Бешенством по венам

Пей, пей от сердца полноты, Покуда чувства оживятся! Ты с дьяволом самим на «ты». Тебе ли пламени бояться? — И. В. Гёте, «Фауст»

      Снег глухо, протяжно скрипит под тяжёлыми шагами, нарушая раз за разом тишину ночных улиц. Олег пошёл не лучшими путями, а по самым сугробам, чтобы вернуться быстрее домой, в самую темень, по каким-то сомнительным закоулкам, до которых едва ли доходит свет фонарей. Минут десять назад казалось, что так будет быстрее. А торопиться домой смысл был.       Пару дней назад он не совсем легально вытащил Сергея из психиатрической больницы. С того момента поспать даже не удавалось: Разумовский всегда был немного нервным и даже эмоциональным, что раньше было забавным в какой-то мере, но сейчас едва ли его удаётся узнать. Лёгкая потерянность превратилась в паранойю, все разговоры сводились к размытому: «Он тебе навредит» и «Это я их убил». Конечно, Волков догадывался, о чём или ком шла речь, но последний раз упоминание... Птицы было где-то в средней школе, когда Олег застал ночью потрёпанного и напуганного Серёжу. Он пытался привести себя в чувство ледяной водой, стоя в одной только поношенной белой майке.       — Он стоял у меня за спиной, — надламывающимся голосом оправдывается рыжеволосый мальчик и, проводя холодными ладонями по лицу, пристально смотрит в зеркало на своё плечо, — а потом руку... лапу когтистую прямо сюда положил, — Серёжа пальцами очерчивает собственное худое предплечье, ища царапины или чернильное пятно синяка. Но ничего не было, а всё чужими глазами выглядело, должно быть, неправдоподобно.       Олег растерянно трёт глаза, наблюдая за движениями Разумовского через заляпанное зеркало. Такое иногда случалось. Один и тот же кошмар периодически накрывал своими чёрными, как смоль, крыльями. Раньше воображение рисовало их даже без бликов, как и было со слов друга. Волков, по началу, тоже боялся и верил в страшного пернатого взрослого с неестественно яркими жёлтыми глазами, как два фонаря в углу тёмной комнаты, где-то на стуле, но со временем убедился в том, что Серёже всё снится или кажется. Наверное, в тот момент, когда Разумовский перестал забираться к нему под одеяло и описывать ужасающие картины дрожащим голосом. Всё правильно. Тогда удалось здраво всё осмыслить.       — Серёж, — негромко зовёт Олег, шлёпая босыми ногами по холодному кафелю, — тебе приснилось. Я в наволочке спрятал жвачку, с наклейками... пойдём, покажу.       На такие случаи всегда было штук по пять упрятано, практически честным трудом заработанные. Волков по пятьдесят копеек или рублю на земле только находил и сразу в ближайший ларёк — за вкладышами.       После этого больше не возникало никаких подобных инцидентов. Олег уверен, что убедил Сергея в том, что бояться нечего — просто игра воображения и последствия недосыпа, в то время как сам Разумовский, было дело, брякнул на выпускном в старших классах: «Он ушёл, потому что есть ты». Да, точно. Больше они не говорили о Птице, поэтому воспоминания казались весьма и весьма размытыми, замыленными. И вспоминать об этом смысла сейчас было мало — несколько минут назад Сергей просил вернуться скорее, с трудом связывая слова. Кажется, он был сильно напуган или даже находился в ужасе, нетрудно догадаться, из-за чего.       Разумовский был похож на раненого зверька, которого загнали в угол. Но в их двушке ещё студенческих годов, далеко от центра, было спокойнее. Правда, для этого шаткого равновесия Олегу пришлось сорок минут вспоминать факты из собственной жизни, о которых Сергей знать не мог, чтобы банально доказать свою живость. Для них это был новый уровень. Строить доверие с нуля.       — Я здесь, — хрипло, на выдохе констатирует Волков, когда закрывает на внутренний замок дверь квартиры, — тут только мы. Больше никого.       Сергей медленно отходит от него назад. Пятится, шаг за шагом, боясь совершить лишнее резкое движение, и смотрит на него из-под длинной не уложенной чёлки загнанно. Вздрагивает, когда ловит ладонями холодную, сырую стену. Отступать больше некуда. Он вдавливает собственные лопатки в стену и запрокидывает назад голову, насколько это возможно.       — Врёшь, — Разумовский расплывается в широкой улыбке обречённого и смотрит в потолок, — всё врёшь.       Он заливается в нервном, ломанном смехе, от которого по коже расползается лёгкий, как шёлковая накидка, холодок.       — У меня в офисе похоронка, — Сергей пропускает копну спутанных волос сквозь дрожащие пальцы, зачёсывая в смятении назад и щурясь на грани истерики, — я это помню.       Олег стоит на пороге и не решается сделать шагу навстречу. Может быть, было неправильно выводить Разумовского из психиатрической лечебницы силой, вопреки сопротивлению и несвязному бормотанию, но что-то более для него понятное в тот момент было роскошью. Да и сейчас не удаётся подобрать правильных слов, которые бы не усугубили ситуацию.       — Серёжа, — зовёт Волков, как раньше, и не спешит подходить, пока Сергей не смотрит на него в упор. Слова застревают растаявшим сахаром в горле от его вида. Он напрочь забывает, что хотел сказать, о чём сообщить. Разумовский выглядит потрёпанно, хрустально-хрупко... поломано. Больше не давится улыбкой. Олег теряется в предчувствии, что одним неправильным словом или движением ухудшит ситуацию, но, благо, сейчас у него было больше времени на принятия верного решения, чем при первых минутах их встречи.       Медленными, размеренными шагами Олег подходит к Сергею и выдерживает на себе его тяжёлый взгляд исподлобья. Контакт шёл туго, с постоянной оглядкой на кровь под ногтями, которую не удалось вымыть с первого раза. Под пристальным изучающим взглядом Волков опускается на колени на расстоянии вполовину вытянутой руки, смотрит сожалеюще, сочувствующе, будто извиняясь безмолвно за то, что не появился раньше и ситуация дошла до... такого. Хотя оба знают: случаются ужасные вещи, когда они разлучаются независимо от обстоятельств.       Олег кивает Разумовскому, когда тянется к его руке, не прерывая зрительный контакт. Тот колеблется и с явным сомнением вкладывает свою изрезанную стеклом ладонь в мозолистую руку Волкова. Замирает. Не дышит. Ждёт, что сожмёт больно кисть, потянет на себя, начнёт громко смеяться в лицо над наивностью и глупостью, копируя черты лица, как зеркало. Сергей закрывает глаза и рвано вдыхает, на грани всхлипа.       Медленно Олег тянет его ладонь к себе, и Разумовский чувствует под военной формой — учащённое биение сердца. Бьётся не один в один, как собственное. В другом ритме. По-настоящему. Волков прикладывает ледяную от истощения ладонь плотнее к груди, где бьётся живое сердце. Он может без труда пальцами окольцевать тонкое запястье.       — Серёжа, — повторяет Олег почти шёпотом, — открой глаза. Посмотри на меня.       И Сергей слушается. Вглядывается с недоверием в уставшие черты лица. Острые. Родные.       — Живой, — негромко, на выдохе заканчивает Волков.       Немеющими от холода пальцами наощупь Олег находит в кармане ключ от домофона и раздражённо хмурится, когда чувствует колюще-режущий мороз от замёрзшей двери. Не дожидается лифта — пролетает на седьмой этаж быстрее. Вставить ключ в замочную скважину удаётся не с первой попытки то ли из-за нервов после звонка, когда Сергей был в ужасе, то ли из-за резкой смены температуры. В любом случае, сейчас это не имело никакого значения. Олег с какой-то злостью на себя встряхивает руками так, что кажется, будто кости смещаются под кожей. В конце концов, дверь поддаётся. Волков закрывает за собой дверь с силой и чувствует что-то родное в том, чтобы после мороза оказаться в тёплой, маленькой квартирке, с которой связано много всего. Первый настоящий поцелуй, первые слёзы в голос, первый суп на стипендию и ещё много всего первого.       — Я дома, — коротко оглашает Олег, скидывает ботинки куда-то на импровизированный ковёр и за капюшон вешает тяжёлую куртку на вешалку, параллельно поправляя высокое горло тёплой чёрной водолазки. Пока не согреется — не снимет.       Он почти бесшумно проходит в кухню и начинает разбирать пакет с продуктами первой необходимости и какими-то дешёвыми сладостями, а, когда слышит неторопливое шлёпанье босых ног за спиной, обязательно оборачивается для оценки состояния Сергея и замирает с очевидной досадой.       Разумовский останавливается в паре шагов от Олега и смотрит на него пугающе расслабленно, тянет губы в улыбке, которая, казалось, не предвещала ничего хорошего. В нём было странно всё: от необъяснимого спокойствия до распахнутого чёрно-красного халата на голое тело. Сергей уверенно подходит ближе и вальяжно кладёт руку на плечо Волкова, в глаза ему смотрит, будто гипнотизирует. Очевидно, бросает вызов.       В этой концепции «от» и «до» было что-то неправильное. Что-то, идущее в разрез со всем тем, что было раньше.       