Пристанище потерянных душ

      В последние дни школа напоминает Гермионе толпу первокурсников, слепо ожидающих церемонии распределения факультетов и вердикта шляпы. Постоянные переглядывания по сторонам, испуганный взволнованный шёпот, растворяющийся в воздухе. Кажется, будто они жмутся друг к другу в отчаянной поддержке, цепляясь за рукава соседней мантии совсем как когда-то. Только теперь они выросли, и вместо стопки учебников под мышкой у них теперь свёрток свежей газеты Еженедельного Порока, измятой вдоль и поперёк.       Грейнджер, тяжело вздохнув, делает первый за всё утро терпкий глоток чёрного чая. От неприятного горького привкуса хочется сморщиться, но она сдерживается даже тогда, когда нёбо начинает неприятно печь, и раздражённым движением заправляет прядь за ухо. Рядом с ней сидит Падма, с громким хрустом разворачивая очередную жёлтую прессу, и взгляд Гермионы против воли опирается на главный излом бумаги.       Он рассекает колдографию скалящегося Рудольфуса, словно уродливый шрам, оседающий на его жизни клеймом. Пальцы, судорожно сжимающие газету, белеют от хватки. Волосы на затылке и шее встают дыбом, будто срабатывает невидимый рефлекс. Страх неожиданно сильно дотрагивается холодным шершавым языком, вынуждая застыть, будто поражая взглядом Василиска. Порой Гермиона думает, что этот мужчина, больше напоминающий голодное, обезумевшее животное, и есть её Василиск, смотрящий горящими глазами с первой полосы газет.       Лишь усилием воли она заставляет себя перевести взгляд на что-то другое. Лестрейндж, кажется, только недавно вышел на свободу, но уже успел прокрасться в каждый уголок спокойной размеренной жизни, что тянулась раньше подобно запечённому сыру. С момента появления Блэк в этой школе всё происходящее походит на непрекращающийся, не знающий конца и края матч по квиддичу. Слишком жестокий в её понимании. Слишком переполненный грязной игрой.       Без возможности нажать на стоп.       Теперь из её воображаемой игры выбыла Джинни: Гермионе хочется верить, что это не надолго, что её просто выбил в нокаут какой-нибудь особенно настойчивый бладжер, но тот факт, что Уизли на следующий день не кидает на неё и взгляда, больно ударяет в грудь. Неплохо так, с оттяжкой. Сильно настолько, что хочется закашляться.       Ты не спросила у неё ничего такого, — успокаивающе шепчет внутренний голос. Если бы тебе задала такой вопрос Джинни, ты бы тут же ответила. Она шумно втягивает носом воздух, утыкаясь глазами в тарелку. Бекон с корочкой и лазаньей смотрят на неё словно с маггловской рекламы — идеальные во всех смыслах, но желудок почему-то молчит. У неё давно пропал аппетит, но в последнее время Гермионе кажется, будто она питается сплошным чаем. Без конца вливает в себя кипяток, разбавленный едва ощутимым вкусом на кончике языка.       И это видно по тому, как сильно начинает с неё сползать школьная юбка.       — Как ты думаешь, — неожиданно раздаётся голос, — профессор Блэк как-то связана… с ним? — Имя Лестрейнджа Патил не произносит, но всё и так понятно по большим, расширенным в страхе зрачкам, направленным к колдографии. Кролик, увидевший раззявленную пасть змеи.       Грейнджер машинально поворачивается к однокурснице и с некоторым удивлением осознаёт, что вопрос адресован ей. Рот беспомощно открывается, словно у выброшенной на берег рыбы. Под пристальным взглядом Падмы она походит на маму, придумывающую очередную забавную историю на вопрос, почему отца нет дома.       — Ну… Конечно, связаны, — машинально отзывается Гермиона. — Они ведь были помолвлены, верно? — это не ты должна задавать уточняющие вопросы, Гермиона.       — Ты знаешь, о чём я, — приглушённо говорит Патил.       Внезапно Грейнджер будто впервые открывает глаза, глядя на свою однокурсницу, и осознаёт, в каком она плачевном состоянии. Привычно идеально уложенные в какую-нибудь экзотическую причёску, волосы собраны в простой хвост с колтунами; тёмные росчерки усталости под глазами, потрескавшиеся губы, едва различимые линии голубых вен под тонкой кожей. Брови давно не выщипаны, что совершенно не свойственно её соседке по комнате. Патил напоминает неудачную маггловскую ксерокопию, где вместо цветных картинок теперь чёрно-белые в плохом качестве.       