kiss me, love me, fuck me

Кроули сплёвывает едкость и возвращает лицо в прежнее положение. Смотрит на офицера и его брезгливые попытки стряхнуть с себя ощущение чужих губ — не рассчитал траекторию, и пощёчина остановилась правее и ниже. — Давай ты признаешься, и мы все спокойно разойдёмся, — раздражение отражается от стен и стучит по темным стёклам. Энтони, по чисто субъективному мнению Эзры, идиот, потому что однажды его и по этому поводу закрыть могут. — Отвали, — наигранно тянет Кроули и коротко касается левой щеки: только кончиками, быстро и почти незаметно. Всё в порядке: образ тупого мудака не сбили. — Разве у вас ничего не сказано про неприкосновенность? Но, так и быть, сегодня и специально для тебя я сохраню эту маленькую тайну, — усмехается парень на злость напротив. Каждый из них знает прекрасно, что ничего из этого не выйдет. Всё заранее предопределено, и Кроули вполне это устраивает. Видимо, только офицер так не считает. Хочет выбить признание и себе повышение заодно. Пусть потешится, — решает Кроули и запрокидывает голову. Взгляд привычно сваливается в трещину наискосок: ему попадались разные копы. Дотошные, ленивые, скучающие и видящие в каждом врага всего и всех. В среднем он проводил в участке от нескольких часов до пары дней, если считать в сумме. Факторов было слишком много, чтобы выстроить хоть что-то, напоминающее зависимость. Мол, если ты сегодня передо мной сидишь, то в то место, которое меня обязали называть домом, я сегодня не попаду. Нет, так не случалось. Даже чертов автомат с кофе, отдающим желанием научиться делать прочные петли, имел свою партию влияния. Иногда Кроули кидали между комнатами, прикладывали висками об ободранные углы и запугивали тем, что Тони и без них каждый день слышал. Кого нынче пугают угрозы по типу «я вызову своего друга, который одним ударом может тебе проломить череп и отправить тебя к прабабке, вот тогда поговорим». Очень хотелось в такие моменты пожаловаться на некомпетентность, потому что Кроули, между прочим, играл по их правилам каждый чертов раз, даже не пытаясь улизнуть с помощью метода недотраха у каждого второго в этом здании. Иногда даже подыгрывал и изображал потешный страх. Подобное любили все и всегда. Хотя бы потому, что так куда легче допрашивать и добиться признания в чем угодно. Из Кроули вышел бы неплохой актёр второстепенной роли заднего плана с одной репликой на два часа постановки. — Ты ведь знаешь, что всё равно я найду способ. Не сегодня — так в следующий раз, — офицер выдыхает и делает вид, что плевать ему на всех, вся и прочих. На Кроули с его инфантильно-идиотским способом общения, на количество дел, которые ему надо до конца месяца предъявить раскрытыми, на всю систему и звания в том числе. — Ты ведь настолько идиот, что попадёшься опять — я в отпуск выйти не успею. Тони почти обидно, что его считают настолько неаккуратным. Он, между прочим, идеально умеет подчищать следы своих поползновений в сети и количество незнакомых номеров конвертировать в безобидных знакомых. Всё ради того, чтобы всякая офицерская шваль не получала ежемесячно прибавку. — А ты его попробуй напильником по зубам — как миленький всё вывалит, — Кроули обдаёт офицера улыбкой быстрее, чем тот успевает отвернуться. — Наконец-то! — Тони выворачивается на стуле. — Мистер Фелл, а-то я уж думал, что всё: Вы меня покинули, — он хватается за ржавчину дужки и тут же утыкается взглядом в мужчину в рубашке с закатанными рукавами по локоть. — Опять докучает, да? — игнорируя Кроули, мистер Фелл подходит к столу. — А я Вам говорил, что этот засранец именно на Вашу смену выпадет, а Вы, мистер Хаст, не верили. Офицер матерится, сгребает увесистыми ладонями полупустую пачку сигарет и хлопает тяжестью двери за их спинами. Какой молодец — уже выучил, что Эзра Фелл ненавидит делиться особо красивыми экземплярами возбуждённых малолеток с явными проблемами. Которые точно не выявит психиатр, прося объяснить значение пословиц. — Пойдём — оформлять тебя будем, — Кроули прекрасно знает, зачем они идут к нему, и выскальзывает