Разумовский медленно наклоняется к оголённому участку шеи Олега и проводит носом вплоть до виска. Тормозит. Проводит дорожку обратно и кусает чувствительную мочку уха, обильно облизывая. Он не отрывается, пока Волков сам не отодвигает его за плечи от себя. Сергей улыбается пьяно, но алкоголем от него не веяло. Совсем немного — сигаретным дымом. Олег даже узнаёт сигареты, потому что это его собственные, которые он не взял с собой и уже пожалел об этом на улице, когда после звонка почувствовал острую потребность сделать затяжку.       — Красивый, — невпопад говорит Разумовский, пустив пальцы блуждать по чужой спине. — Но должен умереть.       Конечно.       Это был не его Серёжа.       Это был тот, о ком он предупреждал.       Не проходит и доли секунды, как Волков едва успевает поймать руку у себя за спиной и остановить лезвие кухонного ножа примерно в сантиметре от своей спины. Его спасает только то, что Сергей был измотан последними событиями. И от этого закипала кровь в венах. Всю жизнь Олег был не прав, а сейчас ситуацию не исправить жвачками с вкладышами ценностью в два рубля. То, что сейчас происходило, было полнейшим безумием, и подобное никаким образом нельзя было наиграть, тем более в том состоянии, в каком Волков оставлял Сергея меньше часа назад.       Он резким движением выворачивает чужую руку в удобное для себя положение и явно болезненное для Разумовского, если судить по агрессивному, не слишком похожему на человеческое, шипению и упавшему на пол ножу. Столовый прибор Олег лёгким движением ноги откидывает подальше, а на сопротивление Сергея заканчивается только тем, что Разумовский оказывается прижатым к поверхности стола с загнутыми до лопаток руками.       — Ты сейчас пойдёшь в спальню и ляжешь спать, — сквозь зубы проговаривает Волков, — а проснётся уже Серёжа.       Нависает недолгое молчание, нарушаемое сначала — тиканьем настенных часов, потом — циничной усмешкой.       — Нет.       — Да.       — Нет.       — Я сказал: «Нет».       — Уже сбился, Олеж? — Сергей пользуется появившейся секундой, когда Олег теряется, и освобождается из захвата. Разумовский успевает только перевернуться на спину и упереться руками в чужие плечи совсем ненадолго, прежде чем запястья с силой фиксируют над головой, вдавливая в жёсткую поверхность стола до синяков. Такой расклад, определённо, не нравился.       Улыбка, полная абсолютно чужой наглости, касается тонкой линии губ. Сергей одним резким движением подаётся бёдрами вперёд, выгибаясь в пояснице, и без особо труда закидывает сначала одну ногу на таз Волкова и практически сразу повторяет движение со второй ногой. В этот раз Олег не ослабляет хватки, только пронзает насквозь холодным взглядом и лишь слегка подаётся бёдрами вперёд от давления. Такой Сергей Разумовский был невыносим, даже если это всё ещё было то самое тело, на котором Волков какое-то время назад старался процеловать каждый миллиметр, соединить губами россыпь веснушек на спине. Нравилось оставлять и собственные отметины на острых плечах, обводя пальцами выпирающие ключицы.       Сейчас подобного желания не возникало совсем.       Однако Разумовский с его позицией не церемонится: вопреки всем удобствам тянется к Олегу за поцелуем и получает своё, потому что отодвинуться Волкову сейчас некуда. Сергей впивается в чужие губы жадно, покусывает, оттягивает на себя, языком бессовестно проникает в рот, проводит самым кончиком по передним зубам и облизывает губы, не скупясь на слюну. В этом поцелуе не было ничего привычно нежного, трепетного или банально чувственного. Это был насильственный поцелуй, не приносящий даже подобия удовольствия, и больше походил на чувство, когда давят на синяк. Сильнее и настойчивее, взывая к желанию любым способом заставить уйти подальше, пока всё не станет, как было.       Всё же Олег вернулся не для того, чтобы бросить через два дня, но бешенство растекалось ядом в крови — по венам, артериям и даже по тонкой сетке капилляров под кожей.       Последняя капля терпения Волкова утекает, когда Сергей резко клыком прокусывает и без того истерзанную губу. Резкая, пульсирующая боль смешивается с отвращением к, — точно не родной, — чужой улыбке в сомнительный поцелуй. Вся усталость даёт о себе знать, когда кровь со слюной стекает в горло и неприятно вяжет во рту металлическим привкусом. Сколько раз Олег подобное чувствовал? И как часто? Это всё было неважно. Имело значение только то, что Разумовский всегда казался ему сгущёнкой на куске позавчерашнего хлеба, глотком холодной воды в жару и комфортным местом, независимо оттого, где они были. Сейчас всё поменялось. Впервые. И единственные мысли, которые сейчас тревожили Олега — мысли о том, как правильно было бы обезвредить Сергея. Близкого человека в безумных глазах напротив он не видел и даже интуитивно не чувствовал хотя бы тупое желание защитить. Только навредить.       