Часть 1
16 августа 2021 г., 22:47
Арсений сложный. Кто же с этим спорит? Все его шутки были откуда-то не отсюда, не из этого мира, где все наполнено ненавистью, пошлостью и высмеиванием друг друга. Арсений шутил высокоинтеллектуально — так говорил Шастун.
Арсений имел право быть счастливым, но и несчастным тоже имел право быть.
Арсений продолжал шутить так же, но Шастун больше не обсуждал его юмор. Он его вообще больше не обсуждал. Не трогал. Не касался.
Однажды ночью, когда одиночество закралось под одеяло, Арсений даже гуглил признаки лепры. Ну, а вдруг он правда прокаженный, и поэтому Шастун держался от него подальше?
Арсению не больно и не обидно. Ему пусто. Пусто — это когда не с кем засмеяться в унисон над тем, что, мало того, не смешно, а просто абсурдно. Не с кем коснуться друг друга, пока никто не видит, и сделать вид, что прикосновение вышло совершенно случайным, хотя оба знали, что это не так. Пусто, это когда Шастун больше не его батон-Шастун, он непонятно чей, и вряд ли уже тот парень, которого он знал.
Тот был улыбчивый и солнечный. А этот — хмурый, несчастный мужчина, который сам себе рисует улыбку, как клоун, перед камерами, на публике, или когда Арсений пытался с ним поговорить:
— Я в норме, Арс, — отвечал он, и на его лице, некогда молодом и ровном, выступало несколько морщинок — бесконечно глубоких.
Арсению пусто.
Пустота проникала в их идеальный мирок постепенно. Ее чернила врезались в Арсения и Антона почти незаметно. Они не говорили о своих отношениях, не обсуждали границы, все было понятно без слов. Они, как всегда, читали друг друга по глазам. К тому же, не обсуждать было удобно. Стратегически выгодно. Потому что, когда слова не звучат, всегда можно пойти на попятную. Сделать вид, что ничего не происходит.
— Он тут нахуй не нужОн! — можно закричать в эфире и знать, что тебе за это почти ничего не будет. Потому что, ну: — А что еще я мог сказать?
А потом можно ржать до слез, когда этот ненужный придет в футболке, разоблачающей всю ложь в словах Антона.
Им не нужны были доказательства, подтверждения, объяснения. Они светились, как бенгальские огни на елке просто потому, что были рядом.
Антон отдалялся постепенно. В его предложениях становилась все меньше слов, будто бы невидимый Павел Воля шептал ему на ухо: «Пять слов, четыре слова, три слова, не говори с ним, не говори с ним, Шаст!». Арсений был бы не Арсений, если бы не пытался остановить его. Было видно, как Шастуну сложно отдаляться. Его, как магнитом, тянуло назад, но что — то в русой голове сломалось, переиначилось, и всё, что Арс получал в ответ, были убеждения в том, что все замечательно. По-прежнему.
Но по-прежнему больше не было. Возникали другие люди, другие события. Съемки больше не приносили такой радости — только боль. Потому что, когда Арсений по-привычке тянул руку к Антону, чтобы выразить свою поддержку, свое восхищение, свое участие, рука Арсения сталкивалась только с воздухом. И от этого щипало в глазах.
Потом Антон стал действительно далеко. То ли смог заменить Арса другими людьми, то ли действительно вылечился, но магнетизма к нему больше не испытывал. Антон был в порядке. Бестолковом, неправильном, но все-таки в порядке.
Арсений тоже. Лишь иногда, ночами, в груди щемило, и было как-то не до смеху.