Почему-то от этой картины внутри что-то больно сжимается, словно на открытую рану посыпали солью. Для неё Блэк, её игры, Лес, змеи, исчезновения стали рутиной. Ненормальной, отчаянной, но рутиной, за которую она каждый раз хватается, как утопающий за соломинку. Но Падма Патил не была Гермионой Грейнджер, поэтому сейчас, сидя с ней бок о бок, Гермионе хочется лихорадочно потрясти её за плечи.       — Нет, я не думаю, что побег Рудольфуса как-то связан с профессором Блэк, — наконец разомкнув губы, ровным тоном произносит Гермиона. — Тебе не о чем беспокоиться.       Падма вдруг резко сощуривается, наклоняясь вперёд.       — Не о чем беспокоиться? — едва не шипит она. — В Хогвартсе чёртова Пожирательница смерти, которая учит детей, а теперь, — газетка резко оказывается перед носом, — её муженек на свободе! Да это гребаный апокалипсис, чёрт тебя дери, Грейнджер!       Последняя впервые видит Патил в таком пугающем, бешеном состоянии: грудь тяжело вздымается, глаза горят, словно она пробежала марафон. Тёмная прядь спадает на смуглую кожу. Горячее дыхание напротив опаляет волной жара лицо, словно Гермиона резко оказалась в считаных миллиметрах от извержения вулкана, окаменев от лавы, тягучим потоком льющейся по земле. Сама того не зная, она его активировала невинной успокаивающей фразой, подброшенной в воздух.       Все самые смертоносные вулканы приходят в действие от невинной фразы.       Гермиона шумно сглатывает. В рот словно насыпали горсть песка.       Действительно, тебе ли не знать.       — Не нужно мне вешать лапшу на уши только потому, что ты в неё втрескалась, ясно? — выплёвывает Патил. Возвращает свой взгляд к окну, где за пределами защищённого купола голые безжизненные ветки царапают небо. Запретный лес словно оживал, обвитый смертями вокруг себя, будто бронёй. — Зачем я вообще у тебя спросила?..       Даже когда Падма отворачивается, Грейнджер не может заставить себя отвести взгляд от её презрительно искривлённых губ. Сердце громыхает в корсете ребёр так громко, что ей кажется, словно сама Беллатрикс, разделяемая с ней вереницей студентов, слышит этот спешащий ритмичный звук.        Не нужно мне вешать лапшу на уши только потому, что ты в неё встрескалась, ясно?       Неужели… неужели все знают?       Внизу живота завязывается тяжёлый, горячий узел. Воздух застревает в горле рыбной костью, не давая сглотнуть образовавшуюся слюну. Жидкость во рту вязкая, и Грейнджер чувствует себя так, будто в ней же и тонет. Прямо сейчас. В Большом зале. Глядя на соседку по комнате с такой беспомощностью, что волей-неволей становится жалко.       — Что ты сказала?       Против желания её голос содрогается. Третье слово, четвёртый слог. Она была так близка к ровному тону. Ледяные руки сжимаются под столом, словно напряжённая донельзя пружина.       Падма вздыхает с таким видом, будто первокурсник спрашивает у неё очевидную вещь.       — Да это же ясно как белый день, — огрызается она. — То, как ты на неё смотришь. То, как с ней споришь. То, как отчаянно, — на этом моменте она усмехается с таким видом, что грудную клетку неприятно стягивает, — ты всё ещё пытаешься заслужить её одобрения, безукоризненно и идеально выполняя домашние задания. Ты как открытая книга, Грейнджер. И судя по взглядам, которые кидает на тебя профессор Блэк, — Падма акцентирует на последних словах столько внимания, будто они ей стоили едва ли не рвотного рефлекса, — ей это прекрасно известно.       — Но…       — Но вот в чём дело, Гермиона, — нагло перебивает её однокурсница, наклоняясь ближе. — Она всё ещё Пожирательница смерти. Пожирательница смерти, на лице которой написано чистое отвращение каждый раз, когда ты появляешься в её поле зрения.       Патил возвращается на своё место, выпрямляясь. Вновь прикипает глазами к газете и недопитому тыквенному соку, словно ничего не произошло.       Почему-то последняя фраза ощущается как Непростительное.       Пожирательница Смерти, на чьём лице написано чистое отвращение каждый раз, когда ты появляешься в её поле зрения.       