kiss me, love me, fuck me

Кроули ни о чём не жалеет в этой жизни. Это глупое и непрактичное занятие. Делать выводы — да, блокировать номера и выговариваться без имён — конечно, жалеть — никогда и ни о чём. Да и нет у него повода — его не волнует, что было когда-то там, где-то там, с кем-то, кем он был несколько лет назад. Говорят, что за семь лет тело полностью обновляется. Кроули уверен, что это не так, что есть у него где-то под рёбрами и пальцами клетки, которые протаскаются с ним до конца, но это хорошая отделяющая концепция. Это не он двенадцать лет назад нашёл между матрасом и деревянным каркасом зип-пакет с круглыми шариками и не он играл с ними, пока мать не начала совать его потёртые пыльные игрушки в рот. Это не он десять лет назад смотрел, как тот мальчишка перестаёт дёргаться под водой, и не он молчал, пока его кожа вспухала на фалангах. Не он пять лет назад не смог подойти к гробу сестры и не он снова вызывал матери скорую, чтобы не марать руки и унитаз о рвоту и слюни. Это не он был там девять лет назад. Не его руки, бёдра и кровь. И точно не у него спрашивали, что чувствует этот маленький-маленький мальчик. Жалеть о чем-то блядски противно. Как желание провести язву на языке по зубам. Как не звонящая неделями мать. Он не знает, в каком притоне она снова бросит своё тело, да и не слишком-то и хочет. Иди ты на хуй, мам, хорошо? Единственное, что могло хотя бы претендовать на звание «он об этом жалел», это тот мальчонка. Тони скучал по снам, когда тянущиеся к нему приоткрытые губы не были вывороченными и размякшими. Кроули вспоминал, как в том же озере утонула крыса и как постепенно вода сдирала шкуру, мышцы и жировую ткань. Как бились её лапы друг о друга и рвались. Как её рот вечно выл в оторванной нижней челюсти. У мальчика в его снах исчезали зубы с каждым днём, и Кроули не мог сжать чужие ладони так, чтобы не впечататься пальцами в гнилые кости. Он не успевает вжаться в этот податливый порванный рот — челюсть падает и отдавливает ему ногу. Его день не начинается и не заканчивается — закрытые глаза и вялое тело не могут разделить это месиво времени на сегодня, завтра, вчера и через неделю. Один сплошной ком, стухший и не оттирающийся водой и щёлочью. Аптечка только ухудшает абсцессы, ромашковый чай расшатывает нервы, а зажигалка наполняет легкие тяжелым жирным газом. Один вдох — и плевру может разорвать. Кроули запрещает себе идти в участок, потому что Эзра не станет терпеть ошмётки по всему полу, а кровь — дерьмовая смазка, даже в горле. Ему точно стоит ввести новую систему для времени. Простейшая дихотомия — время, когда рядом с ним Эзра и когда он жадно глотает воздух, давится желтовато-бурой дрянью и размазывает по коже гной с метилурацилом. Кроули открывает глаза и уже знает, чем это всё закончится. Он не чувствует облепленное простынёй тело, не замечает, как руки прожигает жесткой водой, не знает, кому отвечает в каком-то чате. Он давится только одной мыслью, которая жмёт ему на корень языка и набухает по нижней челюсти так, что не выплюнешь. Каждому однажды бывает их восемь лет. Дети каждый год покорно платят равными выплатами ипотеку за грехи родителей. Не умея считать, не зная, что такое тело кредита и почему нужно стремиться его погасить. Если его мать и пыталась откупиться им от своей дерьмовой судьбы, то вышло откровенно плохо. Если с сестрой сначала даже и работало — она умница, красавица и знает, что стирать бельё нужно после одиннадцати, — то Тони матери только в грехи запишут. Кто в этом виноват? Кроули не знает и не очень-то и стремится выяснять. Это ничего не даст. Он годами высказывал всё отключающемуся телу, которое никогда не звал мамой и использовал только местоимения. Кто виноват в том, что он попал к Эзре и позволил ему всё? У Кроули вместо ответа адрес школы его дочери и время окончания последнего урока. Дети набиваются в банк к концу месяца, считают в столбик проценты за последний год и роняют на пол последнюю наличку в городе. Они хвастаются грехами своих родителей, выдумывают убийство, потому что обычное разгильдяйство уже не в моде, и пересказывают за бесценок похабные анекдоты. Кроули знает, что теперь в этой живой вопящей очереди будет и дочь Эзры. Второклассница с целлофановым пакетом прелюбодеяний отца. Их город не загадочный пушкинский Питер, о котором ему рассказывает какой-то мальчик в чате (и Кроули почему-то слушает, почему-то вникает, зачем-то задаёт вопросы, потому что понятия не имеет, кто это). Их город — решётка для игры в бесконечные крестики-нолики. Постоянные круги