kiss me, love me, fuck me

Всё это длилось уже больше года. Не то чтобы Тони считал — просто случайно помнил точную дату, когда впервые его не в КПЗ кинули, а утащили к кабинкам. Конечно, Кроули помнит, что росписи в графике уборки ни черта не значат и что у Эзры была сломана собачка на ширинке. У неё не сходилась арка, и Фелл лениво дёргал молнию, пока идеальные короткие полукруги ногтей соскальзывали по джинсе. Кроули напускно скалился с колен, пока на уровне его глаз слипалась туалетная бумага с узором, как рытвины на коже. Тони до сих пор не называет вещи своими именами. Мы делаем «это» за закрытыми дверьми кабинки. Я всё чаще раза-двух в месяц кончаю, представляя его голос на моём имени. Ничего особенного, что вы заладили? Всё было и есть в порядке. У кого не было в юности истории, о которой потом только двумя словами и улыбкой без зубов? Кроули просто нравится гарантия того, что ему снова будет хорошо. Неважно, как именно и что ради этого сделать придётся, — всё равно ведь после только результат помниться будет. Это нормально, и вполне его устраивает. Когда это его не устраивал такой расклад? Даже если обычно всё так сильно не затягивалось, но Тони из раз в раз всё не хватает терпения дойти до мысли, в которой его что-то да настораживало. Напрягало. Отпугивало. Боже мой, он ведь не эфирная дебютантка, чтобы ждать и просить только любви! Как будто ему правда нужно, чтобы его в лоб целовали и обещали быть всегда рядом. Это дикая архаика — ему не нужно, спасибо. Кому вообще нынче нужна любовь? Быстрые эмоции в моменте — вот бич его времени. Может, ещё гормоны — Кроули всё ещё помнит про возраст. Он вполне объективен. Как и Эзра, при первой же встрече выцепивший его. Видимо, Фелл уже тогда оценил умение подростка расслаблять горло и дышать через нос на один-два балла выше порога. Потому что сегодня сержант плюнул и сказал, что заставит Тони весь блок языком вычищать, если малейшее что. Кроули радовало, что Эзра не сомневается в его способностях, но гораздо больше — что ему разрешили остаться. Случись это лет десять назад, Тони бы сиял из-за мечты ещё из подгузников — хотя бы раз рядом с уважаемыми людьми побывать. Пару лет назад — в жизни не полез бы. Сейчас он крутит руки около рта, чтобы хмурому объекту его сегоднявечернего всего и вся не отсвечивало. Наверное, Кроули всё-таки должно это напрягать — он совершенно не служителю закона свою душу планировал отдавать за пару часов рядом. Тони же почти умоляет взять. Выворачивает, на столе красиво и без складочек раскладывает. А это определённо должна была быть фиктивная сделка, где в конце оказывается, что, либо его душа — выдумка, либо положить забыли. На крайний случай — стухла во время пути. Но никак не копу. Даже кудрявому и с привычкой разгрызать пластик колпачка с синим отливом. Да нет, его вроде пока всё устраивает. Да и не просто так он здесь. Кроули даже почти не врёт, когда говорит, что ему сегодня негде пристроить свою задницу на ночь. Не то чтобы его ждали дома, а Эзра периодически спрашивает, куда тот денется, после того, как кончит. Из-за минутного порыва вежливости, из-за того, что после придётся разбираться с подростком под кайфом или новым изнасилованием — но интересуется же. А Тони умеет ластиться словами и обещать всё подряд, даже не запоминая. Его было бы очень легко развести на что угодно, если бы в графе «приз» стояла очередная возможность увидеть Эзру. Фелл соглашается. Кроули улыбается до тошноты. В кабинете душно, как будто все проекции Тони вылезли и разом разинули пасти. С гнильём вместо зубов и продранным языком. Кроули дышит через раз и растягивается в кресле напротив стола сильнее. Правда, всё сиденье продавлено, и спина затекает моментально. Его удача — идиотка без навыков ораторского искусства и умения договариваться, но даже ей иногда удаётся выторговать у пятницы не только подействовавший анальгин. Который Кроули, конечно же, запьёт чем-то покрепче. Конечно же, не вспомнит, зачем принимал и после каких слов решил, что достаточно знает человека для рук в его нижнем белье. В этот раз его удача — счастливая сука и тоже