Это не Круцио, стирающее кости в порошок. Не Империо, разъедающее сознание. Это Авада Кедавра. Обычное смертельное заклинание, небрежно брошенное в спину. Тот самый случай, когда ты ударяешь лицом в сырую грязь, пропахшую смертью, и даже не знаешь, кто это сделал. Не помнишь его лицо. Не чувствуешь, как имя перекатывается на языке, как язык ударяется о нёбо при произношении; не чувствуешь эту шипящую, тягучую концовку, выливающуюся изо рта.       Грейнджер продолжает сидеть, оглушённая. И, наверное, на каком-то инстинктивном уровне поднимает голову вверх.       Беллатрикс смотрит прямо на неё.       В голове бушующими волнами о скалы гудят мысли. Неужели она всё слышала? Подслушала? Проникла в её голову? Или голову Падмы. Они обе полные дилетантки в окклюменции, не так уж это и сложно.       Неожиданная горечь окутывает Гермиону, словно мать, встретившая в объятиях заблудшего ребёнка. Горячие слёзы подкатывают к глазам, но она упорно — то ли назло себе, то ли профессору — продолжает не отводить взгляд. Вероятнее всего, это что-то гриффиндоское: слепо прыгать в Адское пламя с вероятностью в девяносто девять процентов, что оно тебя сожрёт заживо.       Но Блэк не Адское пламя и не эфемерный монстр под кроватью, ждущий ночи, как бы этого порой ни хотелось. Вот она, живая — сидит практически напротив с такой ровной спиной, что даже позвонки начинают ныть. И шепчет одними губами: "потом".       Грейнджер не знает почему, но от этого ей становится ещё больней.

***

      Сердце бьётся в груди запертой птицей. Всё происходящее кажется смазанным, мутным, будто она очутилась на безлюдной трассе ночью, где со всех сторон тебя обвивает туман. Голова ватная, во рту пересохло, виски пронзает неясная пульсирующая боль. В голове колоколом звенит мысль: «Блэк. Падма. Потом». Может же вообще быть такое, что ей просто привиделось, верно? С чего она вообще взяла это движение губ, это слово, этот взгляд? Всё просто иллюзия, чрезмерно развившаяся фантазия влюблённой девочки–подростка в своего профессора.       Грейнджер хочет сглотнуть, но несуществующий ком застыл в горле, больно царапая стенки. Как никогда она желает, чтобы посередине дороги, словно из воздуха, материализовалась Пэнси со своей глупой непонятной шуткой или чтобы Джинни окликнула её со спины, о чём–то увлечённо разговаривая, а Гермиона пустым взглядом смотрела бы на её ярую жестикуляцию. Ведь это поможет хоть на секунду заглушить хаос в собственной черепной коробке, заткнуть противный внутренний голос, который будто каждый раз выстреливает в неё жалящим проклятием наобум – и каждый раз попадает.       — Мисс Грейнджер, — звучит раздражённый голос. — Неужели мои слова больше не производят на вас никакого влияния?       Гермиона останавливается так резко, что едва не падает. Все мышцы напрягаются в одно мгновение, словно организм пока не решил, что делать в первую очередь: притвориться мёртвым или бежать, пока есть ноги.       К лёгкому чувству стыда Гермионы, она скорее склоняется ко второму варианту.       Профессор Блэк, — то ли утверждая, то ли спрашивая, наконец медленно произносит она. — Я как раз собиралась к вам в кабинет.       — Мой кабинет совершенно в другой стороне, — звучит насмешливо-снисходительный тон. — Не лги, тебе это не к лицу.       — Но я...       — У нас не званый приём, Грейнджер, прекращай болтать, — одёргивает её женщина. — Иди за мной.       Ноги, кажется, назло своей хозяйке именно в этот ответственный момент решают забыть, что такое нормальная ходьба: она трижды едва не спотыкается по пути, и, судя по плотно поджатым губам, Беллатрикс едва сдерживается, чтобы её не ударить.       Последняя надежда на то, что ей что–то там показалось, тлеет, как сигаретный окурок, небрежно брошенный на асфальт. Гермиона чувствует, как всё тело напрягается, будто натянутая струна, готовая вот–вот лопнуть от слишком громкого вдоха.       — Соберись, — говорит она себе. — Соберись, чёрт возьми. Да что она вообще может с тобой сделать?       