Пристанище потерянных душ

— Брось, Элиза! Это же всего лишь байки! Группа девочек в бархатных зелёных мантиях нервно топталась около Леса, постоянно озираясь по сторонам так, словно совершила чудовищное преступление. Одна из них — маленькая хрупкая девушка, отчаянно теребящая рукав своей мантии, — опасливо косилась на взбешённую Гринграсс, которая сейчас всем своим видом олицетворяла бомбу замедленного действия. До взрыва которой, к слову, оставалось всего несколько секунд. Каких-то жалких, глупых эфемерных секунд. Но Элизе становилось настолько плохо от одного лишь раздражённого взгляда Дафны, что её вспотевшие от ужаса ладони были крепко-накрепко сцеплены в замок, а губы превратились в тонкую ниточку напряжения, звенящего в воздухе настолько громко и осязаемо, что у слизеринки того и лопнут и без того натянутые барабанные перепонки. Дафна же, напротив, выглядела так, будто сейчас искренне и неподдельно развлекается. Она склонила голову набок, кощунственно рассматривая перепуганную однокурсницу, забавляясь её реакцией настолько, что задний фон в виде тихих перешёптываний стал почти незаметен. Гринграсс сейчас самый что ни на есть хищник в среде обитания, поисковая овчарка, которую только отпусти — и она сорвётся с поводка, по пути перегрызая прохожим глотки по щелчку пальца. И Элиза об этом прекрасно знает. Давно уже прочувствовала на своей шкуре. Гринграсс идёт своей королевской поступью так, будто они сейчас не нарушают одно из самых главных правил Хогвартса, у них совершенно отсутствует малейший намёк на угрозу попасться Филчу, и всё абсолютно до смеху нормально, а эти вечно кудахтающие курицы понапридумывали себе чего да стоят потешаются в сторонке с собственной тупости. — Подожди-ка… Ты что, боишься? — Дафна прищуривается, выдерживая паузу, и тут же хищно улыбается. — Эли-и-за-а… — Позади сразу слышится дерзкое хихиканье личной свиты. — Дафна, может, и правда, не стоит? — осмеливается спросить хмурая девочка, стоящая поодаль. Её осанка прямая, словно несгибаемый стержень, на лице не отражается ни единой эмоции, и она начинает походить на ходячий камень. — Дамблдор запретил ходить сюда… и всякий, кто в лес этот заходил, в живых не оставался. — На последней части предложения её голос предательски дрожит, и Ханна поправляет несколько светлых прядей, упавших ей на лицо. Элиза тем временем грозится, кажется, сломать себе все пальцы без посторонней помощи — в таком удушающем страхе она их сжимает. В список её страхов добавляется ещё и Лес, и теперь вся эта идея не кажется такой уж забавной; зато теперь кажется, что сами деревья, тени, да кто угодно, тянутся к ней, издают рокочущий, булькающий звук, от которого волосы на затылке встают дыбом. Элизе кажется, что шаг вправо, шаг влево — она тотчас станет призраком, проживающим миг гибели день за днём, в агонии пытаясь выбраться из замкнутого круга. В любом исходе ситуации. Либо её сожрут звери, либо Гринграсс самолично выдавит ей глаза и заставит облизывать свои ноги, а потом с вопиющей безразличностью вырвет ей хребет и оставит подыхать на обочине. Вариантов