пялится на Эзру. И «ты, это, на него смотри, ну, давай ты это, черт тебя дери, не проебись». Рамочный президент и молодой коп со стен ей поддакивают. — А Вы правда поймали Архангела? Эзра выдыхает так, что светло-седой завиток со лба подлетает. — А тебе дело какое? — у Фелла на столе бумаги, бумаги, бумаги, господи, помилуй бедных экологов. У Фелла квартальный отчёт, прошлонедельный протокол и десяток актов, половина без подписей. У Фелла желание перейти в другой отдел и письмо, кому следует, чтобы с офицера не начинать. У Фелла в кабинете подросток, который играется в нанятого самим собой детектива и в «полюби хоть моё тело на час из семисот тридцати». — Хочу знать, с кем дело имею, — Кроули изворачивается, роняя подошвы на пол — они целуют кафель с глуховатым стуком. Хоть как-то сесть поудобнее, да и так кажется, что разговор больше интересует. — О Вас же столько слухов и историй в народе ходит. — Хоть интересное что-то или так, фуфло? — Тони видит, как слабоватый интерес сползает с левого края его губ. Это зацепка, это шанс, это неслучайно точный шаг к Ответу, ради которого он здесь. — Есть и неплохие, — пару ударов ресниц друг о друга. — Могу рассказать. — Да не слишком надо. Кроули супится и морщится, как будто снова по горлу проворачивается раскалённым камнем английская водка. По его плану, Эзра уже должен отвечать на действительно интересующие его вопросы. Или хотя бы возбудиться. Он всё понимает: возраст, работа и проблем куча. Но так бессовестно его игнорировать — нет, так дело не пойдёт. Кроули кто-то безостановочно пишет, и он морщится, залезая рукой в карман и нащупывая кнопку выключения звука. Какой-то особо участливый мальчик — на кой чёрт ему это надо? — Но, да, правда, — сержант аккуратно до даже божественного раздражения укладывает листок с подписью в общую стопку и тянет кисть к волосам, — я поймал Архангела. Было интересно за ним гоняться. Он был хитрым, а это нынче редкость. Нонсенс. Мне пришлось не одну ночь на патрули подряд потратить. Он затеял с нами игру, а я понял правила. — Он сколько убил? — Двадцать три, — Тони думает, как в их клетку с бурыми стенами, всего пять на пять, забьются эти два десятка и будут смотреть на него. Он никак не может определиться, будут ли они живыми или обязательно выронят пару желтых зубов и фаланг на него. — И дальше бы продолжил, но я вовремя остановил. А дальше всё — электрический стул. Они всё пялятся на Кроули, когда он замечает в полумёртвой толпе, что у того, дальнего, рыжего, рубашка на груди темнее бежевого. И губы вспухшие, и язык слишком сильно вываливается. А президент всё улыбается и делает вид, что не видит. — У нас разве это не запрещено? Этот рыжий всё смотрит на Кроули, весь дёргается и челюстью водит — Тони его не понимает, у него весь рот в вопросах к нему, на которые он не собирается давать ответы. — Так я его в Вашингтоне поймал, — между тел Кроули всё же удаётся поймать по-зелёному незаинтересованный взгляд. Конечно, Эзра ведь уже четвёртый десяток как видит в своём кабинете похороненных в закрытых гробах. Кому не надоест. — Здесь я осел уже на закате себя. Интересно, а мистер Фелл явится хоть пару слов о его удобном теле сказать? Или профдеформация на любовников тоже распространяется? Кроули всё пытается не отвлекаться на толкающуюся толпу перед собой. Они уже почти успели разучиться ходить и качаются из стороны в сторону, закрывая собой всё самое важное. И отвлекая, отвлекая, отвлекая. Десятки жадных до чужих взглядов и слов твари. Кроули уверен, что, если не обращать внимания, они выжрут всё, что осталось между ними с Эзрой. — Ты помнишь его последние слова? — Кроули интересно, Кроули почти игнорирует свой план, Кроули хочет знать, о чём вспоминать перед слабым сорвавшимся оргазмом. Кроули хочет наконец ответить рыжему и также пусто смотреть сквозь их руки. Эзра, Эзра, помоги. — Нет, конечно же. Мне это зачем? Детям вместо сказки на ночь рассказывать? — Как трофей, — Тони пожимает плечами и ёжится. Тела ёжатся следом — и тот, весь седой, ёжится, сутулясь. — Я бы запомнил. — Проработаешь лет двадцать, и мать свою с