Втоптать в грязь, сказать, что слышала её разговор с Патил, облить помоями с ног до головы, снова кинуть Круциатус, снова растоптать все мои чувства в пыль, ментально выжать меня как чёртову половую...       — Ты надеешься, что таким угрюмым взглядом производишь свирепое впечатление? — непривычно весело интересуется Блэк, выгнув бровь. — Похвально. Примерно с таким лицом вытаскивают вопящих мандрагор.       — Спасибо, — сухо отзывается Гермиона. — Можно войти?       Блэк искривляет губы с таким видом, что сводит живот.       — Ты даже не представляешь, как я хочу ответить нет, милая.       От этого “милая” щёки начинают гореть.       К счастью Гермионы, профессор предпочитает не оборачиваться, входя в кабинет. Неожиданно осознание происходящего пронзает её стрелой, и она, колеблясь, нехотя переступает порог кабинета. Каждый раз, когда она оказывается в этом полутёмном помещении, она выходит из него разбитой вщент. Словно Блэк перемолола её в собственной мясорубке — наверное, такая передаётся наследственно каждому члену семьи.       Вцепившись ногтями в ладони, она дрогнувшим голосом спрашивает:       — Что именно вы хотели от меня, профессор?       Взгляд женщины как–то машинально метается к рукам, плотно сжатым в кулаки, и на её лице на секунду проскакивает неразличимая эмоция. Будь более велика вера в этого человека, Гермиона подумала бы, что это сожаление.       Но это Беллатрикс Блэк. Здесь нет места сожалению — по отношению к грязнокровке уж точно.       — Как ты уже знаешь, — начинает профессор, поясницей облокачиваясь о стол, — Рудольфус Лейстрендж на свободе.       Гермиона невнятно кивает. Взгляд мечется по Беллатрикс, сознательно избегая зрительного контакта, и в конце концов сосредотачивается на дорогой коже её корсета.       – Я хотела попросить тебя быть... — она замолкает, и сердце сжимается так сильно, словно в эту крохотную секунду запечатана вечность, — более осторожной.       — Сейчас все должны быть особенно осторожны, профессор.       Она мысленно хвалит себя за ровность голоса, потому что чувствует себя так, словно вот–вот спрыгнет с парашютом без страховки. Намеренный акцент на “все” похожий на маленький разряд тока, коснувшийся кончиков пальцев, едва ощутимый, но дарящий такую сладкую надежду на собственную исключительность.       — И все особенно осторожны, — Блэк впивается в неё глазами. — Кроме тебя. Ты вечно влипаешь в неприятности и создаёшь проблемы, Грейнджер.       Гермиона пытается поднять уголки губ в фальшивой улыбке, но выходит чересчур неестественно. Мышцы лица в одну секунду просто окаменели.       — Как хорошо, что теперь это не ваша забота, профессор Блэк.       — Это никогда не было моей заботой, — звучит резкий ответ.       — И тем не менее, вы этим занимались, — уверенно произносит Гермиона, наконец отрываясь от разглядывания чёртового корсета. Встречается взглядом с Беллатрикс, похожей на волну цунами, что вот–вот её утопит. — И только не говорите, что я не права.       Последнюю фразу она говорит с лёгким, практически незаметным надрывом. Как ювелирно сделанный надрез скальпелем. Непонятно, кого в сказанном Гермиона пытается убедить больше: себя, которая почти хочет оказаться занавесками на окне, или Блэк, неотрывно смотрящую на мимику ученицы.       — Грейнджер, — начинает она мягко. И от этой смены тона Гермионе хочется сжаться подобно ежу. — Я не знаю, что ты там себе навыдумывала, но... Остынь. Подумай. — Она вскидывает на неё взгляд со странной неразборчивой эмоцией. — Если есть чем, конечно.       Блэк преподносит информацию в своём репертуаре, но от этого содержимое не меняется. Её слова ударяют в грудь, но ещё больше бьёт совершенно неожиданное, болезненное осознание: женщина старается быть с Гермионой мягкой.       Возможно, именно это подстегает облизнуть губы и, упрямо устремив взгляд, сказать:       — Совершенно не понимаю, о чём вы.       Наверное, виной всему гормоны. Детская вредность, ещё до конца себя не исчерпавшая. Грейнджер стоит посреди холодного, зябкого кабинета, едва удерживаясь от того, чтобы обнять себя руками, и злым взглядом смотрит на человека, которого бы хотела свободно поцеловать в параллельной вселенной.