из кресла, тут же прилипая тощим боком к сержанту. Его только спихивают с себя локтем коротким тычком, куда дотянутся — спасибо и на том. Пару раз то ли ради спектакля, то ли ради того, чтобы у Эзры стояло крепче с учётом возраста, Кроули тащили за сцепленные наручниками кисти. Толчки, непотребства и обещания отбить почки до кровавой мочи прилагались. Тони не сопротивляется — по крайней мере, взаправду. Не особо-то и хочется, да и, может, желание подчиняться привлекательным садистам за сорок передаётся половым путём. У них не самый чистый участок. Эзра пару раз говорил, что эти свиньи заслуживают и тараканов, и разрухи, но он, почётный сержант Большого яблока, какого чёрта должен в этом же дерьме копошиться? Он вообще часто жаловался на жизнь, на службу, на бытовуху и на уже шестое за месяц дело об изнасиловании на полке. У него были дела и куда интереснее, и куда значительнее по уровню — Кроули периодически измазывал спермой мысли о том, что это Фелл о нём, а не о повышении за количество пойманных. Но Эзра всё равно смог выбить себе хороший кабинет. Вид не на хоспис и даже не на переулок с круглосуточными нарко-половыми трипами, мебель не старше их всех вместе взятых, да и простреленную стену завесили симуляцией современного искусства. Для Тони всё это ограничивалось хорошим столом, высотой идеально до его задницы. Сделан он был крайне добротно, а Фелл любил прижимать Кроули к столу сильнее, чем требовалось. Дерево выдерживало — ему было плевать, как сержанту на то, куда после пойдёт очередная отодранная им малолетка. Только, сука, далеко его кабинет. Чуть ли не в другом крыле. Эзра идёт на полшага позади — у него широкие плечи, а коридоры строились не как для людей. Тёмные и узкие — даже в аду больше понимания к тварям, что ползать потом там будут. Тони никогда не нравились; особенно, когда его сразу после выпихивали и невнятно махали в сторону запасного выхода. Конечно, он не рассчитывает на прощальный поцелуй, но то, как Эзра размашисто ленивым движением застегивает штаны, по виду куда приятнее скисшего света и спёкшихся мух на дне ламп. Поэтому он страшно наслаждается, когда его ведут лично. Кроули даже изображает послушность настолько старательно, что Фелл не пихает его за плечи и спину, открывая дверь. Тони стягивает очки и образ и прячет их в кармане тёмно-серой джинсовки. — Раздевайся и иди, — сержант кивает на стол, и Тони, цепляясь пальцами за нижний край футболки, видит в отодвинутых документах явный признак того, что его ждали. — Если опять что-то свернёшь — вернёмся к кабинкам, ей-богу. Кроули морщится — он хорошо помнит коленями колотый кафель и запах аммиака, усиливающийся прямо пропорционально приближению к полу. Эзра не замечает — Тони прячет лицо в протаскиваемой по голове и лицу ткани. Он стягивает джинсы — Фелл сказал, что не будет снова бороться с просроченной модой на безмерно облегающие вещи, — и остаётся в одних трусах. Это сержанту уже нравится. Тони задумчиво скоблит рёбра коротким ногтями — касание переползает на шею. Кроули, хоть и высокий, но худоба и не самые аккуратные попытки выбриться сбивают пару лет. Он всё ещё уверен, что Эзра любит помладше, и, прижимаясь веснушками к лакированному дереву, не хочет думать о том, что он сам поддерживает эту культуру. Пока Кроули возбуждён, он чувствует только давление резинки чуть выше таза — никакой совести или чего потяжелее. Ему почти даже плохо не было, когда он играл в девицу в беде: стонал так жалобно, давил слёзы на тощие щёки и умолял до заикания. Потом — только не самый лучший отходняк. Тони ставит ноги не слишком плотно и, опираясь лбом, вжимается грудью в отстранённо холодную поверхность. Он закрывает глаза. Чтобы не было соблазна обернуться — Эзра тогда поджимает губы и говорит, что он нетерпеливая блядь. Сержант не любит спешку. Он предпочитает любить размеренно — когда Тони пробалтывается пьяный, его всегда поправляют. Насиловать, а не любить. Кроули говорит, что у них всё добровольно, и скидывает чужие руки со своих плеч — знает он таких, сопереживающих. После