В огне

Творческие люди смотрят на мир немного по-другому, чем обычные люди. Вот идёт прохожий мимо трёх ребятишек, сидящих на лавочке, и ему ни жарко ни холодно, но совсем по-иному картина видится в глазах творческих людей: писатель попробует составить жизнь каждого ребёнка - кто его отец, как они живут, что у мальчика в голове, музыкант попытается придумать музыкальный образ, запечатлённый на нотном стане, для каждого ребёнка, а художник... А мы займёмся немного другим. Мы не просто попытаемся проникнуть в голову к этим мальчикам, мы возьмём кусок души каждого и запечатаем в холст и краски, прибавив неповторимый пейзаж, который окружает их, и дадим миру еще одно изображение этой многогранной жизни. Именно так я всегда и делаю, когда иду по улицам. Я не люблю бесцельно глядеть вперёд, когда иду куда-то, а наоборот стараюсь уловить все краски и детали того, что меня окружает, потому что именно такой картинки перед моими глазами больше уже не будет. И хотя мое зрение стало подводить меня все чаще, но я стараюсь не изменять своей привычке и разглядеть не просто размытые пятна, а людей и пейзажи. Это началось ещё с детства, когда в приюте я пытался нарисовать все, что происходит за окном, в тоненькой тетрадке, пока учитель скрипел мелом на доске и выводил непонятные формулы. Мне исполнилось 18, и теперь я мог наслаждаться красотой этого мира не только через мутное окно приюта. Я забрал свой маленький капитал у своей дальней родственницы, единственного кровного родственника на всей планете, и скитался какое-то время в поисках какой-нибудь мастерской, где я смог бы научиться рисовать, как те художники, картины которых я видел на засаленных страницах приютских учебников. Но случилось так, что моя родственница умерла, и мне досталась её квартира и ещё небольшой капитал. Я решил, что плохо, когда что-то стоит без дела, а потому все комнаты своего нового жилища превратил в свою собственную мастерскую. Почти все деньги я потратил на холсты, мольберт, краски, кисти и ещё кучу всего, чем пользуются художники. Мне повезло, что окна в квартире были большие, света было много, а потому я мог рисовать все, что моей душе угодно, практически не выходя из дома. Это было моим огромным минусом: я не переносил шумные улицы, грохот карет, господ и дам, которые постоянно о чём-то очень громко беседовали, делая вид, что им действительно интересны эти беседы. Несколько раз меня путали с какими-то другими людьми, хватали меня за плечи, трясли, что-то громко кричали, а потом так же быстро отпускали, извинялись и бежали прочь, а я все это время стоял в ступоре, потому что я терпеть не мог, когда громко разговаривают. В приюте меня обходили стороной из-за моих странностей, а мне так было даже легче. Но вернусь к самому началу. Это был редкий день, когда я вышел на улицу, чтобы немного проветрить голову, потому что от долго сидения в душной комнате, которая пропахла красками, мне становилось дурно. Я шёл по улице Декабристов, минуя задворки Юсуповского дворца, как взгляд мой зацепился за афишу Мариинского театра. Афиша гласила, что в эти выходные состоится премьера «Лебединого озера» в новой постановке, а на главную роль утверждена прима-балерина Полина Веласко. Я вгляделся на задний фон афиши. На нем была изображена балерина в образе лебедя в такой позе, что было видно ее лицо, а лицо у неё было наимилейшее. В тот момент я не очень соображал, что делаю, но я, вглядевшись в это лицо, понял, что обязан попасть на этот балет. Оставалось ещё четыре дня, и я очень надеялся, что найду билет в партер, потому что мое зрение оставляло желать лучшего, а я очень хотел поглядеть на это лицо в живую. Билет нашёлся самым случайным образом. Получив во всех кассах отрицательный ответ, я хотел было обратиться к перекупщикам, которые бы продали мне этот злосчастный билет, но в четыре раза дороже. И вот в таких раздумьях меня застала в моей квартире подруга моей почившей родственницы, проявлявшая ко мне активные знаки внимания в надежде, что при вступлении со мной в брак она разделит со мной мое завидное жилище. Она имела ключ от моего дома и всегда заставала меня в моменты моего глубочайшего раздумья, поэтому ей всегда доставалось больше всего остального. -Ох, Павел Николаевич, я опять помешала вашим думам,-всполошилась эта дама. А когда она была в таком настроении, она всегда говорила чересчур громко, чем нарушала тишину и покой в моем доме, но мне приходилось оставаться любезным. -Ну что вы, Аглая Максимовна, ну что вы. Как вы можете мне помешать? Садитесь вот сюда, я вам сейчас чаю принесу. Когда она начинала пить чай, она становилась ещё более разговорчивой, чем обычно. -О чем же вы думали на этот раз, Павел Николаевич? -Признаться ни о чем таком, что могло бы побеспокоить вас, Аглая Максимовна. А вы зачем пожаловали? -Да есть дело, любезнейший. -И какое же? -Доводилось ли вам с вашей скудной биографией,-она любила задевать тему моего приютского прошлого.-Доводилось ли вам бывать в Мариинском театре? -Нет. -Тогда у меня для вас предложение. Моя знакомая достала два билета на премьеру «Лебединого озера», но сама не смогла, может быть вы составите мне компанию? Идти в театр с Аглаей Максимовной было гиблым делом. Тогда бы я окончательно подтвердил свой статус жениха у неё и её подруг, но раз судьба посылала мне этот билет, который, я физически не мог достать, я согласился. Когда Аглая Максимовна услышала мой положительный ответ, она начала радостно щебетать про магию русского балета, про то, какие таланты рождает Россия, и что у неё есть знакомые, которые проведут нас в гримерную к госпоже Веласко. Я переспросил её, чтобы убедиться в том, что я не ослышался, и когда снова получил положительный ответ, до сих пор не мог поверить в свою удачу.