***

      Беллатрикс поджимает губы. Она не идиотка, конечно же. Понимает, чего добивается Грейнджер. Чтобы она вслух — почти во всеуслышание, в её понимании, — произнесла то, что навсегда смыло бы границу между ними, подобно волне, что стирает каракули на песке. Чтобы трещина, залегшая между ними с самого первого дня её преподавания, превратилась в огромную зияющую пропасть, в которую Гермиона, похоже, намерена погрузиться целиком.       — Свою влюблённость, — резко говорит Блэк. Ей до нездорового отвращения противно это слово: кажется, будто оно своим звучанием разъедает нёбо. — Оставь эту горестную участь старине Локонсу с обложек учебника.       Как только она произносит последнюю фразу, то хочет тут же прикусить себе язык. Беллатрикс осторожно поднимает взгляд, подмечая, что теперь вместо злости, направленной на неё, чувствуется горечь. Обида. Типичный подросток, которого отвергли. Даже в её годы у симпатичных преподавателей были сумасшедшие влюблённые ученицы. В этом почти не было ничего такого.       Блэк стыдно себе в этом признаться, но социальные роли профессора и ученицы были разбиты вдребезги ещё тогда, в первую неделю её преподавания. Когда она позволила кровоточащим ранам, воспалившимся после Азкабана, проникнуть ей в мозг — и она сорвалась. Признаться честно, женщина готовилась оказаться в сырой удушающей камере снова. Ночью кошмары, рождённые в долгих годах тюрьмы, вновь возрождались, затягивая удавку на шее. Она почти слышала тяжёлое, сиплое дыхание возле своего уха. Почти могла видеть тонкий слой воспоминаний, припечатанных к обратной стороне века. Закрой глаза — и они нахлынут на тебя голодными озверевшими тварями, намереваясь сожрать тебя целиком.       Но Грейнджер ничего не сказала. Ни Минерве, ни кому-либо из преподавателей. Беллатрикс до сих пор сомневается, что её ненаглядные подружки знают о реальном положении вещей. Скорее всего, она просто навесила им типичную лапшу на уши, негодуя о дискрминации крови, упустив тот момент, когда дискриминация стала чем-то большим, чем косые взгляды.       К удивлению, смешанному со смехом, Гермиона восприняла её поведение как вызов. Игру, где каждый должен показать, чего на самом деле стоит, думая, что злая Беллатрикс Блэк с обезумевшим видом ждёт её у ворот напротив. Но не было никакой игры. Не было никаких соревнований. Беллатрикс было плевать, докажет что-то эта выскочка или нет. Достаточно ли высок её уровень владения магией или достаточно ли она хороша по любому другому воображаемому параметру. Она была измучена годами бесполезной войны, которая в итоге не привела ни к чему, кроме пепла её планов и уверенности в будущем.       Но Гермиона, вероятно, считает иначе.       Всё это — просто шалость, что зашла слишком далеко по собственной невнимательности. Шалость, обернувшаяся маленькой катастрофой, смотрящей на неё янтарными глазами, в которых плещется слишком много эмоций. Непонятных. Необузданных.       Беллатрикс наклоняет голову набок, устало наблюдая за гаммой эмоций на лице напротив. Почему-то сейчас, глядя на неё, и замечая, что даже малейшее движение мускула на собственном лице может перевернуть игру к чертям, она чувствует себя... калекой. От собственного сравнения хочется скривиться. Но под лавиной эмоций Грейнджер, напоминающих Адское пламя, она чувствует себя магглом, никогда не видевшим настоящего огня.       В Гермионе бьёт фонтаном то, что в Беллатрикс умерло уже много лет назад.       — Я не влюблена, — шепчет одними губами.       