и кресты, пересечения и перекрёстки. Город не ведёт сам туда, где человек должен, по его многоквартирному мнению, быть. Городу всё равно на судьбы, и он продолжает расчерчивать границы — Тони идёт сам. Сам выбирает повернуть, сам пересекает в неположенном месте и сам идёт к главному зданию начальной школы. Где в этом незаинтересованном в людской примитивной игре городе уже ждёт его маленькая-маленькая девочка. Он толкает это тело всё ближе и ближе, не чувствуя и зная только идею без цели. Кроули не думает о том, готов он или нет. Он не продумывает свою тактику наперёд и ставит крестики в первые попавшиеся свободные клеточки, чтобы ни о чём не жалеть. Он не знает, с кем играет и на что, — у него ещё десять минут до звонка с урока и ни одного аргумента, как заставить чужого ребёнка пойти с собой. Не все же такие же доверчивые, как он в свои восемь. Тони кажется, что буро-бежевое здание всё из картона. Если пнуть каркас у основания — он сложится. Стекла помнутся о маленькие головы, стены раздавят короткие пальчики в чернилах. Достаточно, чтобы погасить все кредиты досрочно? Его маленькая-маленькая девочка будет вся в строительной пыли и порезах. Кроули узнаёт её почти сразу. Сара, Саманта, Салли — он не помнит. В его памяти только большие отцовские руки, обхватывающие юные ножки в розовом капроне, мягкий голос и полученное просто так право каждый день видеть Эзру и его настоящую ласку. В его памяти восьмилетний мальчик, который вырос и сам стал тем, кто интересуется. Он сделает это, потому что ему интересна чужая реакция. Как она будет плакать, как умолять отпустить — или как забудет о том, что папа учил сопротивляться. Он сделает это не ради того, чтобы отомстить или что-то показать. Он сделает это, потому что всем и всегда это было дозволено — а у них над головой нету Бога — и потому что всегда сходило всем с рук. Он просто часть этой цепи — и Селена, Серена или Сибилла тоже ею станет. Здесь нет ничьей вины. Просто игра, крести-нолики длинною в сотни поколений. Кроули делает свой ход. Маленькая-маленькая девочка — розовые колготки, спадающие и собирающиеся складками на коленках, косичка до лопаток и синие чернила на ладошках — бежит к воротам, потому что звонок опалил её светлые ресницы и выцветшие выбившиеся пряди. Маленькая-маленькая девочка ещё не знает, что в её красном портфеле рядом с внеклассным чтением папочкин увесистый грех. Сидни, Ситлин или Стелла делает свой первый неумелый ход. Наугад и сразу мимо. Если Бог всё же и играет со Вселенной в кости, то всегда можно вычислить вероятность выигрыша. Одна шестая на каждый из вариантов — базовый расчёт по теории вероятности. А дальше — перемножение, пока не выйдет нужный вариант. Например, получить семь или одиннадцать в сумме. Это восемь тридцать шестых. Семь — маленькая-маленькая девочка с именем на С купится и пойдёт с ним. Одиннадцать — откажется и ничего не скажет папочке. Два, восемь или двенадцать — окажется редкостной сукой, заорёт или вместо сказки на ночь решит обсудить американскую лолиту. Здесь на целых две тридцать шестых — или на одну восемнадцатую — больше. В этой игре нет пойнта, только четыре цифры и Бог, которого снова нет. Кроули не знает, что выпало Господу, не умеет считать вероятности и ничего не понимает про электроны и их перемещение, которое почти не угадывается. Он не указывает Богу, что делать, и вылавливает маленькую-маленькую девочку, когда все дети разбегаются в разные стороны по домам. Она смотрит на него, не кричит и даже в пах ударить не пытается. Она ниже его почти в полтора раза и смотрит глазами Эзры с той фотографии, когда бюрократия ещё не влезла в его жизнь, а власть не позволяла топтать, не глядя. Тони зовёт её Сарой и предлагает показать ей котёнка где-то там, за тем зданием, видишь, да, там проход, и деревья, и никого нет. Сара удивляется, откуда он знает её имя, и хочет, очень хочет взять на руки котёночка, которого ей никак не может позволить завести папочка. Кроули смотрит на неё, на портфель в половину спины и думает, что именно с ней можно сделать что угодно. Она позволит всё и не будет активно сопротивляться, а потом никому ничего не расскажет — если только через десять лет или тогда, когда уже слишком поздно, чтобы что-то исправить или сделать. Он не знает, почему. Этому его никто не учил, никто не рассказывал ему о типе детей, которые легко попадают в неприятности особого вида. Которые утоляют чужое любопытство или голод. Он знает, что с ней, со спадающими колготками и правильно застёгнутыми пуговицами рубашки, можно делать