***
Это было похоже на лимб. Вряд ли можно найти пытки изощреннее, чем знание того, что твои чувства невозможны. Они, вероятно, взаимны, чисты и искренне, но нереальны. Арс спрашивал — в сотый раз, выяснял, что случилось: — Что происходит? Не эта жизнь происходит. Так неправильно. Что Антон мог предложить взрослому мужчине? С амбициями, талантом, планами на будущее и без ярлыка на груди. Видимо, ничего. Ему было тошно от самого себя. И — гораздо сильнее — от Арса. Неужели тот не видел, как Антону тяжело отказываться от него? Нет, он упорно, как баран, лез на рожон, испытывал и без того хрупкое душевное равновесие Антона. Антон — не гей. И Арсу давно уже следовало бы это понять.***
Время шло, съемки сменяли друг друга, выходили новые сезоны, проходили концерты. Их больше не ставили в пару. И почему-то Арсений все еще не ушел в кино окончательно, хотя все знали, что его звали туда не раз. Антон занимался новыми проектами. «Контакты», «Импрокоманды», «Камеди баттл»… Он навешал на себя столько, сколько мог унести, чтобы не думать, не чувствовать, не вспоминать. Менялись коллективы, и никто не смеялся с ним в голос, никто не загорался, как фитиль, подожженный его шуткой. Все было скучно, пресно и однообразно. Антон искал причину этого, но так и не мог ее найти. — Ты плохо работаешь, — ткнул в него своим жирным пальцем продюсер. Он отловил Антона в коридоре, как раз после того, как они снимали одну сцену «Контактов» пятый раз. «Контакты» — это не «Импровизация», там есть грань, что можно, а что нельзя. Там все распланировано заранее, но Антон то и дело уносил разговор прочь своими… — Дебильными шутками, — закончил свою речь продюсер. Антон кивнул. Ни оправдаться, ни раскаиваться не хотелось. — Если такое еще раз повторится… — продюсер раздулся, как воздушный шар, но Антон его больше не слышал. Он уже понял, что, если что, его уволят. Он и так должен был быть благодарен, что в эти проекты взяли его, а не кого-то еще. И как он только не ползал на коленях каждый день? У Антона атрофировалось чувство страха. Он больше не боялся ужастиков. Какие, к черту ужастики, если собственная жизнь давно стала самым страшным фильмом?***
Зал был почти пустым. Потому что кто еще возьмет билет на последний сеанс давно уже не премьерного фильма, да и не самого лучшего качества, судя по отзывам? Антон вообще не ожидал кого-либо увидеть там, но оказывается, был еще один чудик, который решил составить ему компанию. Антон видел, как он, развалившись, устроился на мягком кресле, сполз с него так низко, что торчали только закинутые на впереди стоящее кресло ноги, и рука, лениво тянущаяся за попкорном. Антон сел от него подальше, потому что не хотел быть узнанным (а вероятность этого присутствовала всегда), да и в любом случае — близко подходить не хотел. Обидно было за то, что этот полуночник занял то самое место, которое выбрал бы Антон, будь оно свободно. Черт! Он уже невыносимо раздражал его. Невыносимо раздражал ровно до того момента, как этот некто немного не развернул ладонь, захватывая целую гроздь попкорна, и Антон увидел то, что, казалось, успело разъесть ему сетчатку за секунду. Блеснувшую печатку на безымянном пальце правой руки. То самое серебристое кольцо, которое с потрохами выдавало его обладателя. По одежде и обуви узнать Арсения было почти нереально — вряд ли он сам точно помнил все вещи, присутствующие у него в гардеробе, но кольцо и торчащие щиколотки выдавали Арса с потрохами. Свет погас. Еще до того, как включился первый трейлер рекламируемого фильма, Антон принял решение. Он встал и, как заведенный, пошел к тому самому месту, которое должно было достаться ему. — Здарова, — сказал он, плюхнувшись рядом. Арсений чуть не подпрыгнул от неожиданности. Он приподнялся на кресле, поправил очки и с удивлением посмотрел на Антона. Они не так редко виделись в жизни, чтобы удивляться его присутствию рядом, но встретить его вне «Импровизации» и всего, что с ней связано, было необычно. — Я