трудом вспомнишь. Бред это всё, — Эзра выдыхает, толстоватым пальцем водит у глазницы, стряхивает что-то с подушечек — и снова забывает посмотреть на Кроули. Даже когда тела лениво разбредаются по углам. — У тебя желание не этого подонка слушать, а спихнуть тонну бумаги на кого-нибудь другого. Потому что все поохают, повздыхают и разойдутся, а тебе оформлять всё и вся. Да и не был Архангел особо разговорчивым. За него всё адвокат да адвокат. Не самый глупый ход, но было ясно, что не оправдают. — Если во время Нюрберга Джексона чуть не сломали, то что говорить о мелком убийце, — Кроули поджимает руки к себе — тела выхлебали всё тепло и весь кислород. Наверное, тот рыжий хотел ему сказать, что почти весь взгляд они тоже себе забрали. — Что-что, а Архангел мелким убийцей не был, — нет, всё же пару секунд оставили — и Тони готов бросаться к гнилым стопам на живые колени и торговаться до некрозов по всем рукам и ногам. — Его не зря восемь лет выцепить не могли. Хитрый был, так ещё и садист. Ты бы видел, что с жертвами творил — самых стойких прошибало. В мире тел и Кроули было достаточно легитимной жестокости, чтобы спокойно пережёвывать залежавшиеся хлопья, пока на экране во всех подробностях показывали развороченное тело. Он в детстве в школе играл в колдуна в рясе убитого деда. Округлая дырка с запёкшимися краями сползала ему до желудка. Тони с усилием трёт глаз чуть выше линии роста ресниц — не то чтобы он умел нормально высыпаться. Жить и не пить жадно-дорвавшись тоже. Пока палец скользит до виска, и он думает, что Эзра должен оценить интерес к его главному делу. Вряд ли, конечно, выделит целую мысль на это, но подсознательно — вполне. Тони ведь даже пару дат в интернете пробил и немного про детство этого небесного вычитал. Даже узнал, почему того Архангелом величать стали. Чтобы блеснуть, если умения выстилаться и давать другому ощущения всеобъемлющего превосходства не хватит. О том, что почти точно всё затевалось ради начала разговора с выстроенным планом, Кроули старается даже с собой не особо распространяться. То ли для большей реалистичности, то ли потому что забывал постоянно. Вся его жизнь — свалка, где полысевшая голова куклы измазала губы забродившим йогуртом с запахом синтетической клубники. Тони представляет рваные, как ошмётки подгнивающей кожи, куски ягод и морщится на пару пальцев ниже протёртых колен. Наверное, хотя бы одно тело скривилось, пока он не видит. Их почему-то стало меньше. — А Вы с женой раньше этого дела познакомились? — Кроули снова слишком сильно хочется думать, что она обыкновенная дура, выскочившая по залёту или за модное «а мой парень — мент». Ему хочется думать, что Эзра тоже так считает и что в их браке не клятвы, а желание сохранить красивую картинку и отца для детей. Хочется до асфиксии и сплющенной трахеи — хочется быть не последним звеном в «работа-семья-заскочить к маме-лампочку в кабинете поменять-кажется, ни про что не забыл». — А тебе разница какая? — Интересно, как складывалась личная жизнь после такой удачи в карьере, — Кроули кажется, что это не его язык отскакивает от зубов, тычется в нёбо, не его голос — этот всё то рыжее тело. Которое он почему-то никак не может разглядеть среди оставшихся. — Это не удача — это работа по двенадцать часов в сутки и умение логические цепочки на опережение строить. Но не волнуйся — тебя такое обойдёт, — Фелл усмехается, и Кроули не хочет сглатывает слюну — точно до интоксикации. — Но, конечно, я её раньше встретил — ещё учились тогда. Можешь даже посчитать, когда: это девяносто четвёртый, и мы тут только-только контакт налаживаем, — Эзра, чуть вскидывая подбородок, указывает на молодого, честного и застеклённого. — А через год она уже раскладывала на моей полке в ванной свои причиндалы. Сколько мне тогда было, а? — Двадцать пять? — Кроули отвечает сразу же, даже не пытается что-то высчитывать. В комнате, где снова что-то гниёт, даже тетрадные столбики будут давать ложные показания. — Даже дочь моя бы справилась, — Тони представляет, что у его жены даже с калькулятором всегда разные числа выходят, и он снова может вдохнуть. — Мне