всё и даже больше. Это интуитивное знание, приобретённый рефлекс — хоть что-то он же должен был получить, чтобы играть в эту чертову игру, где явно больше правил, чем они знают. Где не работают законы перемножения и сложения вероятностей. Сара идёт за ним, за этот чертов дом и говорит-говорит-говорит. Она соглашается на условие о том, что нельзя никому рассказывать про котёночка, что это будет их маленьким секретом — таким же маленьким, как дырка на её правом чулке около большого пальца. Она говорит, что это будет её частью секрета, о котором Кроули должен будет молчать. Тони чувствует, что его тошнит. От пыли поздней бездождливой осени, от последнего в году перебродившего тепла, которое лижет его руки до нарывов, от того, как Сара цепляется за него пальчиками и сжимает, от её пуговиц под самое горло, от того, что она смогла стать на год старше, а его мальчик нет, от гула расчерченного города, от запаха бетонного картона, от неба, асфальта, капрона, кожи — от себя. От школы до стены во внутренний двор — меньше двух сотен метров. Около трёх-четырёх минут. Почти четыреста её шагов — или двухсот пятидесяти его. Сколько потребовалось ему тогда, чтобы оказаться у стены внутреннего двора, чтобы начать игру, чтобы сломать свою жизнь, чтобы через много лет, давясь дерьмовым табаком, признать, что он понимает, ради чего всё это было? Наверное, примерно столько же. Какая разница. Его тошнит от себя так, что хочется кашлять, задыхаясь от спазмов, и разрывать плоть кусками, лишь бы вылить на асфальт и пыль то, в чём никто не виноват. Тони не знает, чьи руки сжимает эта чертова маленькая девочка, чьи пальцы должны будут лезть под этот блядский розовый капрон, сначала нащупав один выпуклый шов, чей голос должен сказать, что ему всего лишь интересно, что Сарочка чувствует, и ничего больше. У него нет сил даже отвечать на десяток вопросов о котёночке. У него выворачиваются и выпадают суставы от каждого шага, разваливаются сросшиеся в младенчестве кости, лопаются вены, рвутся мышцы и безвольные зубы прорывают мягкие ткани, пока язык скатывается в горло и застревает между хрящей. Кроули изначально поставил свой крестик не туда, ошибся с выбором опознавательного знака и правилами игры. Его пойнт — тошнота и бессилие, и Богу плевать. Богу, которого нет, и Богу, который снова начинает партию, не оповестив игроков. Это здание упадёт на него, не задев Саманту, Скарлет или Сесилию. Какая к черту разница. Блоки сомнут его тело, и его мысли растекутся по осенней пыли. А девочка в идеально чистых колготках останется стоять рядом. Если он сделает ещё один шаг — и он знает это. Он проиграл, он пошёл не туда, он не может сделать ни одного вдоха, чтобы не почувствовать развяленную рвоту на языке, он больше не может сделать ни шага, как будто его слишком сильно за бёдра держит Эзра, чтобы вырваться. Богу никогда не было интересно, какова вероятность и кто виноват. Кроули отшвыривает руку маленькой-маленькой девочки и, сказав, что котенок убежал, отворачивается. Второе, о чём мог бы жалеть Тони, это то, что он не смог найти и сделать всё, чтобы его насильника посадили. Он не помнит, как добрался до дома, где он был, как содрал локти, кисти и икры до крови. Он не может дышать от кашля, он задыхается, расчёсывает горло и грудь и не может дойти до комнаты. Он падает на пол, на плитку, на пыль и тянется руками к лицу. Он весь грязный, от волос до мозолей, он не может ничего оттереть с кожи, сдирая ногтями и пачкая то ли рвотой, то ли кровью. У него не хватает сил на крик, он сипит между стыков плитки и впечатывается губами. Только сколько бы он ни старался, у него не выходит заплакать, размазать слёзы по лбу, щекам и подбородку и хотя бы немного очистить себя. Сухие глаза липнут к векам и прорывают их. Он позволяет себе стягивать конечности друг другу слишком долго, пока не вспоминает, что впервые видел швы на детских колготках у внучки друга матери, которая доверчиво лезла к нему на колени, а он даже имени не знал — только, что это девчонка того, чьё имя всегда заменяется на «фантазия о том, как он меня трахает на столе в подсобке». Он вспоминает, что все улики девять лет назад он смыл и не зафиксировал, а мать, пьяная и смеющаяся, сказала ему пару месяцев назад, что это нормально и такое бывает. Тони вспоминает, что ему пишут с самого утра — и наконец отвечает, едва попадая по буквам. Эзре следовало бы лучше объяснять дочурке, что нельзя идти с незнакомцами, которые угадали твоё имя, черт знает куда, — Бог должен был выкинуть в сумме два, восемь или двенадцать. Тони