присяду? — Шастун потянулся за кукурузой. — Ты уже сел, — ответил Арсений, наблюдая за тем, как попкорн исчезал в улыбающихся губах Шастуна. Он так давно не видел его улыбки. — С каких пор тебя потянуло на ужастики? — спросил Арсений. Насколько он помнил, Шастун их терпеть не мог. Конечно, многое могло поменяться за то время, пока они не общались даже глазами. — Меня уволят скоро, — безразлично произнес Антон, — стоит ли мне бояться каких-то ужастиков? — Из всего сразу не уволят. И чем ты им не угодил? — Шутки шучу, а никто не смеется, — Арсений почувствовал, как острие иглы вонзилось куда-то под дых, когда он услышал: — Ты шутишь смешно, — это вырвалось даже раньше, чем Арсений успел сообразить, что он несет. Фраза вышла простая и искренняя. Арсений столько времени потратил на то, чтобы вытравить это из себя — эту искренность, но, видимо, зря. — Наверное, только для тебя. Повисла тишина. Трейлеры закончились, и включилась начальная заставка. — А ты? Неужели завтра не надо рано вставать, чтобы весь день щеголять перед камерой? Антону хотелось заполнить эту тишину. Он знал, что Арсений снимается в сериале. К тому же, играет главную роль. К тому же, Арсений давно мечтал о главной роли. Это должно было быть для него важно. — Режиссер сказал, что я не умею делать счастливое лицо. Пришел учиться. — ответил тот. Теперь Арсений сидел прямо, вытянувшись по стойке смирно, будто поза солдата в состоянии защитить его от того, что последует за этой встречей: от разочарования и опустошения. — На фильм ужасов? — недоверчиво уточнил Антон, в глубине души понимая, что этот выбор — вполне в стиле Арса. Антон так долго делал вид, что Арсения не существует, что почти успел забыть, какой он человек на самом деле. Самый красивый, самый интересный и самый странный. — Разве можно найти лица счастливее, чем у тех, кого в итоге убьют? Антон пожал плечами. В зеркале счастливого лица он давно не видел. А на Арсения он принципиально почти не смотрел. Больше всех, конечно, этому факту радовался Стас — вся «Импровизация» выходила в эфир необрезанная. Был ли в этом смысл, если сейчас Антон физически не мог отвести от Арсения глаз? Арс действительно изменился. Стал серьезным, сильно похудел и осунулся. Его скулы разрезали воздух, и очки казались такими огромными на лице, что хотелось их снять, чтобы ничего не стояло на пути у ответного взгляда синих глаз. — Фильм — полный отстой, — с интонацией знатока изрек Антон. — Я в курсе, — согласился Арсений, — не ты один читаешь отзывы перед сеансом. — Тогда зачем ты пришел? — Кажется за тем, за чем и ты, — просто ответил Арсений. Связывающая их волна, особый канал связи, радио на своей частоте снова зашипело, зазвенело и заискрилось. Соединение устанавливалось, хотя никто из них его об этом не просил. Их связь жила сама по себе, своими законами и желаниями. Мнения ее участников совершенно ее не интересовали. Грудную клетку скручивало в фарш, пропускало через мясорубку. Стоило ли бежать, чтобы найти друг друга в кинотеатре и прилипнуть друг к другу глазами? Арсений смотрел на Антона и недоумевал. Этот мужчина напротив больше не был знакомым Шастуном, он был взрослым, но отчего-то смотрел в точности как тот, прошлый, который отвернулся от него, отказался, причинил боль такого масштаба, которая уничтожила способность чувствовать. — Тоже сходишь с ума? — спросил Шаст, и его кадык дернулся вниз, к сердцу, которое застыло в пятках от этого вопроса. Антон не знал, каково было Арсению, когда они перестали взаимодействовать, но знал, как было ему: тяжело, горько и одиноко. Арсений не нашел ответа, он просто глубоко вздохнул и громко выдохнул, и это было красноречивее всего того, что он мог бы произнести. — Прости меня, Арс, — сказал Антон, не обращая внимание на то, что на экране первая жертва уже была убита. — Простить? — переспросил Арсений и почему-то улыбнулся, — Так я на тебя и не обижаюсь. Его улыбка вышла такой ненастоящей и искусственной, точно ее вылепил ребенок из пластилина