второго стакана — а иногда и вовсе не включительно — умение комбинировать слова сочувствия заменяется воняющей духотой возбуждения. Кроули больше не жертва, а объект быстрого снятия стресса. — И что ты натворил на этот раз, дрянь мелкая? — Тони слышит, как за его спиной стукается пряжка ремня о металлические люверсы. — Я почти выше Вас, — он лениво скребёт пальцами и внезапно задаётся вопросом: какого цвета ремень Фелла? Об его спину трётся по-сырому холодный воздух, а Кроули кусает верхнюю губу, медленно сползая зубами, и пытается вспомнить. Это кажется страшной необходимостью. — А идиот всё тот же, — Тони пропускает момент, когда Эзра стягивает его бельё. Ткань застиранного цвета облегает щиколотки, и Кроули дёргает голым плечом, заменяя желание поднять поочерёдно ступни и стряхнуть. Он отчётливо слышит, как терпко шуршит отделанная кожа в руках Эзры. Но подумать о том, почему Фелл не откладывает ремень, времени не остаётся — боль режет по натянутой коже правой ягодицы. Хлёсткий, как удар, вдох обжигает мягкое нёбо, и Тони сдавливает пальцы до кулаков. — Я тебе сколько раз говорил туда не соваться? Особенно в это время, — Эзра говорит спокойно — бьёт сильно. Кроули дёргается и, переминаясь, тяжело понимает, что от него ждут ответа. — Я же не совсем — я всё-таки смотрел. Наверное, всё-таки ремень коричневый, как обычно бывает, — думает Кроули. — Если бы ты смотрел, я бы сейчас тут с тобой не возился. — Вы так говорите, как будто это Вам не нравится. Или темный, почти чёрный — в тон форме, — думает Кроули. — Не наглей. Фелл закрепляет этот тезис ещё двумя ударами внахлёст. Тони вскидывается. — Ладно, ладно, я понял. — Ни черта ты не понял, паскуда долговязая. Кроули понял. Понял, что ремень не может быть чёрным, потому что Фелл всё же за наличие цвета, и что его всё ещё возбуждает боль — подтверждение душно прижимается к мягкой полоске волос на животе. Это, скорее всего, из-за отца, который так и не завершил свою программу воспитания — исчез раньше. Тони не скучал. Он почти избавился от вяжущего отвращения, когда кончает на очередной получасовой ролик с дисклеймером о полной добровольности и согласии обеих сторон. Когда Эзра с нажимом проводит ладонью по вспухшим полосам на его заднице, Кроули прикусывает язык. Сержант ни разу не интересовался, нормально ли ему. Но не то чтобы Тони был против. — Раздвинь ноги, — из голоса Фелла исчезает вся расхлябанность кабинетного сержанта, и Кроули повинуется легко хлопнувшей по бёдрам ладони. — Готовился? — Тони кивает — Эзра усмехается. Кроули знает, кем его считают и какие характеристики с пристрастием записали бы в личное дело. Может, даже представляют себе, что его и вовсе растягивать не надо — уверены, что у него уже сегодня был секс. Думают, что Тони сам добровольно стелется под каждого и ума особо не потребуется, чтобы в итоге вставить ему. Шлюха малолетняя. Эзра, может, и решил для себя, что Кроули — как сучка в течке, но рвать его не собирается. Скорее, конечно, больше брезгливости и нежелания после просить убрать пол и успокаивать Тони, нежели человечности. Хотя, какое успокоение. Разрешит немного, но не слишком долго — а то работать надо — посидеть у себя в кресле, похлопает по плечу и выдаст какую-нибудь мелочь, чтобы обидно не было. Кроули гордо хранит у себя зажигалку с первыми буквами Нью-Йорка и несколько пакетиков ромашкового чая, а за матрасом у стены — аптечку. Пальцы Фелла оказываются скользкими и привычно толстыми. И входят почти свободно. К счастью, Эзра это не комментирует. Ему вообще кажется, что Феллу плевать. Он не слишком обременён вниманием к слухам и разговорам. Перед ним просто чистое тело — спасибо, что хоть фамилию помнит. Звучит не особо приятно, но Кроули обещает себе после подумать об этом. Эти мысли, падая перед самым сном на пол с ветошного матраса, уже скоро пробьют пол. Кроули выгибается и вместо предвкушения вспоминает, что у него вообще-то всего несколько партнёров за месяц и один постоянный. И то — он не так давно навсегда сменил место жительства. Тони было