не рассказывает об этом мальчику, который спрашивает, как прошёл его день. Кроули с трудом вспоминает, почему он до сих пор не удалил его номер. Мальчик с книгами, мальчик с будущим, мальчик без имени и одной фотографией, мальчик, который ждёт каждого его сообщения и желает спокойной ночи. Мальчик, которого Кроули ещё не успел убить. Кроули подтягивает к себе ноги, трёт пальцем ссохшуюся кровь и говорит, что тошнота куда хуже одиночества. Он проверял, он знает, он жив и больше не жалеет. Мальчик говорит, что каждому нужно хоть немного тепла. Гладкий кварц плиты нагревается в среднем за шесть секунд — Кроули плавит кожу на пальцах до узких волдырей. Двести семьдесят ватт тянутся к его коже и ни черта не греют. Кожа вздувается, лопается — от рук Эзры почти такой же эффект, только некрозами идёт что-то под клетчаткой и дермой. Что-то глубже, что-то вне гомеостаза и скупой анатомии. Что-то чертовски живое — живее всех тканей, органов и циркулирующей лимфы. Что-то там, куда ни скальпелем, ни пальцами. Что-то, из-за чего Тони больше не может плакать, всё черное и уже не подлежит восстановлению и реабилитации. У Эзры в участке никогда не было обезбола и антисептика для него — только не подходящее ему тепло. Да что этот мальчик, который хочет поиграться в портативного ангела-хранителя, знает о тепле? Видимо, гораздо больше, чем Кроули, у которого под ногтями осталась свернувшаяся кровь, а вместо мыслей — мигрень. Он пьёт размашисто и закрыв глаза — так меньше мыслей между зубов застревает. Ни о том, что стакан не мыли с позапрошлого использования, ни о том, где и на ком именно проводились испытания этих таблеток. Тони больше не думает о маленькой-маленькой девочке через день, два, три — он говорит себе, что этого даже не было и правда верит в это. Он трёт сухие глаза, не выглядывая на сухую улицу, и просит мальчишку-ангела рассказать ему о тепле, которое не оставляет ожоги четвёртой степени. Тепло, которым он мог бы согреть себя и распухшее тело, пролежавшее больше суток в стоячей мутной воде. Кроули вжимает язык в пухлую от зубов губу — и снова сжимает её. Пухлые-пухлые вспухшие губы. Синие и молящее о том самом тепле. Оказывается, это тепло не измеряется ни в Джоулях, ни в калориях, ни в ваттах. Это тепло не сжигает слизистую от одного глотка. Это тепло само ластится к рукам и тянется к шее горячими пальцами. Это тепло — ангельский дар, который можно получить, не заслужив, и без потрясений. Мальчишка-ангел говорит, что у него столько тепла, что он мог бы его вместо листовок на улице раздавать и им в книгах интересные места закладывать. И Кроули снова спрашивает его имя. Когда в его окна начинает асинхронно бить первый бешеный ливень, он с трудом выговаривает длинное неказистое имя. А-зи-ра-фа-эль. Вода льётся по городу, ломает дерьмово сделанные сливы и трубы, впитывается в асфальт и наконец вымывает всю пыль, слизывая и унося с собой. Город останется чистым и прощённым — Азирафаэль (пока Кроули ещё не забыл) обещает Тони тепло и ничего не просит взамен. Целуй меня, люби меня — трахни меня если это необходимо для первых двух пунктов. Я на всё готов, — кричал Кроули, когда кто-то снова обещал ему любовь, а потом зажимал рот. Я себя выверну, всё дерьмо вычищу и сам же тебе преподнесу, только люби меня, я всё сделаю, — умолял Тони, когда ему после постоянного секса обещали в душу разок заглянуть, а не только между ног. Я буду удобным, я буду покорным, я любым буду — только, пожалуйста, посмотри на меня так, будто тебе не было плевать с первой нашей встречи, — плакал такой же не выросший мальчик, когда его кормили скисшей надеждой и не позволяли вытирать губы после. А его ангел предлагает ему тепло, потому что он, черт возьми, снова про него вспомнил и ответил спустя пару дней. Кроули чувствует, как его ресницы становятся тяжёлыми от мокрой плотной соли, и кричит, срывая голос. Свой голос, свои связки, его зубы и его взбухшие от слюны и слёз губы. Он сам — живее, чем что-то внутри него, что наконец начнёт заживать. Тони улыбается. Он учится раскатывать в ладонях обещанное тепло и думает, что уже не помнит, на какой Вопрос он когда-то пытался ответить. Может, сколько будет заживать сломанная ключица у лошади? Ни один из них больше не имеет никакого смысла — и Кроули улыбается. Что-то живое у него под языком — и это не хочется вытравить. Кроули никогда не верил ни в надежду, ни в счастье, мол, это всё только защитные механизмы и пустая трата сил, но он почти готов всего себя перекроить так, чтобы между рёбер оказалось место для новой