и прилепил на некогда умеющее светиться лицо, которое теперь больше походило на тучу. Антон на миг даже понял того режиссера. Если Арсений сейчас попытался сыграть счастье, то у него ни черта не вышло. — Ты знаешь за что я извинился. — Ага, знаю, — отозвался Арсений и отвернулся. Сил смотреть на Шастуна больше не было. Немного затянувшаяся рана внутри вновь закровоточила, и Арсений знал, что заткнуть ее не получится. Только когда вся кровь выйдет, только когда все страдание израсходуются, только тогда станет легче. Вывозимее. Но не раньше. — Мы могли бы сыграть по-другому? — так, ради интереса спросил Арсений. Вдруг тогда Паша Воля надрывно кричал в ухо: «Меняй!», а они ничего не сделали. — Только если бы родились в другой стране. Или в другом веке, — обреченно произнес Антон. — Я и так не отсюда, — попробовал пошутить Арс, и Антон еле заметно улыбнулся кончиками губ. Его глаза оставались неподвижно грустными. У них точно забрали жизнь, и сделал это не продюсер со своим обещанным увольнением и не куча одновременных проектов. — Я знаю, — кивнул он, — поэтому ты мне нравишься. Арсению пришлось вновь поднять на него взгляд, чтобы убедиться, не послышалось ли ему? Антон смотрел куда-то себе в колени, сцепив руки в замок. — Нравился, ты хотел сказать, — исправил его Арсений, — в прошедшем времени. Он никогда не говорил ему это так: открыто, наедине. Самые важные слова всегда проскакивали вскользь, на концертах, в сценках, и их больше замечали фанаты, чем они сами. И теперь, когда время действительно правильнее сменить на прошедшее, эти слова смотрелись весьма иронично. Как насмешка над их молчанием. Антон не спорил и не соглашался. Он был опустошен до дна, как стакан в баре, куда он наведывался после особенно тяжелого рабочего дня. Ему казалось, что та его часть, которая отвечала за чувство, вышла из строя, когда он за шкурку тащил ее от Арсения, и теперь, когда Арсений был рядом, она просто сходила с ума: зашкаливала, горела, взрывалась, окончательно портилась. Ее следовало бы починить, но Антон не знал как. — Мне больно, — произнес он после нескольких минут молчания и пяти жертв на экране. — Я знаю. Кажется, это слово звучало так много раз, что уже можно было сделать его их девизом. — А мне пусто, — добавил Арсений. Он действительно чувствовал это так. Он любил Антона. Любил. И это обязательно было в прошедшем времени, потому что сейчас он любить не умел. Отболело, отпало. Только огромная рана, нанесенная когда-то, ныла и кровоточила, и вести такие задушевные разговоры — только сыпать на нее соль. — Мне жаль, — сказал кто-то. — Мне тоже, — поддержал его другой. Воздух между ними разрезался, и они отдалились так далеко, как никогда не были раньше. Их прошлые отношения «до» сменили вектор и ушли в минус, и сейчас они стояли в нулевой точке отсчета, опустошенные и совершенно чистые. Фильм досматривали в молчании и, когда последние титры подошли к концу и свет снова включился, никто не захотел встать первым. Не захотел ставить точку в этом акте воспоминания грехов и осознания того, что это — финиш. Не захотел признавать, что полученная и подаренная боль никуда не денется, не исчезнет, и, возможно, Арсений никогда не сыграет счастливого человека, а Антона однажды действительно уволят, потому что его никто не будет понимать. — Больше не увидимся? — спросил Антон, заранее зная ответ. Он впился глазами в лицо Арсения, запоминая его таким: в нелепых очках, грустного и далекого. И от этого стало еще больнее. — Почему же? Обязательно увидимся — на съемочной площадке, — отсалютовал ему Арсений и добавил: — А фильм вышел не таким ужасным, как писали. Антон был уверен, что Арс не увидел ни одного кадра. Он, как и сам Антон, утопал в осколках их разбитых чувств и думал, что из них еще можно собрать и склеить, исправить и изменить. Подлатать. После них в зале осталась ведерко недоеденного попкорна, включенный свет и оглушающая тишина. И время. Время, которое все расставит по своим местам.
