В огне

Из всех чувств в себе я больше всего презирал жалость и ревность. Первое рождалось совершенно неосознанно, и мне хотелось уничтожить его в себе. Я не хотел жалеть никого, в том числе и себя. Не хотел жалеть нищих, протягивающих мне руку на улицах, убогих, ковыляющих мимо меня, тех, кто потерял кого-то. В общем, я не хотел жалеть людей, потому что все в какой-то мере несчастны, а видеть постоянную трагедию и импонировать этому я не люблю. Да я жалел даже себя за то, что мое зрение подводило меня все больше и больше. Я не пропускал ни одного выступления Полины Александровны, но уже не видел её чудесных движений, легкости стана. Только слышал шуршание пачки в тишине завороженных зрителей. И ревность моя будет связана с Полиной Александровной. Мы с ней отдалились друг от друга. Мы уже не виделись так часто, потому что она была на репетициях и в заботах по строительству нового дома. Больше не приходила ко мне, чтобы я рисовал её, или просто для разговоров ни о чем и обо всем. И из-за этого отдаления я начал ревновать. Сначала я грустил, переживал, злился, а потом началось это ужасное чувство. Я ревновал ко всему: к зрителям, которые смотрят на неё в театре, к Гроссе, которая проводит с ней больше времени, чем я, к Севастьяну, который видит её прекрасные движения на сцене, а я уже не могу. А ещё недавно объявилось, что Полина Александровна подписала контракт с нью-йоркским театром балета, что меня добило окончательно. Когда Гроссе подтвердила эту новость, я целый день не вставал с кровати. Так меня прибила эта новость. И если свою жалость я хотел уничтожить, то ревность вполне прижилась. Мысль о том, что она будет жить на другом континенте, я не смогу с ней встретиться, а уж тем более увидеть её новые партии в балете — меня это убивало. Я изводил себя каждый день в раздумьях, что она делает и чем живет, а та даже писем не писала. Мне было ужасно плохо в те дни, и спасала меня только моя картина, которая все еще казалась мне незавершенной. Я оставил на том полотне все эмоции, которые испытывал. Каждый день я засекал в себе новую эмоцию и заносил её в картину. И вот однажды, я сидел в раздумьях над лицом, которое так и оставалась белым. Сидеть приходилось близко, потому что издали изображение размывалось до такой степени, что становилось одним пятном, и лицо было уже не таким белым. Я сидел и вдыхал запах застывшей краски на полотне, когда в дверь постучали. Не люблю, когда меня отрывают от моих мыслей над картиной, но я пошёл к двери. Там меня ожидал почтальон с нарядным конвертом в руках. Пришлось сходить за деньгами, чтобы получить письмо. Когда он оставил меня, я обратил внимание на принесенный мне кусок бумаги. Это был самый простой конверт из бумаги цвета слоновой кости. Я аккуратно вскрыл его и достал письмо из такой же бумаги. Мелким почерком, который я узнал сразу, было написано следующее: «Дорогой Павел Николаевич, Это письмо будет последним для вас и для меня. Я вынуждена уехать из Петербурга по многим причинам. Уезжаю я в спешке, поэтому не прошу искать со мной встреч. Да и когда вы получите это письмо, я буду уже далеко от Петербурга. Павел Николаевич, пишу вам, потому что не хочу быть грубой с вами, ибо вы были очень добры ко мне. Петербург для меня — город памятный. Здесь произошло много событий, и одно из них — встреча с вами. Когда вы зашли в гримерную в первый раз, я поняла, что вы особенный. Я видела, как вы смотрели на меня, когда рисовали. Я знаю, что вы любите меня, и это письмо разобьёт вам сердце. Но я дала себе слово, что буду откровенна с вами до конца. Одним из откровений будет то, что у нас с Андреем состоялась помолвка, и он уехал вместе со мной. Это будет больно для вас, но пусть это скажу я, чем кто-то другой. Я не забуду наших встреч, мой портрет, написанный вашей рукой, вообще признание мне на День Рождения, взгляд ваших влюблённых глаз. Вы прекрасный художник, Павел Николаевич. Вы умеете чувствовать душу. И я могла бы полюбить вас, если бы не те обстоятельства, в которых оказалась. Мне бесконечно жаль, что я не смогла попрощаться с вами лично, но иначе было никак. Спасибо вам за все, что вы сделали для меня. Искренне ваша, Полина Веласко.» Я осел на пол. Она уехала. Она уехала, а я не знаю, куда. Я упустил её. Не предпринял попыток, чтобы вернуть, а теперь она не моя. Никогда уже не будет моей. Полина Александровна — чудесный ангел, прекрасное наваждение в моей голове. Она взбудоражила все мои чувства, перевернула весь мой мир с ног на голову. Те короткие мгновения, которые мы провели вместе, были самыми лучшими в моей жизни. Когда я прочитал письмо, в моей голове звучал её смех. Он был такой звонкий и громкий, что казалось, будто он звучал в моей комнате. Комната. Я взглянул на портрет балерины. Я понял, каким должно быть лицо. Отбросив письмо, я подлетел к портрету и начал рисовать. Через час все было готово. Моя картина была готова. Я отошёл, чтобы ещё раз полюбоваться ею. Балерина стояла на пылающей сцене. Языки пламени уже попали на декорации и половицы сцены, но балерина стояла ровно. Она застыла в позе ласточки. Руки ее были вытянуты назад, словно крылья. Одна нога была отведена назад под прямым углом. Балерина изогнулась, показывая весь свой плавный стан. На ней была алая пачка, создававшая игру с языками пламени. Но главным здесь была не поза балерины, не задний фон, а её лицо. Оно было уверенным и твёрдым, как тогда в пожаре, когда она не потеряла самообладания до самой последней секунды. Я приблизился к картине. Провёл пальцами по полотну, в которое вложил всю душу. Потом сел за стол, чтобы написать записку к картине: «Не прошу ни о чем, кроме одного. Тот, кто найдёт меня, пусть возьмёт на себя ответственность отыскать Полину Александровну Веласко и передать ей эту картину. Делайте с моим имуществом все, что хотите, но картина должна попасть в руки к госпоже Веласко». Я прикрепил записку к картине на видное место. Сел за стол, посмотрел в окно. Был ясный день, каких в Петербурге бывает мало. В этот день солнце светило очень ярко, пронизывая мою комнату своими лучами. Не самый подходящий день для того, что я хотел совершить, но я все решил заранее, и солнце не было помехой. Я оторвал взгляд от окна и пошарил руками по столу. Нашёл перочинный ножик. Приставил к шее. Я жил ради неё, жил ради этой картины. Но полотно закончено, моя муза и возлюбленная уехала с другим мужчиной в Америку, а я всего лишь влюбленный художник. Одно лишь неосторожное движение, и я почувствовал, как тёплая кровь хлынула из моей шеи, а потом солнце перестало светить.