почти неинтересно, поэтому историю о том, что его отца обещали в скором времени начать судить, а он решил проблему другим путём, он пропустил почти целиком. Кроули едва помнил, что его звали Даг — полное имя Тони и на расстреле не воспроизведёт — и он всегда завязывал в жидкий хвост волосы до плеч. Кроули поворачивает голову, и его окатывает бурым со стен. Он уверен, что пару лет назад они точно были на полтора, а то и на два тона светлее. Всё от неблагоприятных условий и тяжелой жизни. От президента Тони отводит глаза и смотрит на общую фотографию из девяностых. За столько раз он уже успел найти Эзру, молодого и улыбающегося искренне. Как будто его ещё не успела испортить ни бюрократия, ни определённая власть с безответностью. Кроули думает, что, встреться они тогда, у них бы правда что-то могло получиться. А потом вспоминает. Ах, да, точно. Эзра вытаскивает чуть согнутые пальцы и стряхивает на периферии — не то чтобы пытается очистить, скорее, формальная брезгливость. Для него и подготовка как подпись поставить. Не слишком приятная необходимость, но ради дела перетерпит. Кроули определил окраску по попытке быстрее отделаться. Ничего, ему хватит. Даже если будет неприятно — не больно, нет, он уже прошёл этот период, — он перетерпит. Ради того, что будет после. Когда он сможет дотянуться до члена. Презервативов на него не жалеет — безопасность ещё со старшей школы превыше всего. Да и Кроули не самый надёжный партнёр. Но этого хватает — целовать его никто не собирается. Он не обижается — понимает. Лучше так, чем сразу за дверь, а то и в другой проём. Вспоминать свой первый поцелуй со своей пятой любовью всей жизни он не хочет — концентрируется на руках на осунувшихся бёдрах. Эзра не цепляется — держит аккуратно. Но приличным это язык назвать не повернётся. Фелл всегда пристраивается долго. Через какое-то время Тони понял, что в большей части случаев ему приходится помогать себе рукой, чтобы было покрепче. Хотя плевать он хотел, как он выглядит в глазах Кроули, находящихся в обычном состоянии повыше его макушки, — важнее в своих глазах быть если не героем, то хотя бы хорошим любовником. Бесчувственным, но хорошим. Он не был подонком. Ублюдком — да, но не подонком. Он даже всегда таскал с собой набор базовой вежливости; мог назвать нужного человека «дорогой» и угождать. На Кроули почти не оставалось, но он не жаловался особо. С приторно вежливым копом было бы совсем заунывно. Эзра толкается мелкими полу-рывками и перемещает руки на его плечи. Как опору. Тони знает этот темп, взрывающийся по нарастающей. Нет, конечно, Фелл не будет в жизни ради него из сил выбиваться, но ритм задаёт неплохой. Кроули оценивает каждый раз, как в первый, когда его к столу даже близко не подпускали. Тони хорошо. Ему безусловно хорошо, страшно хорошо, отчаянно хорошо. Как и всегда, когда он оказывается здесь. На него смотрит какой-то писатель уровня школьной программы на календаре, а Кроули даже смутно не припоминает и закрывает глаза. И стонет — куда без этого. Когда-то он даже помнил, что такое искренность и как ею пользоваться. Да так, что стонал, только когда звук рвал гортань и о зубы стучался. Зубного липовая страховка, конечно, не покрыла бы, поэтому Тони открывал рот и протяжно полувыл. А потом голос сбивался о ритмичные шлепки бёдер. На Эзру осталось только умение и инстинктивный расчёт, когда стоит начать, а когда прожевать и проглотить любой звук. Фелл трахает резковато, быстро, но усердно. До прогиба в спине. Кроули едва слышно скулит, чтобы очевидное не обросло аудио-доказательствами. Конечно, Эзре никто ничего предъявлять не будет — он всё-таки самого Архангела поймал — но лишняя отчётливая шутка за спиной не была предметом первой необходимости. Тони понимал, что в участке большинство не самых уродливых выходят раньше не из-за залога или весомого оправдания. Но остальные всё-таки не так нагло уводили своих подопечных: новых лиц тут почти не появлялось. Благо, что заводить знакомства никто не пытается. Кроули, продумывая мир своей мечты перед сном, всегда