Блэк хочется усмехнуться, но она сдерживает себя, как может. Коньячная радужка блестит в приглушённом свете камина, нижняя губа подрагивает, волосы растрёпаны во все стороны.       Наверное, так чувствовал себя Том, — неожиданно мелькает в голове. — Одним своим присутствием медленно убивать человека.       Но, тем не менее, взгляд, направленный на неё, вызывает практически хроническую боль в груди. Нет, скорее не так: толчок. Словно нечто давно забытое и похороненное в памяти всплывает на горизонте сознания при виде миниатюрной, едва не плачущей Грейнджер у неё в кабинете, что с каждым произнесённым словом сжимается, уменьшаясь в размере. Надеется, что если уж не останется в жизни профессора Блэк, так хотя бы жалко впитается в её идеальный кабинет пылью?       — В жизни бывает всякое, — вдруг заговаривает Блэк. Почему-то слова, горчащие на кончике языка, кажутся гирей. Словно само проявление чувств высасывает из неё энергию, заставляет лопаться годами выстроенную броню. — Но настоятельно тебе рекомендую собраться. Сейчас зреет много чего... неприятного. Не потеряй бдительность. — И саркастически добавляет: — Если, конечно, хочешь остаться в живых.       Беллатрикс видит, как Гермиона сглатывает, прежде чем уточнить:       — Вы имеете в виду своего мужа?       Женщина растягивает тёмные губы в усталой усмешке.       — Рудольфус – самое меньшее из зол, детка.

ЪЪЪ

      Джинни не любит такие дни, как сегодня — резкая смена погоды вводит её в тоску.       Сегодняшнее утро встретило её палящим солнечным диском на горизонте, чтобы потом, подобно выпавшей из рук палочке, смениться на бесцветное небо и собирающийся туман.       Она отстранённо мажет взглядом по Запретному лесу, напоминающему мрачную локацию из какой-нибудь сказки Бидля, недовольно морщит нос, ощущая прохладные поцелуи сквозняка. Свитер, связанный матерью, неприятно колет, но Уизли плевать: она носит его с таким головокружительным упрямством, что даже Фред закатывает глаза.       Под веками все ещё пляшет обиженное лицо Гермионы, но Джинни отмахивается от вспыхнувшего воспоминания, как от насекомого. Что за мода на дурацкие вопросы? Неужели после всего, что они пережили вместе, она все ещё сомневается в их дружбе, и позволяет себе дуться, словно ей пять? Да какого Мерлина?! В её голове опять зазвучал голос проклятой мамаши, что шепчет ей о том, что её все бросят? Или, быть может, к ней теперь присоединилась и Блэк? И теперь они хором поют о её никчёмности, пока Гермиона упивается жалостью к самой себе и тонет в соплях. Как обычно. Когда она уже возьмёт себя в руки?       — Тоскуешь по временам вашей светлой дружбы с Грейнджер?       Даже не оборачиваясь, Джинни знает, кому принадлежит этот голос. Паркинсон. Даже от мысленного звучания её фамилии в голове хочется сморщиться, будто она съела отвратительно жёлтый лимон вместе с кожурой.       — Лучше, — бросает она через плечо. — По тем временам, когда ты не подходила ко мне в школьных коридорах с таким видом, будто у нас парные татуировки.       — Думаешь, что парные татуировки — хорошая идея? — острый подбородок, взявшийся из ниоткуда, больно давит на плечо. — Боюсь, у меня наступит климакс, когда Гермиона согласится на знак бесконечности на запястье.       Джиневра закатывает глаза. Для неё Паркинсон похожа на экзотического неизученного зверя. Неизученного, но до чёртиков бесящего зверя.       — Чего тебе?       — Уже не могу спросить, как дела?       