причины в этой жизни. Вот, смотри, ангел, вот сюда всё твоё тепло — да и весь ты уместишься. Представляешь? Ему точно нужно новое разделение времени. Отсчёт — его новый мальчик. Новая отметка — день, когда его согреют. И ничего больше не умещается. Это новая жизнь, потому что уже давно было бы пора научиться жить дальше. Несмотря ни на что, ни на кого — просто жить и больше никогда не жалеть. Новая жизнь без Вопросов, Ответов и снов. Это ведь так просто, да, ангел? Ради ангела Тони готов больше недели не думать о том, о чём не стоило бы жалеть. Он чувствует обещанное тепло уже в системе со своим телом — только оно чуть выше, над рёбрами, как будто вершина правильной пирамиды, а центр её основания — его сердце. Он плавится в обещанном тепле и уже почти видит его отпечатке даже в грязных зеркалах, когда ему снова снится рот, наполненный илом и стоячей водой. Прости меня, мама, я не знаю, что я делаю со своей жизнью. Я ненавижу тебя и себя и снова ведусь на то, что мне никогда не поможет, представляешь? Я верил, как сестра в то, что она выживет и победит ту дрянь, о которой мне должны были рассказывать на парах биологии. А я туда снова не пошёл, понимаешь? Я снова позволил себе поверить. Прямо, как тогда. Когда ты снова обещала мне завязать или когда я думал, что смерть забывается. Я убил того мальчика, потому что мы не поделили первенство в игре, а я был влюблён. Мама-мама, я никогда тебя так не назову, но что мне делать, не скажешь? Я снова ошибся, мама. Его новая жизнь коченеет и валится под ноги — и у Кроули после очередного сна нет сил её поднимать. У Кроули есть защитная система, которая не позволяет ни о чём жалеть. Он долго старался над ней, всё выверял и сам заделывал швы для лучшей герметичности. Это идеальный сплав — почти вольфрам-железо-никель. Она работает всегда слишком хорошо, слишком идеально и никогда не допускает сбоев. Ему снится, как его тело погружается в воду и ил обгладывает его икры, голени, колени до костей с ошмётками размякшего мяса. Его кто-то хватает предплюсну левой ноги и вырывает. Тони не может дышать, даже когда просыпается, и кашель не помогает. Цианозы по локтям и пальцам тянутся к теплу и топят его, сворачивают тонкую шею, выдирают зубы, пока Кроули ничего не может сделать. На похоронах своей новой жизни Тони не знает, почему снова думает об этом. Его система — трафарет. Идеально подходит к печени, охватывает сосуды так, чтобы не пережимать кровоток, и повторяет изнутри глазницы. Его система прижата ко всей полости тела так, что воздух и дым касаются всегда только её. Его система — сплав самых прочных металлов. Чтобы навсегда и без ремонтных гарантий. Чтобы больше не думать — и каждый месяц вязкое раскалённое месиво развивает скорость выше второй космической, падая из груди до копчика. И плавя систему. Рёбра раздвигают металл для очередного вдоха, и между ними — дыра, которую больше нечем заткнуть. Новая причина не помогла, новая жизнь гниёт без отпевания, и время снова смазывается без разделений. Кроули даже не может это оплакать. У него больше нет сил даже на разочарование — всё уходит на то, чтобы искалечить восстанавливающееся что-то живое до первозданного вида. Лучше бы он жалел об Эзре, о его бедняжке жене, о малышке дочурке, о Хасте, который из раза в раз обещал ему, что он станет его решающим делом для повышения. О мальчике-ангеле, чьё тепло, даже не коснувшись, сжирает его бронхи быстрее, чем воспаление. О матери, о сестре, об отце, который каждый день заходит к Богу на чай, расплескивая по кружкам коньяк. О постоянном любовнике, который уехал, о так и не начавшемся суде над его отцом. Об извращенце в анонимном чате который знает, где искать любовь, о пылящемся президенте, о молодом белокуром копе и о том, что ремень оказался чёрным. О насильнике — и то лучше жалеть, чем об этом чертовом мальчике и семилетнем подонке, чьи кости почти полностью были другими. Только вот об Эзре, его семейке и стершихся заглавных буквах этого города на зажигалке думать, жалея себя и дыру между лёгких, не так приятно, как о нём. И эти мысли — в пропорции даже один к сотне — пускают пузыри и трещины по всей системе уже через сутки. Гарантий у нас нет, обмену не подлежит. Кроули давится прочным обугленным металлом. Его система лопается и разрезает печень раскаленным вольфрамом. Кроули больше не может лежать на правом боку; разглядывает в зеркало торчащие куски. Его система вышла из строя и обожгла тремя тысячами Фаренгейтами диафрагму изнутри. Тони не знает, как объяснить ангелу, почему он не может