представляет, что Эзра хватает его за волосы и с силой оттягивает. Он бы мог тогда продемонстрировать все свои умения выгибаться, как надо. Это сейчас у него всего по плечи, а раньше что было! За тот хвост можно было основательно потаскать его, так ещё и на руку намотать. Тони гордился своими волосами, считая это лучшей частью себя. Да и, если что, продать можно будет за неплохую сумму. В реальности прикасаться к нему по большей части брезговали. Фелл однажды вцепился в его кудри, когда Тони уж слишком активно пытался доказать свою невиновность — перваком ещё был. Думал, что даже в пустом кабинете без намёка на продолжение формального разговора всё ещё нужно продолжать отпираться. Он никогда не просил своих любовников — хотя, уж больно красивое слово для них, — запускать руки по кисти в густую рыжину, но представлял всегда. Чаще всего фигурировали одни и те же руки с закатанной по локти синей формой. Кроули так и не научился быть полностью вовлечённым в процесс: даже в момент оргазма он всё ещё думает о чём-то. Мысли дробятся, коверкаются и лепниной повисают на височных костях изнутри, но Тони всё равно цепляется, как может. Даже если ему хорошо, как описывали в бульварной клубничке, которую забыл рядом с толчком отец. Может, он просто слишком рано узнал о том, что секс переоценён, а оргазм — разочарование, и решил не заморачиваться. Правда, он сначала узнал, а уже гораздо позже понял. Он думает о цене правосудия, когда Эзра свободно гоняет в его заднице. Он потом решит, что это куда лучше, чем размякший от частого использования вопрос, зачем всё это вообще нужно. Это досадная привычка, которая затыкается либо повышением градуса, либо воспоминанием о том, какой же, блять, Фелл красивый. У Тони начинают затекать руки, но он в угоду удовольствию в ближайшем будущем решает не пытаться переползти в более удобную позу. Да и не так уж и долго осталось: возраст сказывается, да и Кроули в реальность же не из слухов вылез — он достаточно узкий. Эзра дышит с тяжелым присвистом, переминается пальцами по напряжению в плечах и толкается почти на свой максимум. Он никогда не стонет — то ли слишком часто в молодости на завтрак стереотипы не жуя глотал, то ли оставляет для особого случая. Тони раз в несколько задержаний думает, что и такой праздник у них в участке будет. Он подождёт. Он запрокидывает голову, как будто его оттянули, и сам стонет на выдохе — подождёт. Кроули пока до жути и попыток подделать возраст в документах молод — подождёт. Он только научился спорить с барыгами насчёт наценок, а не молча хватать всё, что предложат. Ему едва только стало можно садиться за руль и вступать в брак. А до того, как самостоятельно купить алкоголь, ему ещё полжизни и сотни собранных крышек от дерьмового пива. Хорошо, что на любовь юриспруденция не распространяется. Хотя на его первый поцелуй законом по старой дружбе был наложен статус «этого не было, давай забудем?». А он ведь его правда любил. Ему хорошо. Хорошо где-то под вилочковой железой и немного влево. Это гораздо лучше механического удовольствия от не сбитого ритма фрикций. Это не выдадут даже по карточкам — Тони сам должен уметь цепляться так, чтобы не оторвали. Это не сравнится с неуклюжей попыткой дотянуться до собственного члена, чтобы кончить не только от мыслей, какие же сильные на самом деле у сержанта руки. Да и чтобы всё было почти одновременно — Фелл спускает раньше в девяти с половиной из десяти. Кроули не знает, будет ли Эзра возиться с ним в противоположном случае, и не слишком хочет выяснять — поприятнее разочарования, если что вдруг. Хотя Тони поставил бы свой недельный запас никотина с привкусом вишни и усталости, что сержант своё умение доводить партнёра до оргазма в течение минуты не растерял. Не в нарушителей же закона он палить им будет. Тони чувствует, как Фелл выскальзывает из него, и сам представляет, как сперма бы стекала по его бёдрам. Он притворяется, что не знает о дотошной аккуратности сержанта. Кроули слышит, как Эзра скрипуче выдыхает и стягивает презерватив. Под шуршащий удар резины