масса. — Раз ты такая умная, Ханна, — Гринграсс настолько ядовито произносит имя, что Элиза непроизвольно дёргается, — то иди сама и проверь, правдивы ли эти байки, которыми нас кормят каждый день! — Вот именно! — пискнула какая-то ведьма. — Старикашка совсем выжил из ума! — Меньше слов – больше дела, — ухмыляется Гринграсс и направляет острие палочки на побледневшую Ханну. — Депульсо! Ханна успевает лишь непонимающе распахнуть глаза, прежде чем её ноги отрываются от сухой земли, и она отлетает прямо в сгущающийся клубок чёрных теней, что уже давно поджидают, прячась за огромными безжизненными стволами деревьев. Раздаётся глухой, характерный для падения, звук, и все тут же замирают, прислушиваясь к малейшему шороху. Бледные, перепуганные, они, очевидно, переводят взгляд с друг на друга, но каждый раз видят то, чего боятся и одновременно больше всего ожидают — удушающий липкий страх, что заключает горло в тяжелые тиски. Все они стреляют глазами в напряжённую, словно игла, Гринграсс, которая стоит на том же месте, даже не потрудившись сделать несколько шагов назад. Такие, как Дафна Гринграсс, не отступают. Её лицо бледное, как полотно, но это скорее от едва сдерживаемой ярости, нежели от какой-то там дурацкой паники. Все мышцы до одной безукоризненно напряжены, а подбородок настолько высоко вздёрнут вверх, что создаётся впечатление, будто она прямо сейчас вызовет неодухотворённый Лес на словесную баталию. Пухлые губы с отвращением скривились, словно ей было искренне стыдно за стадо пугливых овечек, которые предпочли прятаться за её спиной. — Ханна, — её голос сочился ядовитым презрением, — давай ты поскорее закончишь этот концерт и самопожертвование. Если ты не забыла, то завтра у меня чрезвычайно важные дела, и я не собираюсь стоять и ждать тебя здесь до утра. Надеюсь, ты это понимаешь и примешь правильное решение. В противном случае, — она изящным движением перекинула волосы через плечо, — я ухожу. Молчание. Гринграсс начинает злиться всё больше. Устав, очевидно, ждать, она круто развернулась и разозлённой поступью направилась в сторону Хогвартса, как тут же остановилась как вкопанная. Нечеловеческий крик разрезал тишину. Все закричали. Слизеринки тут же кинулись врассыпную, толкая и пиная друг друга, в надежде побыстрее добраться до Хогвартса. Кто-то или что-то продолжало кричать, терзая барабанные перепонки Дафны — из её ушей обильно шла кровь; она стояла на коленях, закрыв глаза, в то время как первобытный животный крик агонии расползался по Лесу и, казалось, становился только громче. Гринграсс никогда не слышала ничего подобного. Кровь застыла в жилах, и всё тело сковал ледяной, парализующий каждое нервное окончание, страх, словно надевая на неё безмолвные кандалы беспомощности. — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, — не прекращая бормотала Дафна, схватившись за голову. — Кто-нибудь, помо… Проносится незнакомый рёв и безудержный от ярости вопль; кажется, даже тени расступились, не успев протянуть свои когтистые лапы и клацнуть острыми зубами, потому что все они уступают лишь одному. Смерти.