дышать. Понимаешь, у меня уже с кулак дыра снизу от лёгких. Понимаешь, из неё до горла бьёт фонтан — то ли крови, то ли отвращения. К кому? Да черт его уже знает, пусть ко мне будет. Дерьмо. Или к тому, о ком я не стану с тобой говорить, потому что сам себе не признаюсь, зачем снова приползаю к нему. Да-да, Вопрос я, конечно же, помню — снова сделаю всё, чтобы он остался без Ответа. Так ведь что тебе, что мне будет гораздо легче сделать вывод, что же такое между нами есть. Только с ним причина ещё похуже, и я там уже успел отличиться. Отвратительно. Нет, всё-таки к себе. Можно я буду и в диалоге звать тебя ангелом, потому что не выговариваю твоё имя? А ты будешь думать, что ты правда мне помогаешь и что я не нахожу языком на нёбе кисловатые металлические комья? Он ведь не может жалеть о том, чего он ещё не успел совершить? Он отвратителен, он жалок, он чертово разочарование. Тони уже всё понял. Можно заново не повторять. Бабушка, которая не помнила даже, внук он её или соседский мальчик, рассказывала, что её дочь хотела избавиться от отпрыска и даже предполагаемому отцу пыталась деньги всунуть — лишь бы помог вышвырнуть. Если бы Бог был, Он бы всё равно не пустил к себе Кроули. Тони снова тошнит. Давит горло и заставляет окунать язык, чтобы остывшую смесь из отвращения, жалости и очередных едва выдавленных слёз прочувствовала каждая вкусовая зона. Чертова девочка, чертов Эзра, чертов ангел, чертова мать и чертов его насильник. Он уже не знает, где границы того, о чём он жалеет, а где ему просто больно и противно до асфиксии. Он, черт возьми, слишком устал. Интересно, Богу было обидно, когда простого смертного прозвали Архангелом за схожее с христианскими канонами имя? Эзры не оказывается на месте, когда он приползает к участку, даже не узнав график дежурств. Ему, конечно же, правда плевать, и у него заканчиваются деньги на сигареты. Он почти готов переспать за пачку — закрыть глаза, позволить схватить себя за бедра, чтобы после морщиться, но всё равно спать на боку, и дождаться, пока кончат и кинут пять сорок семь. Он и не такое переживал — помнится, ему лет восемь было. Кроули каждый раз запоздало вспоминает — не то чтобы он теперь имеет право на этот аргумент. Тони с трудом что-то отвечает ангелу раз в пару суток. Надеется, что тот достаточно идиот, чтобы поверить в то, что у Кроули правда-правда, честно-честно, всё хорошо. Он так и не находит расписание смен Эзры и почти уже дежурит у дверей на низкой лестнице. Если бы его лицо теперь не было одним секретом для одной маленькой девочки, Кроули пытался бы поймать его и у дома. Сержант — это уже слишком проверенный способ, где все границы ясны и где Тони умеет надежду, в которую не верит, душить до хрипов почти без звука. Фелл не разорвёт его дыру под рёбрами сильнее того, с чем Кроули может справиться. Хотя Тони уже плевать, чем её затыкать, — даже если новым обещанием тепла, любви, преданности и чего угодно, о чём всегда вопят люди. Хоть чем-то, лишь бы не воняло новыми некрозами чего-то живого. Вся его игра зашла в тупик — нулевая вероятность на любой исход без ущерба шире его грудной полости. Мама, Богу плевать на меня. Мама, пожалуйста, спаси меня. Мама, я не знаю, где мой дом, — ни адреса, ни воспоминания. Я не помню, какая плитка на нашем крыльце. Возьми меня за руку, как, помнишь, ты сжимала мои запястья и вела за собой. Тащи меня волоком, хватай за волосы, пинай — что хочешь, только не бросай. Мама, мама, даже Бог, отвернулся от меня. Мой Бог больше не хочет меня видеть; Он отводит глаза и не говорит больше со мной. Мама, мама, скажи, что мне делать. Я буду сидеть рядом с твоим озябшим телом с вывороченной душой и ждать, ждать, ждать, пока ты откроешь глаза и узнаешь меня. Мама, скажи, что я сделал не так. Он не спит сутки. Вторые, третьи. Засыпает, когда не может перестать молить о чём-то Эзру, сложившего руки где-то у него под макушкой. поцелуй меня, люби меня, согрей меня, я слишком устал Утром думает, что это был сон, а не его проекции. Это приятнее, чем его обычный репертуар. Правда верит в это и не помнит, что когда-то на что-то надеялся, когда на глазах кассира тащит в карман жвачку. Кроули не сопротивляется, когда его бьют с размаху чуть выше нижней челюсти и звонят в соответствующие органы. По дороге в участок у него в мыслях остаётся только «я не знаю, я не понимаю, я устал». Он впервые открыто плачет перед Эзрой. Сержант не трогает его; он звонит жене и говорит, что уже заканчивает и скоро будет. — Хочешь поиграть в изнасилование? — Кроули ревёт, не пытаясь заткнуть