о целлофан в мусорке он ускоряет движения кистью. Они короткие и не отпускаются до основания. Он почти только крайнюю плоть и цепляет. Когда Кроули кончает, он не видит звёзд, бежевато-мутный пол не уходит из-под ног и имя он своё не забывает. Ноги до щиколоток не покрываются судорогой — он только глаза прикрывает и по привычке сминает зубами губу с левой стороны до кожи под ней. Тело не слишком сильно пульсирует, и, если бы Эзра всё ещё был в нём, он бы почувствовал. Но нежиться долго ему никто не позволял. Кроули отталкивается всей кистью от стола и поднимается, тут же ища глазами салфетки. Они это не обговаривали, но после себя надо оставлять чистоту. Как физическую, так и чувственную. Нечего по отделу разбрасываться подростковым разочарованием и гиперболизированной тоской. — У тебя крыша сегодня есть? — А тебе сегодня есть дело? — Не паясничай — у меня сегодня не ночное, и приезжать вытаскивать твои переломанные конечности из КПЗ у меня желания нет. А мальчик ты взрослый — понимаешь, что каждый с тобой поголовно тут хочет сделать, — голос Эзры угловато мнётся в тёмных брюках, и Кроули давит громкость вдоха, когда скидывает грязные салфетки куда-то под стол. Фелл часто упоминал ещё и наглость Тони. К сожалению, на неё обращал внимание не он один. — Был бы взрослым, — звук едва вырывается из-за плоских щёк, — ты бы внимание не обратил. — Что ты там бормочешь? — Ничего. Когда Тони поворачивается, Эзра втягивает живот, чтобы увидеть нужную дырку на ремне. Так вот он какой. Он обходит сержанта и молча одевается. Всё в порядке, всё как обычно: он снова после перешёл на «ты», а Эзра не высказал ему. Волосы падают на лицо, лезут в глаза, но взгляд сквозь них не пробивается. Фелл уточняет, помнит ли Кроули, где запасной выход, и просит чуть поторопиться. Что-то ещё про документы говорит и про то, что в жизни не оставит Тони одного в своём кабинете. Кроули не спорит — ловит тяжелую дверь, которая легко ему все пальцы переломами бы украсила, и идёт в противоположную сторону. У выхода сбоку висит сломанный датчик — Кроули, толкая от себя, думает, дал ли бы ему Эзра карточку, работай всё исправно. И про его ремень. Иссиня-чёрный. Улица бьёт его ниже пояса выдохшимся воздухом и чем-то гнилым. В прошлый раз это была крыса, с черепа которой уже съели всё до идеально чистой кости. Кроули поправляет джинсовку, хлопает в проверке свою драгоценность в нагрудном кармане и начинает быстро идти по темнеющей узости переулка. Через пару поворотов его глаза уже скрывают чёрные стёкла. Он выходит на площадь через улицу, чей асфальт не видно из-за драных пакетов с мусором. Кроули отпихивает ногой банку с покорёженной мордой быка и морщится. Была бы у него душа, была бы такая же жёсткая и выглядела бы так же помято. Тони уверен, что ему выдали бы уже бракованную. Чтобы позволять уродовать было проще, а после в переработку сдать без сожаления и привязанности к непригодному металлолому. Тони усаживается на любимые ступени дома у самого края и вжимается спиной в пошедшие ржавой паршой перила. Пачка с почти оторванной крышкой вдавливается в печень, а после — в пальцы. Ничего, скоро уже закончится и можно будет снова попытаться быть поосторожнее с дешёвым картоном, не терпящим никакого давления. У него тонкая бумажная организация упаковки, а Кроули раз за разом не уважает его коробочные чувства. Кроули несколько раз щёлкает зажигалкой из другого кармана — всё в холостую. Его сигареты, по словам Эзры, оскорбление табака в чистом виде. Он однажды даже швырнул Тони свою только начатую пачку. Кроули тогда не поймал, потому что кинулся, растопырив пальцы, хватать подобие заботы. Он хранил сигареты в нагрудном кармане и ни одной не выкурил. Хранил как память о том, что Эзре Феллу бывает не плевать раз в десяток оргазмов. Каждый раз на обыске Тони, язвя и отбиваясь, всеми силами старался сохранить пачку — по важности на уровне вшитого в подкладку товара. Когда кончик сигареты наконец затлел напротив жёлтых занавесок в окне на втором этаже, Кроули выдыхает вместе с дымом Вопрос. Он