***

Сегодняшнее утро выдалось на редкость отвратительным. Пробуждение Гермионы было вызвано непрекращающимся шквалом звонких голосов с соседних кроватей. Недовольно что-то промычав, она едва удержалась от того, чтобы не кинуть в особенно голосистую Лаванду Браун жалящее проклятие, а в качестве приятного бонуса добавить ещё и парализующее, втайне мечтая о том, чтобы у той отвалился язык. Грейнджер приглушённо застонала, пытаясь встать с кровати и всунуть бледные ступни в свои излюбленные тапочки. Её обычные коричневые в сравнении с ярко-розовыми с элементами пушка, которые стояли возле противоположной кровати, смотрелись до смешного чопорно и излишне сурово. Кинув взгляд на время, она облизнула губы и с некой долей раздражения поняла, что на сборы у неё есть около пятнадцати минут. Несмотря на то, что всё в ней кричало о том, что она бы предпочла забыться в пуховом одеяле и сне без сновидений — в конце концов, это был единственный из тех немногих случаев, когда зелье действительно срабатывало, — она понимала: её отсутствие на завтраке в Большом Зале может вызвать подозрения. И множество расспросов. А это последнее, чего она хотела, учитывая то, что последний месяц она ощущала себя так, словно живёт в чёртовом улье. Безудержный и громкий рой вопросов о её самочувствии не стихал ни на одну секунду, что раздражало Грейнджер до скрежета зубов. Интересно, в какой момент она просто сдерёт с них эмаль? Не спеша пройдя в ванную, она остановилась у пыльного зеркала и тут же очистила его, про себя подметив, что в последнее время она убирается здесь слишком часто. Опёршись худыми руками о раковину, она глубоко вдохнула, стараясь игнорировать новую растущую вспышку гнева внутри. Я просто не выспалась. За последний месяц её состояние сильно ухудшилось. Всё началось ещё в августе: количество нервных срывов и ссор с родителями довели её до определённой точки невозврата, после которой она даже не могла нормально закрыть глаза, не говоря уже о полноценном сне. Из неё будто выкачивали все силы с каждым днём, тушили яркий огонь в карих глазах, оставляя лишь бездушную оболочку с пугающе безжизненным голосом. На этих каникулах Гарри вместе с остальным семейством Уизли уехал в отпуск в другую страну, оставив Гермиону с глупыми открытками и удушающим одиночеством. Если она писала, ей всегда отвечали максимально кратко, клятвенно обещая рассказать неимоверную кучу историй после поездки, мол, «на бумаге не то», что заставляло Гермиону рвать письма на мельчайшие кусочки. Это лето было особенно тяжёлым в её жизни. Она снова взглянула на своё отражение в зеркале: бледная, с тёмными кругами под глазами до такой степени, что они уже отдалённо начинали напоминать фингалы; лохматые, неуправляемые кудри, острые ключицы, значительная потеря веса, поджатые губы и нервно подрагивающие ресницы. Восхитительно. Именно так она всегда мечтала начать свой пятый учебный год. Умывшись и вытершись махровым полотенцем, она с некоторой долей необъяснимой тревоги вышла из ванной и уставилась на свою волшебную палочку. Её магия становилась всё более агрессивной и непредсказуемой, слепо действуя импульсам своей хозяйки. Первая вспышка произошла летом: ругаясь и споря со своими родителями, она неосознанно подожгла половину гостиной, направив поток необузданного, яростного пламени прямо на свою мать. В тот день на запястьях Гермионы начали появляться тонкие белёсые шрамы. А на её матери — вторая степень ожогов. Нахмурившись, она тут же переоделась и осторожным движением положила палочку во внутренний карман мантии. О её явственных проблемах с самоконтролем пока ещё никто не знал, что заставляло Грейнджер нервно ёжиться; от осознания того, что ей когда-нибудь придётся хоть кому-нибудь рассказать о том, что происходит, хотя бы для того, чтобы нормально продолжить обучение, она неожиданно для самой себя вздрогнула и сглотнула, резко ощутив непривычную сухость во рту. Расправив плечи и затянув гриффиндорский галстук потуже, она глубоко вздохнула и вышла из комнаты, спускаясь в общую гостиную. Её уставшие глаза сразу заметили в ближайшем поле зрения возмущённую Джинни, которая с округлившимися глазами читала новую статью Ежедневного Пророка. Завидев Гермиону, она тут же подскочила с кресла, как ужаленная, махая газетой прямо перед её лицом. — Нет, ну ты видела, что они вытворяют?! — в голосе Джинни скользила неприкрытая ярость. — Да как они… Гермиона закатила глаза и взяла в руки газету, лениво расправив смятую бумагу. Пробежавшись по первым строкам, она угрожающе нахмурила брови, а её глаза широко распахнулись при виде знакомой фотографии. Переведя уже взгляд на Джинни, которая стояла перед ней, испепеляя её злостным взглядом «ты-посмотри-что-они-наделали», Гермиона скептично выгнула бровь и произнесла: — Джинни, если бы я так же безоговорочно верила всему, что пишут в Пророке, я бы умерла от инфаркта ещё на первом курсе, — уголок её губ дрогнул в странной полуулыбке. — Брось, Дамблдор бы в жизни не сделал ничего подобного. — В том-то и проблема, что сделал, — прошипела Уизли, с яростью глядя на движущуюся фотографию. — Он уже подтвердил это, Гермиона! А сегодня должен подтвердить лично! Гермиона закатила глаза и кинула газету на журнальный столик. Огромные чёрные буквы на первой полосе гласили:

БЫВШУЮ ПОЖИРАТЕЛЬНИЦУ СМЕРТИ В ПРОФЕССОРА! «Беллатрикс Блэк, которая отбыла заслуженное наказание в Азкабане, назначили профессором! Большинство возмущены, ведь это — живое доказательство того, как беспечно Альбус Дамблдор относится к безопасности своих же учеников!..»