только-только двадцать стукнуло. Она долго от меня бегала — конечно, первая красавица округа! Роскошная женщина — каждый вечер толпы под окнами. А я добивался — как видишь, успешно, — Кроули и без того знает, что у Фелла это чёртово кольцо на чертовом пальце. Кроули не смотрит, Кроули представляет, как рождается в семидесятых. — Она всегда умной была — понимала, что, если сейчас не согласится, очень хороший вариант потеряет. Тони знает, что Эзра продолжит рассказывать дальше, чтобы показать, доказать, оказаться выше должности, карьерного роста и удачи на личном фронте. Знает, что ему надо слушать, чтобы, будучи прижатым к столу с голой задницей, было о чём упомянуть между стонами. Помнит про жизнь во имя интереса к деталям и чужим эмоциям — и не может расслышать. Жена, свадьба, первый ребёнок. Повышение, документы, после каждого скандала она меня по рукам гладит. Она, она, она, она. Даже Бога в церкви реже упоминают, черт подери. Тони чувствует, как грудная клетка становится слишком узкой для того, чтобы снова вытолкнуть воздух. Слишком широкой для повисшего Вопроса, который он снова не задаст. Кому это вообще к чёрту нужно? Они в пустой комнате, в которую влезает двадцать пять человек со свободным перемещением, но в которую никак не вместился блядский Ответ. Даже если всю мебель вынести и Кроули выгнать. Кому это вообще к чёрту нужно? Каждый день Кроули кажется, что он всё понимает в человеческих отношениях, пока смотрит на сбитое ровно на двенадцать часов и четыре минуты время в автобусе. Ему кажется, что люди большую часть своих проблем выдумали. Сами себе поставили рамки и сами же в них запутались. Ещё приплели сюда природу — конечно, своё дерьмо очень удобно оправдывать встроенной формой поведения. Тони бы уже встретил свою сестру лицом к лицу, если бы спрыскивал алкоголем на своё негодование каждый раз, когда слышал про инстинкты в контексте верности. Он не был в школе с прошлого апреля, но даже он знает, что нет у человека никаких инстинктов. Есть только возведённая в абсолют почти несбыточная сказка и постоянный выбор в пользу удовольствия. И драматизм, куда без него. Хотя чего он ожидает от тех, кто выбрал себе в символы любви одержимость длиной в три дня с суицидальным исходом? Кроули сам не святой — он это понимает. Он воровал, лгал, делал выбор исключительно в пользу себя — он в детстве позволил тому мальчику утонуть. Но даже он имеет права сохранить немного подранной и со следами неснятых побоев совести: Тони уверен, что измена — предательство. Себя, партнёра, будущего и старшего ребёнка, который уже всё понимает, но, кроме этого, не знает, что с этим делать дальше. Он вырастет хорошим теоретиком. Эта моральная установка не спасёт Кроули — он это тоже понимает. Он не верит в душу и Бога, но даже тут ему в плюс не зачтут. Это только о нём и только про него. — А зачем ты меня к себе притащил? — снова спрашивает не он. Не его язык, не его рот — он даже не понимает, что правда сказал это вслух. — Что, прости? — Кроули поднимает глаза на Эзру, и ему кажется, что он чувствует своё тело по контуру под чужим взглядом. Это всё должно было быть не так, он должен был по-другому выйти на эту тему, ему надо было плавно и аккуратно, он… — В чём смысл распинаться о любимой жене и таскать к себе малолеток? — язык липнет к нёбу, зубам, сорвавшейся мысли, и страшно хочется курить. — А в чём, собственно, проблема? — Эзра усмехается. Коротко и остро — Тони чувствует резь под подбородком. — Особенно, когда ты сам при первой же возможности прискакиваешь? — Тебе не кажется, что ты ей изменяешь? Предаёшь её — нет? Стены слепят его бурым — как будто он до этого мог видеть что-то, кроме седых волос и ослабленной у горла рубашки. Своим голосом он уже оглушил себя. — Измена — это про чувства и великую любовь, когда ты снова готов на другой конец города бежать ради пяти минут и разговоров о высоком. Или когда тебя терпят, раздвигают ноги, а взамен деньги или прямую дорожку получают, — Эзра откидывается назад, расправляя плечи и смотря в упор. Кроули готов, черт подери, готов отдать весь этот взгляд, целиком