никуда не исчезает и не тлеет, не горит и не растаптывается резким плоскостопным движением по полукругу. Да Тони и сам привык за него цепляться: когда-то даже без него уснуть не мог. Хотя с ним всё было то же самое. Вопрос существовал уже почти больше года, но Ответа не было до сих пор. Ради чего всё это? Он же, черт подери, не влюблён в него, а секс он всегда найдёт — личиком и задницей приятным на вид вышел. Да и какая вообще любовь? Сержант вряд ли в принципе такие слова до сих пор не вычеркнул из лексикона за ненадобностью. А Кроули сомневается, что не протух уже настолько, что даже попытка не вызовет мгновенное отторжение. Со всеми моральными и физиологическими последствиями. Ради того, чтобы себя нужным почувствовать? Так это надо было заплаканному рыжему малышу с обидой на пол-лица, а не ему сейчас. Как защита и гарантия? Раньше Кроули был куда осторожнее. Так к чему это всё? Тони оттаскивает пальцы от губ, затыкая мелочное желание не тратить тление на раздумья. Дым стремится к Богу, а Кроули даже не смотрит. Он не признаёт Его существование после того, как сестра за одну осень сгорела, таскаясь по судам и следствиям. Тони, в целом, пришёл к выводу, что вера убивается омерзением, а потом возвращается, когда страх пообещает вернуться и выдрать наживо сонную артерию. Он сейчас как раз в этапе ожидания нового потрясения, которое сломает его потолок, откуда проглянет Бог. Кроули даже молиться не умеет, но, чувствуя, как горьким дерёт лёгкие, думает, что ради Эзры бы научился. Будь на то причина, возможности и хоть капля интереса с другой стороны. Это не Ответ, но на эту сигарету неплохо. Он ведь до сих пор хранит голос Фелла у собственных связок и вспоминает, как однажды, забывшись в усталости, Эзра взял, а не схватил его за запястье. Вопросу не хватит, но даст, что переварить на пару часов. Мотивы сержанта он почти пропускал в мыслях. Мол, в целом, всё законно, но это так всего несколько месяцев. Эзру явно цепляла не только минимально пороговая опытность и полу-идеал в комплекции. Затягиваясь до горла и ниже, Кроули думает, что мог бы понять своего первого насильника. Он вбивался в Тони, едва доросшего подбородком до высокого обеденного стола, со словами о том, что ему интересно, что он чувствует. Может, конечно, жалкая попытка оправдать себя в глазах жертвы, а, может, и правда интерес. Кроули правда мог бы понять — он так же схватил свою первую таблетку. Когда звук мотора начинает отскакивать от мостовой и стукаться о его веснушки, Кроули прикусывает фильтр. И не поворачивается. Он и без того знает, кто это, а раздача гордости в благотворительных акциях ещё не предусмотрена. Он знает, а как он может не знать? Если он ещё год назад всё узнал. Не то чтобы случайно — просто стечение обстоятельств и его присутствие в нужном месте. Звук огибает площадь с противоположной стороны и захлёбывается, прекращая движение. Тут же начинают хлопать двери, в камни проваливается смех и высокий женский голос. Кроули кажется, что его стошнит. Но хуже становится, когда он слышит его голос. Размякший от усталости, но это совершенно не скрывает нежность, блядскую искреннюю нежность. Тони завыть хочется, но он нажимает сильнее на окурок, пока светлые ступени не украсит новый обгорелый след. Он зовёт свою дочь по имени и добавляет «радость моя». Кроули не выдерживает и поворачивается: Эзра держит на руках белокурого ангела и обещает жене завтра заехать в магазин за батарейками. Его пальто, слишком холодное для будущей осени, жмётся к ногам сержанта всего в метрах двадцати от Кроули. Тони хочет думать, что ему плевать, и убеждает себя в этом, не отводя взгляд ни на секунду. Он всё смотрит, смотрит, смотрит. Смотрит, обхватывая локти и прижимая к животу. Смотрит, как черная дверь с кованой массивной ручкой касается коврика и режет его мир пополам. Кажется, разрез приходится где-то под горлом Кроули. Режут по живому и даже не прижигают. Тони на секунду позволяет себе прикрыть глаза, чтобы ничему не позволить плеснуть через край. Эзра ни разу на него не посмотрел.