— Вот когда он лично и подтвердит, Джинни, — Гермиона тяжело вздохнула, — тогда и обсудим все ужасающие последствия этого решения. А пока я абсолютно точно не верю в эту написанную на туалетной бумаге чушь. Джинни поджала губы и покачала головой. Путь к Большому Залу они прошли в тишине, если не считать напряжённый топот и пыхтение Уизли. Походка Гермионы была куда более собранной: прямая спина, ясный, хоть и уставший взгляд и абсолютное отсутствие какой-либо эмоции на лице. Грейнджер молилась всем богам о том, чтобы её маска не дала трещину хотя бы в ближайшее время. Усевшись за родной гриффиндорский стол, она буквально на подкожном уровне ощутила, как все колючие взгляды стали тут же направлены на неё. Гарри одним движением поправил очки, съехавшие на переносицу, и вежливо поинтересовался: — Ты вообще спала сегодня? Выглядишь просто ужасно. Гермиона неодобрительно посмотрела на Поттера, который внимательно её разглядывал: его гриффиндорский галстук беспечно валялся на плече, откинутый в сторону, а выпирающий уголок воротника невыглаженной рубашки медленно действовал Грейнджер на нервы. — Ты сегодня так любезен, — съязвила Гермиона, поправляя неуложенные кудри. — Да, Гарри, я сплю, — она на него неодобрительно зыркнула. — Просто не так много, как хотелось бы. — А ты ходила… ну… — Гарри заметно замялся, — по этому поводу к Помфи? — его голос пронизан сочувствием и беспокойством, и Гермиона злится ещё больше: ей не нужна эта детская забота, не нужно это его наигранное волнение, ей вообще ничего ни от кого не нужно. Она злится, сжимает челюсти до скрежета зубов и пытается сосредоточиться на строчках, что маячат перед глазами. Гермиона вытягивается словно струна и до побелевших костяшек цепляется в газету. — Она мне ничего нового не скажет, Гарри, — она обречённо вздыхает. — Давай просто закроем эту тему, ладно? — Но я… — Закроем, — более настойчиво повторяет Гермиона. Она буквально чувствует на себе чей-то пронизывающий, изучающий пристальный взгляд и едва сдерживает искушение повернуться. Странные гляделки Паркинсон вряд ли ей что-то дают, кроме лишней головной боли. Пэнси что-то сродни головоломки, которую не можешь решить: не потому, что задача оказалась слишком сложной, а потому что изначальное условие было абсолютно лишено логики. Раздаётся неожиданный треск, и появляется сам директор, который неспешно проходит к деревянной трибуне. — Попрошу минуту вашего внимания! — хриплый голос пролился по Большому Залу, заставляя учеников притихнуть. — Должно быть, все вы знаете новость об освобождении Беллатрикс Блэк и её принятии на должность профессора по Защите От Тёмных Искусств, — Дамблдор закашлялся, прочищая горло. — Хочу вам сказать, все эти слухи – правда. Профессор Блэк уже с завтрашнего дня начнёт вас обучать. Но, — он прерывает все возражения взмахом руки, — это не значит, что я принял это решение опрометчиво. Я хорошо подумал, прежде чем решиться на такой шаг. Надеюсь, вы останетесь удовлетворены моим решением. Впрочем, хорошего дня, — напоследок бросил директор и исчез, словно вовсе и не стоял перед шокированными взглядами перепуганных молодых волшебников. Ученики разделились на несколько лагерей: первый принципиально заявляет, что отказывается ходить на её уроки, второй — пребывает в искреннем ужасе, а третий… В голове крутится водоворот мыслей, и Гермиона сглатывает, пытаясь совладать с собственным рассудком. В конце концов, когда она восстанавливает дыхание и в голове немного проясняется, в мыслях будто выжжено одно имя: Невилл. — Эй, неудачники! — какая-то запыхавшаяся слизеринка останавливается прямо перед их столом. — Никто не видел Дафну? — Кого, прости? — переспрашивает Поттер. — Дафну Гринграсс, — оскорблённо рявкает волшебница. — Она, вообще-то, староста Слизерина! — Как много мне это дало, — пробормотала Гермиона себе под нос, но от слизеринки не укрылся пренебрежительный тон. — Не завидуй, грязнокровка, — волшебница надменно хмыкает, — если не хочешь опозориться перед всем Хогвартсом. Насколько мне известно, тебя и так уже жизнь помотала, — слизеринка ухмыляется, пока весь гриффиндорский стол неожиданно притих. Грейнджер резко кидает на неё разъярённый взгляд. Что-то внутри неё протестующе зарычало, звеня цепями: в последнее время у неё становилось слишком много приступов агрессии; лев в ней рвал всё на куски, желая вгрызться в шею терпения хотя бы один чёртов раз. Чтобы преподать ценный незабываемый урок. — Что ты сказала? — неожиданно спокойным тоном интересуется Грейнджер, рукой доставая палочку из кармана. — В Большом Зале в последнее время ужасно шумно… — Гермиона, — шипит Гарри, успокаивающе накрывая её ладонь своей. — Тебе не нужны проблемы, помнишь? Рон лишь с интересом наблюдает за происходящим, дожёвывая злосчастную курицу. Грейнджер растерянно смотрит на Гарри, сглатывает, а после качает головой, будто осуждая саму себя. — Да, ты прав, — Гермиона напоследок кидает взгляд вслед уходящей слизеринке. — Видимо, недосып творит чудеса, — она пытается вымученно усмехнуться для убедительности, но, судя по непроницаемому выражению лица Гарри, выходит у неё, откровенно говоря, плохо. — Кто как, — Грейнджер бросает осуждающий взгляд на Рона, — а я на урок. Не хочу опоздать. В этом году экзамены, в конце концов… — рассеяно добавляет она и выходит из Большого Зала, не замечая, как за ней незаметно проскальзывает Пэнси.