ладонями рот, захлёбывается и дрожит всем телом. Он бросается к столу сержанта и трясущимися пальцами дёргает свою ширинку. Ничего не выходит, и он поднимает красные едва видящие глаза. — Конечно, хочешь, кого я спрашиваю. Эзра не отвечает и молча что-то размашисто подписывает. Интересно, а у них в СИЗО есть разработчики или сотрудники полиции без погон? Кроули смеётся, думая, что во весь голос, пока выходит першением в горле и двумя солёными каплями перед документами. Эзра позволяет ему прийти в себя на диване, не трогая, и без особо энтузиазма объясняет, где можно взять кипяток. Обжигая нёбо, Кроули думает, что все проблемы у него из-за того, что у него просто одноместное сердце — и оно уже переполнено сожалением и ещё каким-то дерьмом. Любить он всё равно не умеет — кто бы его научил. У Тони больше нет сил — когда его выдворяют, он последними мятыми купюрами, которые ему кто-то швырнул в обмен на тело, расплачивается за порванный зип-пакет. Вот его вся новая жизнь в нагрудном кармане. Кроули идёт домой, потому что на разруху снаружи смотреть гораздо приятнее, чем чувствовать её внутри. Сине-серые мухи, устойчивые мотыльки на ссохшихся голенях, скрученные обрубки-тельца подёнок, паутина без мух кверху брюхом и бежевая пыль от безглазых бабочек на подоконнике. Из неё никак не складывается пятая буква алфавита. Кроули не знает, как ему жить дальше. Его Бог его бросил, заперся и не хочет говорить, когда бывает на рабочем месте. Его приспешники ломятся к нему в дом, предлагают спасение — а он в него больше не верит. Потрясение выходит настолько сильным, что у Кроули не остаётся сил на веру. Когда кто-то дёргает его плечо, Тони готов на всё и ни к чему одновременно. Эзра, его дочь, Хаст, ожившее синее тело — кто угодно. Ему всего лишь надо открыть дверь и закрыть глаза для очередного блядского сна, который он точно не смог предотвратить. Кроули оборачивается, и задыхается от тепла, которое тут же вжимается в его целую грудь. Мальчишка-ангел смотрит на него и улыбается. Говорит, что знал, что Кроули скоро придёт, и решил подождать его. Он говорит, что Тони сам ему дал свой адрес. Смеётся и говорит, что не может такого быть, чтобы Кроули не помнил. Кроули не помнит, не знает, не понимает — он вдыхает, заполняя лёгкие до отказа, тем самым теплом и не обжигается. Тем самым, в которое решил больше не верить. У ангела всё ещё непроизносимое имя и преданная улыбка — он повторяет, как его зовут. Азирафаэль тянет к Кроули руки и прижимается золотым кольцом на мизинце к его груди. Там, где буква Q и сердце. И спрашивает. Спрашивает, нормально ли Тони. Кроули хочет сказать, что это противно, но отворачивается и кивает. Он понятия не имеет, как вести себя с тем, кто сдерживает обещания и тянет к нему свои руки не для того, чтобы быстрее кончить. Тони всегда думал, что любовь ощущается, как первые секунды после поднятой головы от белого округлого сиденья, когда накаченная вакуумом голова лопается и расплёскивается следом за рвотой. Тони всегда чувствовал себя глупо, смотря на предполагаемую любовь, — как будто пялится на прилипший к бугоркам клея по краям скола кусок чего-то рыжего. То ли морковь, то ли свою уникальность от двоюродной прабабки выплевывает по частям. Всё равно в итоге надо не забыть за собой смыть. Сердце разрывает ему горло, тонкую кожу и артерии, когда Азирафаэль прижимается к нему, оказываясь на голову ниже, и Кроули не чувствует боль. Он не думает о новой жизни, новом времени — ни о чём. У него есть только чужие ладони, которые гладят его по груди. Кроули не чувствует тошноты и может дышать. Ангел говорит, что Тони ему нравится и он бы хотел попробовать быть с ним. А выловить Кроули через сеть почти невозможно, да и кто вообще подобные вопросы в переписке обсуждает? Тони смотрит вместо ответа видит серую зелень, проткнутую слишком светлыми ресницами. Выгоревшими, почти короткими. Ангел снова повторяет ему своё имя, и Кроули только и замечает, что сходство по звучанию с сержантом. Азирафаэль, Эзра — почти никакой разницы. Только в первом случае каша во рту из-за большего количества слогов, а не из-за члена. И возраст — парень выглядит даже младше Тони. А Тони не знает, какая цифра вписана в его персональное счастье. Если он больше года считал, что побольше сорока, ему сойдёт раза в три меньше? А если тоже на два оттенка белее пшеничного и на голову ниже? Кроули хочет сказать, что это бесполезно, глупо, что он в итоге просто использует его и бросит после первого, конечно, неудачного секса, — он уверен, что зр-ещё-какие-то-буквы — девственник. Хочет — но выходит только что-то о тепле и его руках. Азирафаэль тихо смеётся, говоря, что ему не жалко. Начать новую жизнь искусственно — дерьмовое занятие. А когда она говорит, что у Кроули красивый голос и веснушки, — невозможно не. Тони уже знает, что у него никогда с этим ничего не выходит, но ему слишком тепло. По всем сосудам, мышцам и полым органам — он чувствует себя теплым и живым. Это лучше, чем обещание, больше, чем надежда. Это лекарство от усталости и тошноты, таблетка для спокойствия и хорошего сна. Это прощение и обещание, что всё скоро обязательно будет хорошо. Этому нельзя не дать второй шанс — и Кроули приподнимает чужой подбородок, чтобы коснуться тонких невспухших губ. люби меня, целуй меня — я отдам тебе всего себя Плотины рушатся, сливы не выдерживают — и город очищается, потому что Азирафаэль, целуя Кроули, гладит его короткие рыжие волосы. Его ангел говорит ему, что, конечно, верит, что у него всё хорошо, и не станет расспрашивать, но Тони выглядит так, будто не спал вечность. Кроули, задерживая дыхание и позволяя себе всё, говорит, что чертовски сильно устал. Азирафаэль улыбается одними губами, нежно и мягко, и обещает украсть Тони через пару дней снова — но только после того, как тот хорошенько выспится и отдохнёт. Он встаёт на цыпочки и вжимается губами в уголок рта Тони. Кроули отпускает своего ангела, коснувшись маленькой теплой руки пальцами, и этой ночью видит только чёрную-чёрную простынь. Они договариваются увидеться на следующий день, потому что Кроули говорит, что уже осень, холодно и открытые окна выветривают всё начисто. Ангел говорит, что ждёт его на улице Довер через полчаса, и присылает стикер ангела с сердцем. Кроули думает, что не так уж это всё и отвратительно, когда выходит из дома. Он думает, что это стоит того, когда накидывает джинсовку и сворачивает в знакомый переулок. Он знает, что он сможет жить дальше, когда проходит мимо участка, — место, где его ждёт ангел, через пару кварталов. Он уверен, что тепло заживляет любые раны, когда к нему подлетает офицер и валит его на землю, ту же сцепляя руки и сшибая с лица очки. Тони говорит себе, что любовь созвучна с именем его ангела и он сможет в неё поверить, когда его без объявления звания и предъявления ордера на обыск обшаривают по карманам. Тот офицеришка, Хаст, который так хотел добиться повышения, вытаскивает из его нагрудного кармана помятый зип-пакет. Две таблетки. Кроули едва успевает вспомнить, что надо кричать, вырываться и доказывать, что это не его. Тони тащат в участок — и Хаст шипит ему на ухо, слишком сильно сжимая плечо, что очень давно этого ждал. — Никто от меня вечно не бегает, — хрипит офицер, показывая зубы цвета личинок, и швыряет Кроули в камеру. Тони вопит, извивается, не может дотянуться до ноющего плеча и обещает ему, что Эзра не позволит ничего с ним сделать. Хаст улыбается так, что у Кроули сердце давится кровью, и закрывает камеру. — Ты правда думаешь, что мистер Фелл тебя спасать прибежит, а, паршивец? Так надеешься, да? Думаешь, что можно пару раз под него лечь — и всё? Закон на твоей стороне? Кроули цепляется за прутья, вымазывает ладони в шелухе-краске и окисленном железе и отвечает, что Хаст — идиот, которому не то что повышения — премии больше не увидеть за расправу из-за личной неприязни. — Плевать Эзра на тебя хотел, — скалится Хаст, усаживаясь за стол и быстро черкая по нижним краям бумажной стопки. — Хоть и долго не соглашался дело заводить. Жалко, видимо, шлюху такую выбрасывать. Но ему как раз одного дельца для красивого отчёта для нового места не хватало. А я ему услужливо подсказал, где его взять. Все же мы знаем, кто ты такой и чем занимаешься. У кого и что берёшь. И ему, и мне — так удачно. Ах, да, — офицер отрывается от документов и смотрит на Кроули, его искривлённые губы и неприкрытые глаза, — он просил передать, что тут ничего личного и ты должен понять. Тони больше не слушает: ни про обещанное повышение, ни о том, как Эзра дал ему все адреса, где искать Кроули, а его даже искать не пришлось — сам пришёл. Тони чувствует, как под черепом и рыжими клоками становится пусто до тяжести, которую тут же хочется к чему-то прислонить. Он падает на лавку и забывает закрыть глаза — он всё равно ни черта перед собой не видит. Ни прутьев, ни заплёванной плитки, ни собственных джинсов в мокрой пыли и разорванном тепле. Мама, мой Бог меня предал, даже не выслушав мой вопрос. Передай моему ангелу, что я больше не приду. И, пожалуйста, не жалей ни о чём. Целую и ненавижу, твой Кроули.