и полностью, любому телу. Лишь бы Эзра не смотрел с не тем интересом на его план. Лишь бы не смотрел так на него. — А я ни в том, ни в том не участвую и, больше тебе, скажу не собираюсь. Секс с тобой никак не изменит моё к ней отношение. Как и моих добровольных обязанностей перед ней и ребёнком. — Как будто всё это не будет так же хорошо работать, когда меня в этой системе нет. Голос сохнет и проваливается в развороченную грудную полость; взгляд разъедает глазницы. — Будет, конечно, но это как ромком без лучшего дружка главного героя, — Фелл кривит губы и пожимает плечами, на пару секунд подбрасывая взгляд. Пару секунд, за которые Кроули должен успеть надышаться. Он успевает отвернуться. — Вряд ли я счастливее от этого стану — обычный рабочий способ. Ты как будто правда удивлён. Кроули представляет, как улыбается его жена, и ему больше не хочется поднимать глаза. Только встать, перепутать, в какую сторону открывается дверь, и не вспомнить утром этот вечер. Разговор и каждую мысль о матери чудесной дочурки. Чтобы через неделю-две снова подготавливать себя, резко и наскоро, и глупо нарываться. Он почему-то вдруг думает о том, как легко распоряжаться чужим счастьем. Рассуждать, достоин ли тот и этот подонок счастья или нет. А себе разве скажешь, имеешь ли ты на это всё право? Кроули ведь тоже раз в три пробуждения и одно задержание хочет быть счастливым. И не думать, из раза в раз, сминая ресницы ладонями, что он в этой жизни сделал не так. Он не заполнял формы, не отвечал на вопросы с подвохом и не пересказывал наиболее яркие события в жизни в двух словах — он хотел получить своё счастье из рук в руки, хоть в подворотне, хоть без регистрационного номера. Лишь бы на пару вдохов хватило — вместо воздуха по венам. А после, когда будет царапать горло и рёбра из груди выдавливать без, надеяться и пальцы скрещивать, лишь бы по инерции до утра хватило. Тони хочет верить, что перед счастьем нет параметра и это независимая переменная. Может, ради этого Бог и нужен — чтобы регулировал беспристрастное распределение. Он доверяет херувимчикам настолько. Кроули коротко показывает грязные зубы, думая о том, как у ангелов дрожат руки, когда те отмеряют вес радости в жизни — как и у него, каждый грамм на учёт. Если это означает гарантированное получение счастья — возможно, он бы и смог поверить в Бога. Даже без потрясений. Был бы договор — было бы куда легче. Это очередной устаревший момент религии, как и прописанная педофилия в канонах. — Успокой свои иллюзии — вот тебе мой совет, — обугленно-белый под потолком мнётся о прищуренный глаз. Пальцы вжимают чуть сильнее и прокручивают. Пальцы разжимаются, ложатся на стол и оставляют рядом со свежим отчётом пятипалый стук. Однажды Кроули спросил в обновившемся чате, есть ли любовь, быстрее, чем у него стали выяснять пол и возраст. Удивительно, но ему попался «м, 28» в той степени ленивого возбуждения, когда терпение ради прелюдии ещё приемлемо. Ему ответили — посоветовали искать её не здесь. Тони решил, что это значит «не существует». Наверное, он думал, что так будет легче. Как делить всё на чёрное и белое и верить в плохих людей. Измены, там, не прощать и только при наличии высоких чувств ложиться в койку. Кроули кажется, что люди всё усложняют, отчего и большая часть проблем. Но Эзра не выглядит несчастным. Он предал больше установок, чем Тони мог придумать, но он до сих пор не бьётся в истерике оттого, во что же он превратил свою жизнь. Ему очень даже неплохо — даже хорошо. Да, он мог казаться кем угодно при Кроули, но он видел, как Фелл тянулся к губам жены с идеально прокрашенными красными уголками, видел, как тот водил неопытными пальцами, помогая сделать меловой контур домика чётче, видел, как он улыбался. Хвалил дочь, говорил жене про бессмысленность жизни без неё и улыбался, прикрывая на секунду глаза. — Ты лучше займись делом. Давай — я всегда хотел узнать, правда ли так приятно, когда ртом согревают член. Прежде чем опуститься на колени, Кроули всё же пытается поймать взгляд Эзры. Как будто это хоть в какой-то степени компенсирует тот факт, что он встал не