***

— Опаздываешь, Грейнджер? — Горячее дыхание опаляет ухо, и Гермиона едва не роняет все учебники на пол. — Паркинсон, — шипит Гермиона, ускоряя шаг. — У нас с тобой сейчас разное расписание, ты знаешь об этом? — Правда? — Пэнси делает наигранно удивлённый тон. — А я-то думала, что сейчас у меня… — Древние руны, — учтиво подсказывает Гермиона. — Ты выучила моё расписание? — насмешливо интересуется Пэнси, не отставая ни на шаг. — Если ты хотела сходить со мной на свидание, так бы и сказала, — шепчет Паркинсон, заправляя за ухо выбившуюся прядь Гермионе. Та лишь цокает языком и старается не сталкиваться с хищными глазами. В конце концов, это всего лишь Пэнси Паркинсон. Это — её обычное поведение. Чего ей опасаться, правильно? — Видела, как ты выпустила коготки в Большом Зале, — продолжает Паркинсон. — Котёнок, оказывается, умеет кусаться, представляешь? — Сейчас этот котёнок расцарапает тебе лицо, — невозмутимо выдает Гермиона под вытянувшееся лицо Паркинсон. — Мы уже давно не на первом курсе, Пэнси. Уйди с дороги. Пэнси ухмыляется и подмигивает на прощание, убегая в путаницу коридоров. Грейнджер закатывает глаза, но оторвать взгляд от огромной татуировки дракона, которая растянулась на всю спину, было проблематично. Пэнси набила её этим летом, и с тех пор карие глаза Грейнджер преследовали конец хвоста, что исчезал под брюками. И Пэнси это прекрасно знала. Опомнившись, Гермиона поспешила на историю магии профессора Бинса — привидения, которое упорно не замечало, с какой невероятной быстротой ученики засыпали на его уроках. Грейнджер исключительно по привычке уселась за первую парту, подготовившись выслушать монотонные речи профессора, но треклятая газета не выходила из головы. Гермиона знала, какие тяжёлые преступления покоятся на плечах Беллатрикс; она — убийца, а как показывает практика, Азкабан вовсе не уничтожает их некое внутреннее «я» — лишь усыпляет и тихо подкармливает, толкая после срока на ещё большие зверства. А то, что сотворила Блэк, и вовсе немыслимо. Гермиона пыталась найти взглядом некогда хорошего друга, но он будто испарился. Она даже не могла себе представить, что почувствовал Невилл, когда прочитал эту газету, и это стало, пожалуй, единственным, что заставило биться её сердце чаще, чем самые извращённые кошмары. И несмотря на это, настойчивый росток любопытства упорно прорезал её толстый фундамент благоразумия, ведь Блэк — одна из самых талантливых дуэлянток, и при её адекватности она могла бы многому… научить. Грейнджер отбросила эти мысли, словно подумала о чём-то странном, и бездумно уставилась на уже исписанную доску. Голова нещадно пульсировала, её неимоверно клонило в сон; ей казалось, что едва она положит голову на парту, то уснёт, не успев закрыть и одного глаза. Чёрт. — Скучаешь? — неожиданно интересуется Невилл, сидящий рядом, и Гермиона подскакивает с испугу. — Я тебя напугал? — Нет, просто… — Ты хочешь спать, а я нарушаю твой покой, — усмехается Лонгботтом. — Прости. — Нет-нет-нет, — яро протестует Гермиона. — Наоборот, спасибо, что разбудил, — она легонько бьёт себя по щекам, пытаясь проснуться. — Скоро экзамены, нужно готовиться… — вяло произносит Гермиона и, не сдержавшись, зевает. — Ага… — многозначительно протягивает Невилл и посылает ей тревожный взгляд, но решает промолчать — толку Грейнджер с его допросов? — Невилл, — Гермиона мнётся, не решаясь задать главный вопрос. — Как… — Никак, — резко отрезает Лонгботтом, но тут же завидев неприкрытое беспокойство на лице Грейнджер, смягчается. — Давай просто отложим этот разговор, ладно? Грейнджер поджимает губы, посылая такой же тревожный взгляд Невиллу, но всё же кивает. — Ты слышала, что Дафна Гринграсс пропала? — неожиданно интересуется Невилл, делая кое-какие пометки в тетради. — Об этом только все и говорят. — Ой, да брось, — Гермиона отмахивается от этого известия, словно от назойливой мухи. — Это же Дафна, — она вздыхает. — Через два дня будет тут как тут, вот увидишь, — многообещающе добавляет Гермиона. — Ты не понимаешь, — Невилл вздыхает. — В смысле? — аккуратные брови Гермионы хмурятся, когда она делает очередную пометку. — У меня, — он запнулся, и Гермиона подняла на него заинтересованный взгляд. — У меня плохое предчувствие, Гермиона. Грейнджер с минуту серьёзно посмотрела на него, а после осторожно поинтересовалась: — Что, Трелони и тебя в свою секту завербовала? — Это не шутки, Гермиона, — Лонгботтом осуждающе качает головой. — Мне кажется, что… что надвигается что-то тёмное, опасное. — Насколько? — Я… — он покачал головой. — Я не могу. — Невилл, — осторожно начала Гермиона. — Сейчас пятый курс, и всем нам нелегко, но… постарайся абстрагироваться от этого ощущения, ладно? — Ты мне не веришь, да? — Невилл снабжает её тяжелым взглядом. — Не пойми меня неправильно, Невилл, но ты же знаешь, что я не верю в прорицания и всякие «дурные» предчувствия, — Грейнджер заминается. — Я предпочитаю реальные факты эфемерным предсказаниям, понимаешь? — Да-да, конечно… — рассеяно отзывается Лонгботтом. И больше они не заговорили.