Может, на него так повлияла война.       Или дело в долгой разлуке с Разумовским.       Думать об этом было некогда.       Олег замечает, что окольцевал пальцами одной руки шею Сергея только в тот момент, когда чувствует удар пяткой над коленом. Он приходит в себя и, как облитый ледяной водой, делает два небольших шага назад. Разумовский не встаёт со стола, дышит порывисто и глубоко, и от каждого вдоха кожа обтягивает клетку рёбер. С живота и груди кровь, которая в обилии капала с губ Волкова, медленно стекала на стол каждый раз, когда Сергей рвано набирал в лёгкие как можно больше воздуха. Олег с замиранием на него смотрит, не решаясь перевести взгляд на раскрасневшееся от недостатка кислорода лицо, и боится шанса на то, что сейчас перед ним будет тот самый забитый мальчишка. Он в нервном напряжении стирает кровь с бороды и шеи, но по итогу размазывает только больше, пачкает ладони и почти сразу — ближайшую столешницу. И с самоконтролем, и с Сергеем нужно было что-то делать. Немедленно.       Единственная лампочка на кухне несколько раз мигает с характерным потрескиванием в тишине, нарушаемой, разве что, дыханием. Волков не успевает ничего спросить, как о стены узкого пространства ударяется сначала смешок, затем — заливистый смех, явно за чертой нормального, имеющий черты океанской глубины безумия. Но что для них теперь было «нормальным»?       Последний раз их «нормально» было тогда, когда на перроне Олег ласково вглядывается в обеспокоенные ясные голубые глаза и слегка массировал костяшки холодных пальцев Разумовского.       — Ничего страшного не случится, — Волков мягко улыбается и почти невесомо касается подбородка Сергея, призывая того поднять голову и посмотреть в глаза, пока есть такая возможность.       — Ты вернёшься?       — Вернусь, — Олег оставляет поцелуй на ладони Разумовского и прикладывает тыльной стороной к своей щеке.       — Пообещай, — почти требует, — и что война тебя не изменит — тоже пообещай, — уже просит Сергей, несколько тише, неувереннее.       — Я тебе обещаю, — оглаживает костяшки пальцев, плотнее прислонив к щеке, и старается запомнить каждую родную чёрточку, — обещаю, Серёж.       Сергей резко открывает глаза и несколько секунд не дышит, старается понять: он в кошмаре или уже нет. Под двумя одеялами на узком диване, в единственной отапливаемой комнате, одетый в давно забытый халат. Кожа на спине, запястьях и шее горела от незначительных повреждений, а голова раскалывалась, как бывает при переутомлении. Он с болезненным стоном переворачивается на другой бок и натягивает одеяло выше. Олег, только услышав шорох, сразу же тушит недокуренную сигарету и ладонью отгоняет дым.       За окном медленно рассветало. Волков так и не уснул, даже тогда, когда Сергей то ли спал, то ли находился без сознания. Проверил все батареи, нашёл старые одеяла и находился всё время в той же комнате. Иногда выходил на балкон — покурить, потом не находил в себе сил сделать и этого. Он осел на пол рядом с диваном, почти в ногах Разумовского, позволял себе виновато проводить вдоль сетки вен по рукам Сергея — от кисти до изгиба локтя.       Они сталкиваются взглядами. Тяжёлыми, уставшими, одинаково виноватыми. И этого становится достаточно. Разумовский без проблем складывает два плюс два и отводит взгляд первым. Никому из них обсуждать произошедшее не хотелось.       Олег решается на действие первым: он пересаживается с пола на край дивана, ближе к Сергею, и кладёт руку поверх одеял. То смотрит на него, подбирая слова, то снова отводит взгляд. Слова снова не шли. Волков наклоняется ещё ближе, под потерянным взглядом осторожным движением убирает с лица рыжие пряди волос и целует в макушку, не отрываясь неприлично долго. Олег прислоняется своим лбом ко лбу Разумовского и закрывает глаза, когда тот обнимает его руками за шею и тянет к себе под одеяла. Впервые за долгое время удобно устраиваются в руках друг друга. Это было то, чего не хватало — чувства дома и безопасности. Волков хрипло проговаривает:       — И с этим справимся.       Сергей задумывается ненадолго совсем и вместо ответа бережно целует в уголок губ. Олегу этого становится достаточно.