задумываясь. Как будто он правда мог измениться за те несколько секунд. Он давится своей ненавистью, презрением, отвращением, пытается протолкнуть кисловатую массу за щёку под дёсна и открывает рот так, что всё течет ему под ноги. Вымазывает, конечно, только его ступни. Фелл не смотрит на него. Снова. Кроули, опираясь о его стол, становится на колени и делает всё, лишь бы Эзра когда-то в теории хотя бы на пару секунд увидел в нём больше, чем выгнувшееся тело и рот. Кричать про верность, как у псины, и рассуждать про нормы в человеческих отношениях легко, когда с другой стороны не оказывается его чувств. Его острого, до загустевшего дыхания, возбуждения. Его снов и проекций. Его самого — такого настоящего и неправильного. Тони, опускаясь губами на толстоватый член, морщится оттого, как реальность прокалывает между рёбрами и как воздух сипло выходит. Он задыхается, он снова не может дышать, он давится газом, ставшим слишком тяжелым и прорвавшим его грудь. Кроули уверен, что, если опустит глаза, то увидит торчащую голую кость из-под рубашки. Он не дотянется, чтобы подтолкнуть её обратно. Его реальность сплёвывает ему на волосы и сапогом крошит атлант, с размаху упираясь в его шею. Его реальность не говорила, что умеет прощать и давать вторые шансы. Она слишком долго слушала про невозможность измены, чтобы снова принять Кроули. Реальность по буквам выговаривает, что он мудак, и раздавливает пару пальцев на левой ноге, потому что больше не верит в обещания Тони разобраться с этим позже. Эзра — просто исключение. Ничего особенного. Мы просто делаем «это» при закрытых дверях. Я готов это признать, довольны? Как будто этого хватит, как будто это оправдает, как будто Цицерон готов выслушивать полный перечень его правил, чтобы понять, наличие какого именно было подтверждено им. Его исключение ломает, калечит и вызывает рвотный рефлекс. Кроули чувствует, как затекает спина, как ноет челюсть, и снова прокручивает в памяти, как быстро он расстёгивал ширинку со сломанной собачкой. Ему приходится горбиться, и так хочется прислониться щекой к бедру — он слишком хорошо знает, что Эзра просто отведёт ногу. Да кому эти чувства вообще нужны. Как и вопросы, которые малодушно-безопаснее оставить без ответов. И от того, и от того хочется литрами вливать себя самодельный физраствор, чтобы вымыть из кровотока. Ему просто должно быть хорошо. Без планов, вопросов и ответов. Кроули закрывает глаза и думает, что недаром всё-таки Бог и секс — самые животрепещущие темы и что тому восьмилетнему мальчику, не рассказавшему маме о том, почему полотенце и шорты после прогулки были всё в крови, не понравился бы настоящий Тони. Он бы поморщился, чуть горбясь, и заскрёб грязными пальчиками по рыжей макушке. Кроули думает, что ни один прошлый Тони не высказал бы одобрения. И никакого сочувствия — он никогда этого не умел. А сейчас он даже «прости» выговорить не сможет. Тони медленно шевелит растянутыми мокрыми губами, и Эзра тут же опускает руку, чтобы толкнуть Кроули по голове. Он затихает — мальчик не прощает его. Через час Фелл отпихивает его, и Кроули пользуется пятиминутным перерывом, чтобы вытянуть затекшие и припухшие колени. Он сидит на полу, от которого отражается немигающий свет, и почти не слушает, как Эзра диктует своей матери в трубку адрес школы дочери. Она только-только переходит во второй класс. Ей всего восемь, и она почти всех старше в классе, потому что они с женой решили не портить ребёнку детство и отдать дочь в школу в шесть. Его мать волнуется, переживает — Кроули на отдавленные руки падает размякшее Эзрино «да успокойся, мам, всё в порядке». Кроули думает, что знает, где находится эта школа. Кроули думает, что она вполне умещается в путь от участка до его дома. В который он хотел бы не вспомнить дорогу. Каждому ведь будет однажды их восемь лет. Фелл кладёт трубку и наклоняется корпусом, заглядывая под стол. Смотря на лицо в просвет расстёгнутой ширинки, от которого желудок рвётся и заливает все полости соляной кислотой, Кроули думает, что ему тоже кое-что позволено. Если не счастье, то хоть кое-что. И улыбается.