***

Совы пролетают над головами, и ученики отчаянно пытаются словить свои письма, но Гермиона даже не поднимает взгляда — некому ей писать. Но неожиданно письмо приземляется прямо перед ней. Грейнджер видит знакомые инициалы, и уголки её губ вздрагивают в усмешке — Нимфадора всё-таки ей написала. С их расставания прошло больше четырёх месяцев, но оставшиеся раны кровоточат так, будто только вчера разбили сердце им обеим. Гермиона Грейнджер — ходячий свод и олицетворение некой «правильности», которая впоследствии её саму и разрушает, ведь надо всегда поступать правильно: по моральным принципам, по рациональному взгляду, по логике, но никогда, никогда под наплывом чувств. Она не знает, плакала ли Тонкс вообще после их расставания, но Гермиона — да; она скучает за теплом чужого тела рядом, за секретностью, за рваными поцелуями в тёмных коридорах после комендантского часа, она скучает за тем самым пониманием — чтобы всё без слов и всё как на ладони, без ненужных объяснений и глупых оправданий. Она тоскует. Поэтому она дрожащими руками вскрывает конверт, но в последний раз решает, что прочитать его в библиотеке — идея гораздо лучше, чем едва не зарыдать прямо над этой чёртовой бумажкой в Большом Зале. Она спешит в библиотеку под прикрытием уроков — ни у кого даже не возникло вопросов, когда Грейнджер быстро взяла свою сумку и выбежала из столовой. Она плюхается в самые недра библиотеки, буквально бок о бок с Запретной Секцией, и несколько секунд колеблется, прежде чем прочитать письмо.

«Приветствую, Грейнджер! Мы с мамой устраиваем званый ужин на этих выходных: как тебе идея занудства в размере двух часов? В любом случае, я не против, чтобы ты скрасила этот скучный вечер, Н. Т.»

