканные ботинки и бьющие по лицу ветки склонившихся над землей деревьев. Галф останавливается буквально в полуметре от ссутулившегося зверя, обессиленно сжимает кулаки и орет так, что все жучки и паучки расползаются подальше от эпицентра начинающейся истерики: — Ну и чего я тут не видел?! Золушкой себя возомнил? Туфельку, блять, не потерял по дороге? Что вылупился на меня?! Слюни подбери, заканчивай валять дурака и поехали обратно. У меня мокрая жопа, я хочу жрать и в теплую ванну, а ты… А ты… Раздавишь меня сейчас! Галф с глухим стуком валится спиной на землю от мощного толчка двух массивных и когтистых лап. Волк угрожающе нависает сверху, его вязкая слюна отделяется от большого языка и падает на лицо, щекотной дорожкой скатываясь к влажным из-за накрапывающего дождя волосам. После угрожающего клацанья пастью Галф даже не может пошевелиться, замирает под склонившимся зверем фарфоровой статуэткой со стеклянными глазами — бледной и бездыханной. Чуть тронешь — и покроется уродливой паутиной трещин. Он впервые находится так близко к обращенному оборотню. Оборотню, который еще раз клацает пастью, глотает слюну и обнюхивает большим мокрым носом место за ухом, тычется кончиком морды в шею и фырчит, словно хочет чихнуть. Галф молчит и едва не трясется от холода и доминирующей энергии, что буквально пригвождает его к холодной земле. Подрагивающими кончиками пальцев он тянется к густой шерсти на шее, но замирает, так и не дотянувшись до нее — Мью вдруг предупреждающе скалится, показывая ряд больших и острых зубов. — Тише, песик, не злись. Галф не сразу понимает, что оскал и становящееся более громким рычание предназначаются вовсе не ему и его попыткам потрогать впечатляющую меховую шкуру. Оборотень отходит в сторону, шерсть на холке становится дыбом, а в желтых глазах плещется чистая ярость. Несколько голодных волков, неизвестно откуда взявшихся в обычно спокойном и тихом лесу, подступают все ближе. Галф предпочитает не вмешиваться — просто закрывает глаза и игнорирует жалобный скулеж одного из зверей. Отличное время для медитации, правда? На его и без того испачканное лицо брызгают капли теплой крови, по аромату которой можно легко узнать обладателя — он сейчас, прихрамывая, отгоняет скулящих волков прочь. Галф, запрокинув голову, с детским любопытством наблюдает за происходящим сверху-вниз. Его нежные рецепторы безжалостно атакуют ароматы свежей крови, ноздри трепещут, а клыки во рту увеличиваются в размере в ответ на эту откровенную провокацию. Ну что за проверка на выносливость? Нечасто Галфу приходилось соблюдать вынужденную голодовку. Обычно все заканчивалось случайным знакомством на одну ночь, сексом и утолением жажды в момент экстаза. Вся его сущность требует стереть ладонью алые дорожки с лица и засунуть их в рот, чтобы с блаженным стоном смаковать все до последней капли. А потом еще и еще, пока притягательный аромат не исчезнет, растворившись в привычной вони и сырости. Именно в этом положении его находит вернувшийся и хромающий Мью — все еще лежащим на земле и самозабвенно облизывающим пальцы. Галф даже не обращает внимание на то, что Мью голый (это разумно, ведь в лесу не продают одежду на случай экстренных обращений в волка), снова и снова проводит пальцами по лицу и засовывает их в рот, царапая кожу острыми клыками. — Твою мать, какого хрена ты тут делаешь?! — Мью опускается рядом и хватает Галфа за волосы одной рукой, другой — за запястье, останавливая его отчаянные движения. В глазах — искреннее недоумение, злость и беспросветный голод. Кончик розового языка касается верхней губы, на которой виднеется красный след, а потом исчезает во рту — Галф скулит от восторга и солоноватого привкуса в выделившейся слюне. — Сплевывай немедленно, слышишь? Галф упрямо качает головой и сжимает челюсти, когда Мью пытается раскрыть его рот, надавливая на щеки с обеих сторон. В этой тупой схватке Галфу точно не победить — оборотень гораздо мощнее. Сильные руки не знают пощады, когда указательный и средний пальцы проталкиваются в глотку, активно стимулируя рвотные позывы. Но вместо желанного результата из покрасневшего и распухшего рта вырывается лишь сильный и хриплый кашель. — Не смей глотать, давай все сюда, — Мью не теряет надежды — энергично проталкивает два пальца поглубже в чужую глотку, натыкается на шелковистые задние стенки и миндалины, пробует пощекотать их. Галф вполне может остаться лысым из-за силы, с которой он удерживает длинные черные волосы на затылке. Но уж лучше один лысый вампир, чем один мертвый. За такую «оплошность» его точно по голове не погладят. И не почешут за ушком. — Блять, — срывающимся голосом ругается Мью, когда Галф в его руках неестественно расслабляется, закрывает глаза и по всем очевидным признакам бездушно — к попыткам спасти ситуацию — теряет сознание. Не помогает ни энергичная тряска за плечи, ни зажимание носа — организму Галфа плевать на все незначительные внешние раздражители. Да и дышит его тело чисто по инерции — в этом давно нет жизненно важной необходимости. Мью сжимает в кулаке ткань футболки на плоской груди и наклоняется к бледному лицу, испачканному кровью, землей и дождем вперемешку с его собственными слюнями: — Только попробуй сдохнуть. Я тебя на том свете найду, понял?