Уизли резко оборачивается, встречаясь с тёмным насмешливым взглядом. Костяшки горят от желания заехать по лицу напротив, но она искренне пытается сдержаться. Словно проверяя её на выдержку, школьный коридор пустеет: остаются они вдвоём да ботан с Когтеврана, отказывающийся принимать тот факт, что в мире существует что-то кроме учебника Нумерологии.       — Не думала, что мы закадычные подружки, — холодно произносит Джинни. Пэнси ничего не говорит, просто смотрит на неё так же, как покупатель смотрит на испещренную яркими огнями витрину — с лёгким интересом и просыпающимся желанием купить. – Или что-то поменялось?       — Мы обе общаемся с Грейнджер, — объясняет Паркинсон, словно маленькому ребёнку.       — И? Я теперь обязана пить чай по воскресеньям с её матерью?       Паркинсон хмыкает, скрещивая руки на груди. Смотрит на неё из-под отросшей чёлки. У Джинни появляется инстинктивное желание поправить ей волосы — неприязнь Молли к подобным стрижкам, похоже, передалась ей по наследству.       — Ну, она же с твоей пьёт, — звучит ласковый ответ.       — Никто не тащил её в Нору силой.       — Я и не сомневаюсь, дорогая.       От этого “дорогая” хочется выцарапать ей глаза. Надо же, хоть раз захочешь провести несколько минут в одиночестве, так находится сволочь, которая перегрызает последний виток надежды на твоих глазах. Глаза скользят по фигуре Паркинсон: стройная, с длинными ногами, идеальным размером груди, хоть бери и фотографируй на обложку какой-нибудь рекламы мётел, где используют полуголых девиц для большей конверсии.       — На сегодня разговор исчерпан, — раздраженно бросает Джинни, выдвигаясь вперёд и толкая её плечом, тут же чертыхается сквозь зубы. Пэнси ухватывает её за локоть так сильно, что звёзды вспыхивают под веками. – Да что, блять, с тобой такое?       — Вы поссорились с Грейнджер из-за Блэк?       — Какая, нахер, Блэк! — Джинни выворачивается из ослабевшей хватки и, тяжело дыша, поворачивается к Паркинсон лицом. Последняя напряжена: брови сведены на переносице, губы поджаты. — Да причём тут она вообще? Интересно, что случилось — шуруй к Грейнджер и спрашивай у неё, понятно? А ко мне больше не подходи! — рявкает Уизли, дёргано поправляя мамин любимый свитер. В один момент ей кажется, что он сговорился с Пэнси: все ощущения обостряются, и неприятные иголочки, впивающиеся в кожу, становятся раскалённым железом. Она распрямляет плечи, ощущая себя так, будто трётся о гвозди.       — Не знала, что вы теперь обращаетесь друг к другу по фамилии.       Джинни застывает на полуслове. Эта реплика бьёт её наотмашь: “Грейнджер” звенит у неё в ушах, отдаваясь эхом во всей черепной коробке. Солнечное сплетение неприятно стягивает. Тело, сгруппировавшись, будто реагирует на удар — и всё внутри больно сжимается.       — Это не твоё дело, — сухо.       Паркинсон же всё понимает: и что это не её дело, и то, что она права, и что слова попали точно в цель. Порой Уизли думает, что это просто херова её суперспособность. Проводить исследование, что доставляет боль глубже, сильнее.       И порой она чувствует себя её подопытным кроликом.       — У меня тренировка, — зачем-то говорит Джинни. — Мне нужно идти.       — Я знаю, — снисходительная улыбка трогает губы напротив. — Весь Хогвартс гудит о предстоящем матче.       Джинни вскидывает на неё взгляд, который, как ей хочется, должен испепелить решимость Паркинсон в пыль. Но вместо этого последняя отстраняется и просто говорит:       — Удачи.       Джинни чуть было не ляпает “взаимно”, но вовремя сдерживается. В глубине души она надеется, что тот взгляд, которым она сейчас провожает Пэнси, отдаётся ей зудом между лопаток. Вернее, не надеется.       Хочет.