Гермиона перечитывает письмо раз пять, прежде чем наконец вздохнуть и решить отложить это в не такой уж и пыльный ящик. Она устало трёт лицо ладонями, как слышит чьи-то шаги: одни — тихие, едва слышные, а другие — настолько громкие и неуклюжие, что чем-то отдалённо напоминают поступь слона. — Так и знал, что ты здесь! — восклицает Рон, плюхаясь на стул прямо перед Гермионой. — У нас с Гарри матч в субботу, придёшь? — Не знаю, — признаётся Грейнджер, пролистывая чёрный ежедневник, исписанный аккуратным каллиграфическим почерком. — У меня много домашнего задания, так что… — У тебя всегда много домашнего задания, — огрызается Уизли. — Такое впечатление, что тебе учебники дороже друзей. — Рон, — одёргивает его Гарри, пока Гермиона поджимает губы, — как ты… — Да потому что! — взрывается Уизли, с неприязнью глядя на гриффиндорку. — Ты, Гермиона… Грейнджер резко вскакивает с места и быстро собирает свои вещи, закидывая их в старую сумку. Её отношения с Роном давно пошли под откос, ещё тогда, когда Уизли, красный как помидор, с горем пополам признался, что волшебница ему нравится. Но та симпатия оказалась невзаимной по многим причинам, из-за чего Уизли словно с катушек слетел, ища возможность прицепиться за любую неидеальную мелочь такой идеальной Гермионы Грейнджер. Гарри говорил, что это вскоре пройдёт, но вот уже скоро стукнет год, как хрупкое эго Рональда Уизли треснуло по швам.

— Да кому вообще нужна такая всезнайка, как ты? — выплюнул разъярённый Рон, меряя громкими шагами комнату. — Ты себя в зеркало видела, а?

— Рон, послушай… — Так и останешься со своими ёбаными учебниками по Трансфигурации! — он ядовито усмехнулся. — Интересно, тебе так нравится этот предмет, потому что ты в тайне на него дрочишь? Возбуждаешься от ебучих километровых текстов?

— Гермиона, ты куда? — окликает её Поттер. — Предпочитать учебники друзьям, — рявкает Грейнджер и громко хлопает дверью.

***

Гермиона засиживается за старыми фолиантами, древними рунами и другими заданиями допоздна; уже давно пробило за полночь, но смятая простыня и кровать вовсе не манят её закрыть учебники, ведь сон — самое худшее, что мог мир преподнести Гермионе Грейнджер. В конце концов, она сдаётся. Веки уже слипаются, голова гудит, и она всё-таки решает лечь, надеясь, что хотя бы в этот раз кошмары не проведают её. Белые полосы на запястьях издевательски насмехаются над попытками Грейнджер казаться нормальной; вся эта маскировка под «всё хорошо» не более, чем дешёвый маскарад, и Гермиона глухо стонет, когда измождённое тело буквально падает на старый матрас. Ей снится огонь. Много огня. Языки пламени везде: они в её родном позабытом доме, в Хогвартсе, в самой Гермионе. Адское Пламя буквально везде. Оно выжигает внутренности, кровь просто испаряется под высокой температурой — и Гермиона плавится; кожа с неё спадает большими, горелыми лоскутами — и Гермиона кричит, так громко, как позволяет горло, из которого льётся огонь. Она бьётся в агонии, горит заживо в своих же грехах, домыслах, и никто, никто её не спасает. Гермиона просыпается вся в холодной испарине и шумно сглатывает, на подгибающихся ногах плетясь в ванную. Её всю трясёт, и она кидает взгляд на окно, за которым покоится ночная тьма. Она решает незаметно выйти и подышать чистым воздухом — всё равно ведь не заснёт, а возвращаться в настоящий Ад она абсолютно точно не горит желанием. Выходит в ночную прохладу и шумно, с наслаждением вдыхает свежий воздух. В одном халате ей слегка зябко, но она даже не пытается навести согревающие чары — холод куда приятнее обжигающего жара. Гермиона не контролирует свои собственные шаги — она просто идёт, идёт вперёд и видит перед собой лишь Тёмный Лес. Она знает все легенды о нём наизусть, но склонна думать, что что-то на практике проверять не следует. Она идёт, пока обо что-то не спотыкается и чуть ли не падает. Но едва Гермиона пытается разглядеть, что произошло, как её рот раскрывается в немом крике. Чьи-то когти вспороли живот, волосы залиты алыми пятнами; лицо бледное, безжизненное, будто сама жизнь из чёрных глаз давно утекла, не оставив даже и малейшего следа. Гермиона едва сдерживала тошноту, что всё ближе подступала к горлу, ведь сомнений не было: Перед ней была Дафна Гринграсс. Мёртвая Дафна Гринграсс.